Рисуя тебя

Первые часы он еще по привычке думал, что есть нормальное объяснение этому явлению. Но к вечеру понял, что нет. Хуа Чэн слишком устал бороться с тем, что уже происходило у него на глазах. Если крыша и правда поехала, то спорить с этим было поздно. На следующий день он просто сказал портрету: — Ладно. Будем считать, что так и было. После этого ему стало даже легче. Юноша больше не стоял в пустоте. Теперь у него была светлая комната. Он выглядел там спокойно и естественно, что Хуа Чэну почти сразу пришла новая мысль. Одной комнаты мало. Если юноша теперь живет у него на холстах, значит, ему нужно больше места. Хуа Чэн долго не раздумывал. В тот же день он нашел еще несколько чистых холстов, расставил их по квартире и взялся за работу. Первой он решил сделать спальню. Но не свою, а ту, которая подошла бы этому юноше. Он поставил холст у стены в своей спальне и начал с кровати. Широкое и высокое изголовье, мягкие подушки и тяжелое красное одеяло. Потом добавил шторы, теплый свет, темное дерево, глубокие бордовые и винные оттенки. Эта комната получалась совсем не такой, как предыдущая. — Ммм, интересно, тебе и это понравится? — пробормотал Хуа Чэн себе под нос и продолжил писать. Следующим холстом стала веранда. Ее он поставил на кухне. Он нарисовал небольшой столик, легкие стулья, решетку с вьющимися растениями, мягкий свет, зелень и сад за перилами. Работа снова затянула его с головой. Хуа Чэн теперь почти все время проводил в движении между холстами. Утром первым делом смотрел, где находится юноша, потом подолгу работал над новой комнатой. Ему нравилось расставлять вещи, выбирать цвета, думать о том, где юноше будет лучше. Это было странно, но именно так и было. Потом пришла очередь библиотеки. Этот холст он поставил рядом с уже готовой светлой комнатой. Думал недолго, потому что идея пришла сама. Юноша, каким Хуа Чэн его видел, слишком хорошо вписывался в книги. Поэтому библиотека родилась почти без усилий. Высокие стеллажи до потолка, темное дерево, мягкий свет, кресло у окна, низкий столик, несколько раскрытых книг. Хуа Чэн долго подбирал цвет для этой комнаты и в итоге сделал ее не яркой. Много бежевого, кремового, коричневого, немного мягкой зелени в тени, свет от окна и пыльный золотистый воздух. Когда он закончил библиотеку и на следующее утро пришел в арт-зону посмотреть, юноша был уже там, в библиотеке. Он стоял у одного из стеллажей, чуть повернув голову, будто рассматривал корешки книг. Хуа Чэн тогда долго смотрел на него молча, а потом тихо сказал: — Вот, значит, где тебе нравится. С этого дня он несколько раз видел его именно на этом холсте. Иногда юноша сидел в кресле. Иногда стоял у полок. Один раз будто бы даже держал книгу в руках, хотя Хуа Чэн был уверен, что не рисовал ее. После этого он окончательно решил, что перед ним не просто красивый образ, а явно утонченный и начитанный юноша. — Ну конечно, — сказал он однажды, глядя, как тот снова оказался в библиотеке. — Теперь я знаю, где тебя искать первым делом. Самым странным было то, как быстро все это стало частью жизни. Иногда Хуа Чэн ловил себя на том, что уже думает о нем не как о портрете, а как о ком-то, кто действительно живет рядом. Однажды вечером Хуа Чэн долго работал над библиотекой, после ушел в душ. Горячая вода немного сняла напряжение в плечах. Он почти все время провел за холстом, поправляя мелочи, добавляя свет, думая, что еще можно было бы дорисовать. Когда он наконец выключил воду, вытер длинные, черные волосы полотенцем. Он прошел по коридору, не думая ни о чем особенном, и толкнул дверь спальни. Сначала взгляд зацепился просто за красный холст. Юноша был там. Он лежал на большой кровати под красным одеялом, с закрытыми глазами, будто спал. Одна рука лежала поверх покрывала. — Вот как, — тихо сказал Хуа Чэн. Хуа Чэн медленно сел на край своей кровати, не отводя взгляда от холста. В комнате стало как будто теплее. Он провел ладонью по влажным после душа волосам и снова посмотрел на юношу. Он еще долго сидел в полутьме, глядя на холст и чувствуя, как в паху поднимается знакомое, тяжелое напряжение. Но отвести взгляд не получалось. Вернуться к обычным мыслям — тоже. Когда Хуа Чэн наконец лег, сон долго не приходил. Перед глазами все еще стояла эта картина: красное одеяло, закрытые глаза, темные волосы на подушке, спокойное лицо. Он несколько раз переворачивался, закрывал глаза, снова открывал, но ничего не помогало. Хуа Чэн