Часть 11
20 марта 2026 г., 21:40
«Вражда — это та же любовь, только с другим знаком»
Ночь опустилась на замок тяжелым бархатом, но в покоях Люцериса было душно от недавнего разговора. Люк уже успел снять камзол и расплести часть своих кос, готовясь к отдыху. На нем остались только свободные льняные брюки, подвязанные шнурком. Тихий скрежет камня о камень заставил его обернуться. Потайная дверь, скрытая за тяжелым гобеленом, медленно отворилась, и из темноты хода шагнул Эймонд. Его лицо было искажено смесью ярости и болезненного любопытства, а единственный глаз горел лихорадочным огнем. — Что это было за ужином? — выплюнул Эймонд, даже не потрудившись поприветствовать племянника. Он прошел в центр комнаты, сжимая кулаки. — Все эти сказки про Четырнадцати Огней и Баэлона... Ты что, Люцерис, теперь шпагоглотатель?! Решил окончательно опозорить нашу кровь своими замашками? Люк медленно выпрямился, не делая ни единой попытки прикрыться. Его худощавое, но жилистое тело в полумраке казалось отлитым из слоновой кости. Он спокойно посмотрел на дядю, и в его взгляде не было и тени смущения. — А для тебя это что-то меняет, Эймонд? — ровно спросил Люк, делая шаг навстречу. — Тебя так задели слова Баэлона? — Да ты... ты... — Эймонд захлебнулся словами, его грудь тяжело вздымалась. Он хотел выкрикнуть очередное оскорбление, напомнить про глаз, про долг, но слова застряли в горле, когда Люк внезапно сократил расстояние между ними. Прежде чем Эймонд успел среагировать, Люцерис одним молниеносным движением прижал его к стене, упираясь ладонями по обе стороны от головы дяди. Кожа Эймонда ощутила жар, исходящий от тела племянника, и этот жар был почти осязаемым. — Ты... — снова начал Эймонд, но его голос сорвался. — Что я? — прошептал Люк прямо ему в лицо. Его голос был низким и вибрирующим. — Тебя это так сильно задевает, дядя? Или волнует? Люцерис чуть подался вперед, так что их дыхание смешалось. Его пряди коснулись лица Эймонда, и тот почувствовал запах соли и драконьего пламени. Весь мир сузился до этого пространства между ними, где ярость и жажда признания переплелись в один тугой узел. Эймонд замер, его единственный глаз широко распахнулся. Он ожидал удара кинжалом, ожидал издевки, но не этой пугающей, интимной близости, от которой сердце в груди забилось как пойманная птица. — Ты слишком часто смотрел на меня, Эймонд, — добавил Люк, и его взгляд скользнул к губам дяди. — Может, пора признаться себе, что тебя злит не то, что я кого-то люблю, а то, что ты не можешь перестать думать об этом? Удар Эймонда был резким, злым и продиктованным не столько яростью, сколько обжигающим, невыносимым смущением. Кулак врезался Люку в скулу, заставив его голову дернуться в сторону. Но Люцерис, закаленный в схватках с тварями Валирии, даже не поморщился. Он лишь перехватил запястье дяди, и они сцепились, тяжело дыша и опрокидывая всё на своем пути. Потасовка была короткой, но ожесточенной. Они повалились на массивную кровать, сминая простыни и путаясь в собственных конечностях. Эймонд пытался вырваться, его единственный глаз горел диким, затравленным огнем, но Люк оказался пугающе сильнее. Используя свой вес и инерцию, он впечатал Эймонда в матрас, прижимая его руки к подушкам над головой. — Отпусти меня, бастард! — выдохнул Эймонд, его грудь ходила ходуном, а серебряные волосы разметались по лицу. Люк не ответил. Он смотрел сверху вниз, и его пряди щекотали кожу Эймонда, создавая завесу между ними и остальным миром. Взгляд Люцериса на мгновение замер на лице дяди, а затем он, не давая обоим времени опомниться, поцеловал его. Это не было нежностью. Это было столкновение двух штормов, долгожданный взрыв накопленного за годы яда и жажды. Наступила секунда ступора. Эймонд замер, его тело окаменело, а разум отказывался верить в происходящее. Губы Люка пахли солью и вином. И в это мгновение вся ненависть, все обиды и часы, проведенные за книгой в одиночестве, слились в один невыносимый порыв. Эймонд яростно ответил на поцелуй. Он высвободил одну руку и вцепился в плечо Люка, вонзая ногти в шрамы. Он целовал его так, словно хотел