Red.

Это же просто жуткая грязь, неужели, ты не чувствуешь кожей? И похоже, Буковски писал про нас, а может…

Прошел месяц или два. Или, может, вся моя жизнь тогда. Мы почему-то были вместе, но я все еще не знаю кто он. Я потерял счет времени, потому что дни стали похожи один на другой, как капли спермы на наших простынях — одинаково липкие, одинаково бессмысленные, одинаково не имеющие смысла выяснять чьи. Парень из бара переехал ко мне. Не знаю, как это случилось. Просто в один из вечеров он не ушел, а на утро его зубная щетка уже стояла в моём стакане. Уже наша квартира — съемная, конура в районе, где по ночам стреляют, а днем торгуют дурью прямо под окнами, превратилась в помойку. Но не в ту помойку, куда выносят мусор, а в ту, где мусор живет, дышит и размножается. Мы жили по закону рок звезд, и нам было насрать, что вокруг нас, главное, что было внутри нас. Пустые бутылки из-под выпитого нами вискаря, выстроились в ряд на подоконнике. Окурки плавали в банках, валялись по полу, прилипали к подошвам. Грязные тарелки, кружки, мелкий мусор. Одежда — моя, его, наша, лежала кучами по углам, и иногда по ночам мне казалось, что эти кучи шевелятся. Мне нравилось. Все эти месяцы мы не знакомились с друг другом, мы знакомили друг друга с миром разврата, низменных наслаждений и примитивной бытовухи. Всё это когда-нибудь кончится. Или он уйдёт, или я сдохну. Но пока мы здесь, пока мы живы, я буду запоминать каждую секунду. Чтобы потом, когда останусь один, было что вспоминать. Или от чего выворачивать кишки. Джерард лежал на диване, закинув ноги в красных носках на подлокотник. В зубах сигарета, пепел сыплется прямо на пол, ему плевать, да и мне тоже. В руке — книга Буковского «Женщины». Он читал вслух: — «Любовь — это просто грязь, оседающая на коже…» — Заебал, — сказал я. Я лежал на кровати в соседней комнате, но стены здесь такие тонкие, что слышно всё и всех. Ни мне, ни соседям не нравился Буковски. Иногда он цитировал стихи так, будто они были его кровью. Я не спрашивал, откуда он их знает. Может, школа, может, тюрьма, может, мать учила. Какая мне разница? Главное, чтобы он заткнулся. — Что? — отозвался он. — Говорю, заебал со своим Буковски. Читай про себя. — Но это же про нас, Фрэнки. — Он появился в дверном проеме, красный, как пожарный гидрант, тощий, как смерть, красивый, как маковое поле. — Слышишь? Это же просто жуткая грязь, неужели ты не чувствуешь кожей? — Чувствую, — сказал я. — Поэтому и живу тут с тобой, а не с кем-то нормальным. Он усмехнулся, бросил книгу на пол, подошел и сел сверху, оседлав мои бедра. — Мы персонажи графомана, — прошептал он мне в губы. — Который у классиков ворует сюжеты. — Иди на хуй. — Ты же этого хочешь? Я хотел. Я всегда этого хотел. От первого вдоха до последнего выдоха, чтобы ты был постоянно голый, я хочу, чтобы ты ещё громче кричал, запивай мою сперму колой, и мы снова начнём сначала... Потому что, когда мы внутри друг друга, когда его кожа прижата к моей, когда мы дышим одним дыханием и потеем одной липкой ненавистью друг к другу, — мир снаружи перестает существовать. Нет долгов, нет звонков от матери, нет мыслей о том, что мне двадцать с чем-то, а я никто. Я перевернул его, вдавил лицом в подушку. Он засмеялся — этот его смех, от которого у меня до сих пор встает, как у подростка при виде пол сиськи матери. — Только люди и только дельфины знают, зачем заниматься сексом, — продекламировал он в подушку. — Заткнись, — огрызнулся я. — Заткнись или я тебя сейчас ударю. — Ударь. И трахни. И я трахнул. Я входил в него, а он выгибался навстречу, кусал подушку, царапал простыни, и я чувствовал, как его тело дрожит подо мной. Я наклонился, впился зубами в его лопатку — так, чтобы осталось воспоминание. Чтобы завтра он смотрел на этот синяк в зеркале и вспоминал меня. Всегда меня. — Царапай, — шепнул ему на ухо. — Царапай меня в ответ. Он завел руку назад и впился ногтями в мою спину. Боль прошла по позвоночнику, ударила в затылок, и я кончил, уткнувшись лицом ему в шею. Я перекатился на спину и уставился в потолок. — Дай спрятать своё одиночество в твоём влажном влагалище, — тихо сказал он, цитируя свою херню снова. — У меня нет влагалища, идиот. — А какая разница? Смысл тот же. Я промолчал. Мы не умели говорить. Мы умели только трахаться, пить, употреблять и ненавидеть мир, себя, окружающих. Иногда, посреди ночи, я просыпался и смотрел на него. Спал он красиво — как мертвый принц в гробу, неподвижно, тихо, с чуть приоткрытым ртом. Красные волосы на подушке, на щеке — след от складки простыни, под глазами чернота и звезды. Кто ты? Откуда ты взялся? Зачем ты здесь? Зачем остался? А потом он открывал глаза и смотрел на меня в ответ, и в этом взгляде, читался только голод. Как у домашнего кота, который знает, что его покормят сейчас же, но все равно готово укусить, если его потрогать, когда он того не хочет. — Давай еще, — говорил он сонно. — Ты ненасытная тварь, Джерард. — Твоя тварь. И мы начинали снова. Пока мы были самые родные, пока мы были самые близкие... Днем мы пили. Вечером тоже пили. Да мы всегда, блять, пили. Иногда между приемами алкоголя вставляли — кокс, меф, амф, всё, что мог найти мой дилер, лысый мужик по кличке Джин, который торговал, прямо из ларька, с едой у моего дома. — Дай мне ещё кокаина, — просил Джерард, сидя на полу, прислонившись спиной к батарее. — И налей мне немного виски. — Руки есть — сам налей. — Но у тебя получается лучше. Я наливал. Мы нюхали. Мы трахались. Мир становился нужным, мы — родными, музыка — громче, мысли — быстрее, а потом быстрее становилось сердце, и я начинал бояться, что оно не выдержит. Но оно выдерживало. Оно всегда выдерживало. В эти моменты Джерард казался мне самым родным человеком на земле. А потом накатывала волна — и меня выворачивало наизнанку. Я смотрел на него и видел пустоту, которую пытаюсь заполнить его же телом. И это было самое ужасное ощущение. — Ты чего? — спрашивал он, замечая мой взгляд. — Ничего. — Не пизди. — Думаю о том, что я всё ещё люблю другую. — Соврал я. — Кого? — Неважно. Тебя это не касается. — Меня не касается? — Он вставал, подходил, садился рядом, заглядывал в глаза. — Я трахаю тебя каждый день, я сплю в твоей постели, я жду, пока ты выйдешь из ванной, чтобы просто увидеть твою рожу, — и ты говоришь, что меня это не касается? — Именно это я и говорю. Он смотрел на меня долго. Потом он отворачивался, брал сигарету или наливал себе алкоголя, закуривал или пил, или нюхал. Все что угодно, чтобы сделать паузу. — Знаешь, — говорил он тихо, глядя в стену. — Есенин кровью писал последние строки. — И? Я подходил к нему, разворачивал к себе, сжимал его лицо ладонями и целовал. Чтобы только не слышать прямых цитат из книг, или его рассуждений о прочитанном. — Давай расцарапай мне спину, еще раз, — шептал я. — Так, чтобы достать до сердца. — Достать до сердца? — усмехался он. — У тебя его нет, Фрэнки. Там пустота. — Тогда заполни её. И он заполнял. Своими руками, своим ртом, своим телом. Мы снова трахались, пили, нюхали, и я забывал, что на самом деле я всё ещё люблю другую. Кого? Боль. После очередного секса, я спросил его в лоб: — Кто ты на самом деле? Он посмотрел на меня долго, потом усмехнулся: — Тот, кто согласился трахаться с тобой в туалете в первую встречу. Дальше сам думай. Я не стал думать. Я просто трахнул его ещё раз.