не сразу понял, что спит. Сначала был просто провал в темноту, а потом он моргнул и вокруг него возникла комната. Он стоял посреди спальни, которую сам нарисовал. Тяжелое красное одеяло на кровати, темное дерево, глубокие бордовые тени в углах. Только теперь здесь пахло не краской, а чем-то чуть сладким, может быть, деревом, может быть, тем самым юношей, который сидел на краю кровати и смотрел на него. Он был таким же, как на портрете. Те же спокойные глаза, мягкие пряди у висков, те же губы. Но теперь он дышал. Грудь под тонкой тканью сорочки медленно поднималась и опускалась. Хуа Чэн не двигался. Боялся, что сейчас моргнет, и снова окажется в пустой квартире перед холстом. Но юноша поднялся первым. Он встал с кровати, сделал шаг, и подошел почти вплотную. Хуа Чэн смотрел на него сверху вниз, вблизи тот оказался чуть ниже, чем казался на холсте. — Ты... — начал Хуа Чэн, но договорить не успел. Юноша привстал на носках и поцеловал его. Хуа Чэн замер, чувствуя, как по позвоночнику пробегает дрожь. Это было совсем не похоже на то, что он представлял. Это было лучше. Он не отстранился, а наоборот, его рука сама поднялась, легла на талию юноши, притянула ближе. Тот удивленно выдохнул в поцелуй, будто сам не ожидал, что это произойдет. Губы раскрылись шире, язык скользнул по нижней губе Хуа Чэна. Тот же глухо застонал. Он прижал юношу спиной к стене. Ладони легли на бедра, сжали, приподнимая. Юноша ахнул, запрокидывая голову, открывая длинную шею. — Можно мне?.. — выдохнул Хуа Чэн куда-то в уголок его губ. Вместо ответа юноша снова поцеловал его. Горячо, жадно, кусая нижнюю губу, втягивая воздух между поцелуями. Пальцы запутались в длинных черных волосах Хуа Чэна, потянули, заставляя запрокинуть голову, и это было так неожиданно и так хорошо, что Хуа Чэн зарычал. Он рванул ткань на бедрах юноши, та послушно разошлась в руках. Под ней была горячая, гладкая, дрожащая от каждого прикосновения кожа. — Ах... — выдохнул юноша, когда ладонь Хуа Чэна скользнула между ног. Хуа Чэн целовал его шею, ключицы, ямочку под кадыком, пока пальцы исследовали тело. Юноша выгибался в его руках, учащенно дышал, срываясь на полувсхлипы. — Хааа... — сорвалось с губ юноши, когда первый палец вошел внутрь. — Тихо, тихо... — выдохнул Хуа Чэн ему в губы. — Сейчас пройдет... Он двигал пальцем медленно, осторожно, чувствуя, как жаркое тело постепенно расслабляется, принимает и раскрывается ему. Юноша кусал губы, но стоны все равно прорывались, от которых у Хуа Чэна темнело в глазах. — М-мм... — протянул тот, когда добавился второй палец. — Еще... — Хочешь еще? — усмехнулся Хуа Чэн хрипло, целуя мокрые от пота виски. Он медленно растягивал, слушая, как меняется дыхание юноши: от коротких всхлипов до глубоких стонов. — Войди... — выдохнул юноша ему в губы. — Пожалуйста... Хааа... уже можно... Хуа Чэн вытащил пальцы и тут же толкнулся внутрь, сразу на всю длину, глубоким движением. Они застонали вместе. — Хааа... да... — выдохнул юноша, когда Хуа Чэн начал двигаться. — Да... еще... Хуа Чэн целовал его, не переставая. В уголок губ, в скулу, в закрытые веки, в мокрые от слез или пота ресницы. Двигался глубоко, сильно, прижимая податливое тело к стене, чувствуя, как ноги юноши обвивают его талию, притягивая еще ближе. — М-мм... ах... — стонал юноша в такт движениям. — Хааа... да... Юноша, кусая губы, кончил первым, выгибаясь дугой, вжимаясь в стену спиной, а в Хуа Чэна грудью, срываясь на протяжный, высокий стон. Это стало последней каплей. Хуа Чэн кончил следом, утыкаясь лицом в его плечо, чувствуя, как тело сотрясает крупная дрожь, как пульсирует внутри, как юноша сжимается вокруг него в сладкой судороге. Хуа Чэн поднял голову, чтобы посмотреть в его лицо, поцеловать мокрые губы... И проснулся. В спальне было темно. Шторы задернуты. Пахло только им одним. Сердце колотилось где-то в горле. Хуа Чэн сел на кровати, провел ладонью по лицу, пытаясь прийти в себя. Дыхание никак не успокаивалось. В паху все было влажно. Он поднял глаза на холст. Юноша был там. Но не лежал с закрытыми глазами, как вечером. Он сидел на той самой кровати, которую Хуа Чэн для него нарисовал. Красное одеяло сползло на бедра, оставляя торс обнаженным. Тонкие ключицы, изгиб плеча, нежные розовые соски, и румянец на щеках. Хуа Чэн замер. В комнате было тихо. Только его собственное сердце колотилось где-то в ушах. Он медленно выдохнул и прошептал в тишину: — Это был просто сон... да?