выпить саму душу племянника, содрать с него эту новую, холодную кожу и добраться до того мальчика, который когда-то лишил его глаза. — Ты... проклятый... — прошептал Эймонд в самые губы Люка и его голос сорвался на хрип. Люцерис замер над ним, удерживая его запястья, и в его взгляде мелькнула тень иронии, смешанной с неприкрытым вызовом. — Если я проклят, — прошептал Люк, и его голос вибрировал от напряжения, — Так оттолкни меня. Эймонд замер на мгновение, он чувствовал каждую линию шрамов на груди племянника, чувствовал жар, исходящий от него, и понимал, что вся его ненависть была лишь топливом для этого пожара. — Не сегодня, — выдохнул Эймонд прямо ему в губы, и в этом ответе было больше признания, чем в любой клятве. Он резко, почти болезненно притянул Люка к себе, заставляя того рухнуть на него всем весом. Их поцелуй возобновился с новой силой — это была битва, в которой никто не хотел сдаваться. Эймонд вплел пальцы в распущенные волосы Люка, оттягивая их назад, словно пытаясь подчинить себе этого чужого, повзрослевшего юношу. Люцерис резко оторвался от губ дяди и опустился ниже, впиваясь губами в напряженную шею. Это было больше похоже на укусы, чем на поцелуи — Люк оставлял метки, яростно заявляя свои права.. Эймонд выгнулся на простынях, из его груди вырвался глухой, надломленный рык. Он чувствовал острую боль и одновременно дикое, изнуряющее наслаждение. Руки Люка, грубые от рукоятей мечей. обжигали его кожу. — Ты... — выдохнул Эймонд, закидывая голову назад и подставляя шею под новые укусы. — Ты ответишь за это, племянник. — Я уже ответил, — пробормотал Люк, не прерывая своего занятия. — Я вернулся. И я не уйду, пока не выжгу в тебе всё, кроме памяти обо мне.***
Пока в покоях Люцериса стены впитывали тяжелое дыхание и яростный шепот двух принцев, за их пределами Красный Замок жил своей скрытой, суетливой жизнью. В тесных каморках для прислуги, где пахло дешевым элем и воском, этой ночью никто не спешил ложиться спать. Слуги, разливавшие вино и подносившие блюда на семейном ужине, наконец-то оказались в кругу «своих». Соблазн пересказать то, что они видели и слышали, пересиливал любой страх перед гневом Десницы. — Клянусь Семерыми, я своими ушами слышал! — шептал молодой поваренок, окруженный стайкой прачек и конюхов. — Принц Люцерис, тот, что с косами, прямо так и сказал деснице: «Я пошел в мира Лейнора». И про этих их богов заморских, Четырнадцать Огней, помянул. Говорит, им всё равно, мужчина перед ними или дева, лишь бы пламя в жилах горело! — А королева-то? — ахнула старая судомойка, всплеснув руками. — А королева сидела белее мела! — подхватил лакей, который убирал тарелки. — Но самое дивное не это. Видели бы вы, как на него этот волантийский капитан смотрел. А принц Люцерис — тот только на одноглазого нашего глядел. Да так глядел, что у меня по спине мороз пробежал. Словно они сейчас друг друга либо убьют, либо… ну, вы сами понимаете. По замку, словно пожар по сухой траве, поползли новые сплетни. Теперь к обсуждению «шлюшьего зеленого» добавились пикантные подробности о нравах принца. Люди с упоением пересказывали признание Баэлона о предложенном сердце и холодный отказ Люцериса. — Говорят, он ищет ровню себе по силе, — уверенно заявлял конюх, подмигивая приятелям. — А кто в этом замке сильнее одноглазого принца? Вот они и кружат друг вокруг друга, как два кота на крыше. К утру эти разговоры, пройдя через десятки уст, превратились в готовую легенду о «принце-отступнике», который не признает андальских законов любви. Гавань, затаив дыхание, ждала рассвета, не зная, что в одной из комнат два главных героя этих сплетен всё еще пытаются выжечь друг друга дотла, не заботясь о том, что скажет мир.***