***

Однажды я проснулся среди ночи от того, что рядом было пусто. Джерард сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел в окно. Луна светила на него, делая красные волосы тёмно фиолетовыми. Я смотрел на его профиль, на то, как он курит, как медленно стряхивает пепел на пол. В том, как он сидел, было столько боли, что у меня внутри всё переворачивалось. Я хотел позвать его, но язык присох к нёбу. Потому что я ни хрена не знаю этого человека. Я знаю его запах, его вкус, его стоны. Я знаю, как он кончает, какой он под разными веществами, как злится. Но кто он на самом деле? Что у него в голове, когда он вот так сидит один и смотрит в никуда? Тогда я не задавал этих вопросов, я просто жил с ним. А он просидел так часами, потом возвращался в кровать и прижимался ко мне спиной, как ни в чём не бывало. Я запомнил это. Его согнутая спина, красные волосы, эти всхлипы. Я запомнил, чтобы потом, когда всё кончится, понять, что это было. Утром я проснулся и увидел, что Джерард снова сидел на подоконнике. Красная футболка, красные волосы, на фоне серого утра, он горел ярко. — Иди ко мне, — сказал он. Я встал сзади, обнял его тощее тело, уткнулся носом в макушку. Думал о увиденном ночью... — Смотри, — он кивнул на окно. — Что? — Ничего. Просто смотри. Я чувствовал, как бьется его сердце, или, может, это мое так отдавало в его спину. Почему я его полюбил? — Это же просто грязь, — тихо сказал он. — Неужели ты не чувствуешь это? — Чувствую. Поэтому и стою здесь с тобой, а не там, с нормальными людьми. — А есть нормальные люди? — Не знаю. Он затушил сигарету о подоконник и выбросил окурок в форточку. — Я, кажется, знаю, почему мы вместе, — сказал он, поворачиваясь ко мне лицом. — Почему? — Потому что мы оба уже умерли. Просто наши тела еще не поняли этого. — Тогда давай делать то, что делают мертвые, — сказал я. — И что делают мертвые? — Трахаются, пьют и ждут, когда их закопают. Мы уже мертвецы с утробы. Он улыбнулся. — Мы персонажи графомана, — сказал он. — Который у классиков ворует сюжеты. — Заткнись, Джи. Я подхватил его на руки и понес обратно в кровать. Мы трахались. Опять трахались. Мы пили. Опять пили. Нюхали. Опять нюхали. Да, и нам плевать. НАМ НАСРАТЬ! Потому что в эти моменты мы были достаточно не в себе, чтобы казаться себе живыми, хотя бы для друг друга. А потом он заснул, уткнувшись носом мне в подмышку, и я снова думал: что я тут делаю? Кто этот человек? Почему я не могу просто встать и уйти? Но я не вставал. Не уходил. «Любовь — это просто грязь, оседающая на коже. И когда ты пытаешься её смыть, оказывается, что вместе с грязью смываешь и себя». Так говорил Буковски. Я прижался к его горячей спине, обнял, зарылся лицом в красные волосы. — Ладно я, у меня нет выхода. Но ты почему такой нежный?