Рисуя тебя

После того вечера, Хуа Чэн не стал делать вид, что ничего не произошло. Юноша на холсте теперь занимал слишком много места в мыслях. Он просыпался и почти сразу шел к нему, садился напротив мольберта и просто смотрел. Портрет уже был закончен. Дорисовывать больше ничего не требовалось, но Хуа Чэн все равно не мог отойти. Он все чаще просто сидел рядом и рассказывал все, что приходило в голову. О квартире, о том, что снова не выходил на улицу. О том, что чай опять остыл, пока он сидел напротив. О том, что сам уже не понимает, сходит ли он с ума? Мир за дверью квартиры все так же оставался где-то далеко. Хуа Чэн по-прежнему не отвечал на сообщения, не открывал почту и не брал трубку. Внешняя жизнь как будто остановилась, зато внутри квартиры появились новые эмоции. Порой ему казалось, что у юноши появляется улыбка. А на следующий день лицо снова становилось спокойным, будто ничего не было. Однажды вечером он долго сидел перед холстом с кружкой в руках и вдруг сказал: — Я даже не знаю, почему говорю с тобой об этом. Он немного помолчал, глядя в медовые глаза. Потом поставил кружку на пол и продолжил уже тише: — Наверное, потому что больше не с кем. Слова дались легче, чем он ожидал. — У меня мать погибла, — сказал Хуа Чэн и сам удивился, как просто это прозвучало вслух. — В автокатастрофе. Все случилось когда меня не было в стране. Мне позвонили уже после. Я даже не сразу понял, что мне говорят. Он смотрел прямо на портрет. — Потом были больница, бумаги, похороны, люди, которых я почти не помню. Все говорили что-то правильное. Держись. Время лечит. Я слушал, кивал, делал все, что нужно. А потом вернулся домой и как будто застрял. Хуа Чэн замолчал, провел ладонью по лицу и снова посмотрел на юношу. — Я не знаю, как это объяснить. Просто в какой-то момент все стало слишком тяжелым. Я как будто остался в том дне и дальше не пошел. Он криво усмехнулся. — Красиво звучит со стороны. На деле это просто похоже на болото. Портрет, конечно, молчал. Но Хуа Чэну уже не нужен был никакой ответ. — Я не был хорошим сыном, — сказал он после паузы. — Не то чтобы плохим. Просто… Вечно был занят, вечно говорил «потом», «завтра», «я перезвоню». А потом завтра закончилось. Он опустил взгляд на свои руки. — И я до сих пор не понимаю, что с этим делать. Как вообще люди после такого продолжают жить нормально. Хуа Чэн сидел, ссутулившись, и долго молчал. После этих слов стало легче, будто он наконец вытащил наружу то, что слишком долго носил в себе. На следующий день он снова сел перед мольбертом. Глаза на портрете смотрели прямо на него. Хуа Чэн нахмурился, потом привычно отмахнулся от этого ощущения и просто сказал: — Ну вот, теперь ты уже совсем меня пугаешь. Он хотел встать и сделать чай, но что-то в позе юноши заставило его остаться на месте. Правая рука на портрете. Еще вчера он точно помнил, что она лежала спокойно вдоль тела. Теперь же она словно ушла за спину. Хуа Чэн несколько секунд смотрел, не двигаясь. Потом подошел ближе. Ошибки быть не могло. Положение изменилось. Первой мыслью было, что он наконец окончательно тронулся. Он даже оглянулся на дверь, на кухню, на темное окно, будто хотел убедиться, что квартира осталась той же самой. Потом снова посмотрел на холст. — Нет, — тихо сказал он. — Этого точно не было. Он простоял так довольно долго, чувствуя неприятный холодок по спине. Ему хотелось убедить себя, что просто память подводит. Что он просто не запомнил точную позу. Но он слишком хорошо знал эту работу. Через какое-то время он ушел на кухню, почти насильно заставил себя налить чай и вернулся обратно. Когда Хуа Чэн снова поднял взгляд на холст, рука юноши уже не была пустой. В ней был белый цветок. Небольшой, с тонким стеблем. Юноша будто протягивал вперед. Хуа Чэн застыл с кружкой в руке. Сначала он подумал, что ему сейчас станет плохо. Потом, что действительно сходит с ума. Потом просто поставил кружку на стол и сел напротив мольберта. — Ты издеваешься надо мной? — спросил он хрипло. Ответа не было. Перед ним оставался тот же самый юноша с медовыми глазами и спокойным лицом. Только теперь в его руке был белый цветок, и от этого весь портрет почему-то выглядел еще уютнее. Хуа Чэн долго сидел, потом устало выдохнул. — Ладно, — сказал он наконец. — Хорошо. Пусть будет так. С этого момента он перестал пытаться разобраться, нормально это или нет. Портрет постоянно менялся. Это было странно, и не укладывалось в голове. Но Хуа Чэн слишком устал бороться с этим. Гораздо легче оказалось просто принять, что теперь рядом с ним в квартире кто-то есть. После этого разговаривать стало еще проще. Хуа Чэн рассказывал про мать, про похороны, про то, как после ее смерти квартира стала казаться слишком большой и слишком пустой. Говорил, что не понимает, как жить дальше. Говорил, что ему стыдно за свою слабость. Иногда сидел молча, а потом вдруг начинал говорить снова. Однажды, глядя на портрет, он сказал: — Тебе здесь пусто. — Мысль пришла внезапно. Юноша на холсте стоял в неопределенном пространстве. Светлое лицо, спокойная одежда, цветок в руке и ничего вокруг. Хуа Чэн смотрел на него и тут же поднялся на ноги. Нашел чистый холст, поставил его рядом и долго думал, с чего начать. Потом взял карандаш и стал набрасывать интерьер. Начал вырисовывать гостинную. Он нарисовал у окна небольшой стол, нарисовал красивый чайный сервиз, вазу с цветами, открытую створку окна. За окном появилась сирень. Все это он делал в мягких персиковых и пастельных тонах, потому что именно такие цвета, как ему казалось, подходили юноше лучше всего. Работа пошла быстро. Хуа Чэн давно не рисовал интерьер с таким воодушевлением. А здесь он вдруг сам не заметил, как увлекся. К вечеру комната была закончена. Он не стал ничего добавлять. Только переставил холст с комнатой чуть ближе к портрету и сказал: — Вот. Так уже лучше. Наутро он сразу пошел в рабочую зону. Оба холста стояли на месте. Сначала Хуа Чэн посмотрел на холст с портретом. Секунду Хуа Чэн просто смотрел, не понимая, что именно видит. Потом резко подошел ближе. На первом холсте остался только светлый фон, в котором еще угадывалась его вчерашняя фигура, но самого юноши там больше не было. Хуа Чэн резко обернулся ко второму холсту. Юноша был там. Он стоял в нарисованной комнате, у окна, чуть повернувшись, с тем же белым цветком в руке. Свет из открытой створки ложился на его лицо и плечо. За спиной темнела сирень. Чайный сервиз стоял на столе перед ним, и вся сцена теперь выглядела так, будто он всегда был частью этой комнаты. Хуа Чэн долго не двигался. Он даже не сразу понял, что перестал дышать. — Нет, — голос прозвучал слабо. Он перевел взгляд на первый холст, потом снова на второй. Несколько раз подряд, будто проверял, не обманывают ли его глаза. Хуа Чэн медленно опустился на табурет. Сначала ему показалось, что сейчас его накроет паника от этой чертовщины. Но вместо того, что бы записываться к психотерапевту, он просто принял то, что случилось.