Семейный завтрак проходил в гнетущем молчании, которое нарушалось лишь перезвоном серебряных ложек. Визерис, утомленный вчерашними спорами, вяло ковырял омлет, а Алисента сидела с прямой спиной, подчеркнуто не глядя в сторону пустующего места Люцериса. Люк вошел в зал последним. Он небрежно завязывал свои косы, а ворот его тонкой рубашки был расстегнут чуть сильнее обычного. Эймонд уже сидел напротив, сохраняя ледяное выражение лица, но его высокий воротник дублета казался подозрительно натянутым. Баэлон, сидевший рядом с матерью, лениво поднес кубок к губам, но внезапно замер. Его острый взгляд безошибочно выхватил багровую отметину на шее Люка, затем его взор метнулся к Эймонду, у которого из-под края воротника проглядывал точно такой же след. Тишина лопнула, когда Баэлон разразился коротким, искренним смешком. — О, — протянул он с издевательским торжеством. — Теперь я вижу, кузен, почему мои корабли и мое сердце показались тебе скучной безделицей. Мне действительно было нечего ловить. Визерис, не понимая причины веселья, поднял голову от тарелки. — О чем вы, Баэлон? Люк спокойно, не сводя взгляда с Эймонда, отложил салфетку. — Об этом, дедушка, — ровно произнес он и слегка наклонил голову, открывая всем присутствующим яркие, неоспоримые засосы на своей шее. Алисента вскрикнула, прикрывая рот ладонью. Её лицо стремительно наливалось пунцовым цветом, а пальцы судорожно вцепились в край стола. — Это... это немыслимо! В стенах Красного Замка! Позор! Такое бесстыдство... Сейра лениво откинулась на спинку стула, обмахиваясь веером. Её глаза сияли восторгом. — Дорогая, — пропела она, и в её голосе прорезался концентрированный яд. — Если вас так сильно смущают любовные метки, я, право, боюсь спросить, как именно были зачаты ваши собственные дети? Или это произошло в полной темноте и без единого касания? Алисента задохнулась от возмущения, но Сейра не дала ей вставить и слова. — В конце концов, в засосах нет ничего предосудительного. Это лишь знак того, что пламя нашло свое топливо. Такие метки стоит носить с гордостью, как доказательство того, что ты желанен. Алисента, резко обернулась к Сейре. Её глаза метали молнии, а голос сорвался на высокий, дрожащий тон: — Как вы смеете поучать меня морали, принцесса?! Ваши «нравы» стали притчей во языцех ещё до того, как вы сбежали в свои волантийские бордели! Вы развратили Люцериса и теперь пытаетесь внести эту скверну в мой дом! Это бесчестие, это... Эймонд, до этого сидевший неподвижно, медленно поднялся. Он не удостоил мать даже взглядом, словно её яростный монолог был лишь шумом ветра за окном. — Люк. — отрезал Эймонд, и его голос прозвучал как удар стали о камень. — Полетаем? Лицо Алисенты исказилось от немого шока, она смотрела на сына, не веря своим ушам. — Эймонд!? — выдохнула она, и в этом выкрике было всё: ужас, непонимание и крах её контроля над вторым сыном. — С удовольствием, дядя. — ответил Люк, и его голос был пугающе мягким. Они вышли из зала бок о бок, оставляя за собой звенящую тишину и поверженную в прах гордость королевы. Сейра проводила их взглядом, полным триумфа, и пригубила вино, смакуя каждую каплю этого утра. Алисента стояла, тяжело опираясь руками о край стола, её грудь бурно вздымалась под зеленым шелком. Она открыла рот, чтобы обрушить на уходящих всю мощь своего праведного гнева, но её прервал голос, прозвучавший неожиданно властно для немощного старика. — Алисента, успокойся. Визерис выпрямился в своем кресле, и в его выцветших глазах промелькнула сталь того самого короля, который когда-то вопреки всем советам выбрал себе жену по сердцу. Он обвел взглядом родственников и тяжело вздохнул. — Ни Люк, ни Эймонд не являются наследниками престола, — произнес Визерис, и его слова падали в тишину зала, как тяжелые камни в воду. — Они вольны в выборе партнеров. Алисента застыла, её лицо исказилось от шока. — Визерис!? — выдохнула она, не веря, что муж только что публично одобрил этот порочный союз. — Но это... это против законов богов и людей! Это безумие! Ваша Светлость, вы не можете позволить им... — Я могу позволить своей семье быть счастливой хотя бы в этом. — отрезал Визерис, поднимая руку, чтобы пресечь дальнейшие споры. Сейра за столом довольно прищурилась, обмениваясь коротким, полным понимания взглядом с Вэйгоном: король, уставший от интриг Отто и вечных молитв Алисенты, просто выбрал мир в семье. А в это время над Красным Замком раздался оглушительный рев. Вхагар и Арракс взмыли в небо, застилая солнце своими крыльями.
