Апостол

Аллан Нойз просыпался всегда в одно и то же время — за час до рассвета. Будильник был не нужен, внутренние часы работали как швейцарский хронометр: четыре тридцать утра, зима или лето, север или юг — без разницы. Первые несколько секунд после пробуждения были самыми тяжелыми. Мозг еще не включился, защитные механизмы не сработали, и в эти краткие мгновения Аллан снова был просто человеком, который помнил сны. Сны всегда были об одном — о медовых глазах, о длинных черных волосах, о смехе, который он не слышал двадцать лет. А потом реальность врезалась в сознание, как пуля: Его нет. Он садился на кровати, проводил рукой по лицу, стирая остатки сна и вместе с ними — остатки надежды. Вставал. Босыми ногами на холодный пол, если повезло снять нормальное жилье, или на землю, если ночевка была в лесу. Подходил к окну, смотрел на серый рассвет. И начинался день. Гигиена занимала минимум времени. Умыться холодной водой, почистить зубы, побриться — если было настроение. Чаще он оставлял щетину, потому что так было быстрее, а еще потому что в какой-то момент поймал себя на мысли, что щетина ему идет. Завтрак — растворимый кофе, заваренный кипятком из термоса. Аллан не был гурманом, еда давно перестала быть удовольствием и стала просто топливом. Иногда, если выдавался спокойный день, он мог позволить себе зайти в забегаловку и съесть нормальный горячий обед, но чаще всего он жевал на ходу, проверяя оружие. Проверка оружия была ритуалом, почти медитацией. Аллан раскладывал на столе или на траве два "глока" семнадцатой модели с серебряными пулями, арбалет с запасом осиновых болтов, несколько ножей — серебряных и стальных, осиновые колья, запасные обоймы, святую воду в небольших фляжках. Он чистил, смазывал, проверял механизмы, и в этом процессе было что-то успокаивающее. Руки заняты, голова отключается. Можно не думать. К восьми утра он уже был в движении. Если была наводка на гнездо — выдвигался на разведку. Если нет — шел по своим каналам, собирал информацию. Аллан умел разговаривать с людьми — когда нужно, жестко, когда нужно, мягко. Двадцать лет опыта научили его находить подход к кому угодно. Днем он почти не охотился. Вампиры спали, и это время он использовал для подготовки, для перемещений, для сбора данных. Иногда тренировался — поддерживал форму, отрабатывал удары, стрелял по бутылкам. Иногда просто сидел в каком-нибудь баре, пил черный кофе и смотрел на людей. Обычных людей, которые жили обычной жизнью, не знали о том, что творится в темноте, и никогда не узнают. Аллан им не завидовал. Он просто смотрел. Ближе к вечеру начиналась основная работа. С заходом солнца он выходил на охоту. Это могла быть слежка за подозрительным особняком, засада в подворотне, прочесывание кладбищ или заброшенных зданий. Иногда охота была быстрой — вышел, выследил, убил, вернулся. Иногда затягивалась на несколько дней. Иногда приходилось вступать в бой, и тогда решали секунды, реакция, точность. Аллан был хорош. Он выживал последние двадцать лет не потому, что ему везло, а потому, что был лучшим. Иногда у него появлялись напарники. Роб был не первым и, наверное, не последним. Аллан не привязывался — точнее, запрещал себе привязываться. Потому что каждый, к кому он приближался, мог умереть. Он научился держать дистанцию, быть командиром, но не другом. Роб, этот навязчивый блондинистый болван, как-то пробил эту броню, но до конца Аллан так и не открылся. Только когда напивался, позволял себе говорить о прошлом, да и то урывками, обрывками, намеками. Дерек появился случайно. Пацан, который набился в протеже с упорством, достойным лучшего применения. Аллан гнал его, но мальчишка возвращался снова и снова, голодный, ободранный, но с горящими глазами. В какой-то момент Аллан махнул рукой. Пусть таскает патроны. Авось, выживет. Авось, не повторит его судьбу. Он никогда не думал о будущем. Будущее было расплывчатым, ненужным, пустым. Было только настоящее: охота, смерть, виски, воспоминания. Иногда он ловил себя на мысли, что хочет умереть в бою. Не специально, просто чтобы закончилось. Но что-то держало. Может быть, привычка. Может быть, надежда, которую он сам в себе убил, но которая все равно теплилась где-то глубоко внутри. Вечер застал их в придорожном трактире, каких по окраинам Франции тысячи — прокуренные стены, липкие столы, дешёвое пойло и обязательная компания местных алкашей, косящихся на чужаков с плохо скрываемой неприязнью. Роб сидел у окна, вытянув длинные ноги под столом. Ему было под сорок, может, чуть меньше — возраст в его профессии определялся не годами, а количеством шрамов и умением вовремя убирать руку с оружия. Жёсткие светлые волосы вечно падали на глаза, и он то и дело откидывал их назад привычным движением. Крупный, широкоплечий, с руками, которые могли и арбалет взвести, и на гитаре сыграть что-то дурацкое, чтобы выбесить Аллана. Типичный наёмник, каких полно в — если бы не глаза. Серые, как у командира, как он кликал Нойза, только у Роба они были проще, без той ледяной глубины, что заставляла людей отводить взгляд. Дерек напротив него казался почти ребёнком — худой, с острыми локтями и вечно спутанными тёмными вихрами. Ему бы в школу ходить да за девчонками бегать, а он сидел в трактире с мужиками, которые убивают нечисть за деньги, и старался держать спину прямо, чтобы никто не догадался, как ему страшно. Глаза у него были карие, большие, навыкате — такие глаза бывают у щенков, которых только что взяли из приюта. — А вы давно с ним? — Года три. Сменил трёх напарников до меня. Никто не приживался, — Роб хмыкнул. — Я, видать, самый живучий. Дерек помолчал, крутя в пальцах пустую кружку. Потом поднял глаза на Роба — в них горело знакомое всем новичкам любопытство, смешанное с благоговейным ужасом. — А что с ним случилось? Ну... почему он такой? — Какой? — Ну, — Дерек замялся, подбирая слова, — злой. Мрачный. Словно внутри у него всё горит, только наружу не выходит. И вампиров он... вы видели, как он на них смотрит? Будто личное что-то. Роб вздохнул. За три года он наслушался обрывков, намёков, пьяных обмолвок — никогда полной истории, но достаточно, чтобы сложить примерную картину. — Было что-то двадцать лет назад, — сказал он негромко. — Я точных деталей не знаю, командир не из тех, кто душу выворачивает. Но кто-то умер. Кто-то очень близкий. И умер от вампиров. С тех пор он их и ненавидит больше любой другой нечисти. Дерек округлил глаза. — И что случилось? — Не знаю, пацан. И знать не хочу. Это его прошлое, не наше. Наше дело — прикрывать спину. Они замолчали. В трактире гомонили мужики, где-то за стеной баба ругалась с трактирщиком, пахло жареным луком и потом. Обычный вечер в обычной дыре. — А он ничего, — вдруг сказал Дерек задумчиво. — Командир. Я сначала боялся, а теперь привык. Он когда не злится, с ним даже нормально. Роб усмехнулся, глядя на мальчишку. Тот сидел, подперев щёку кулаком, и смотрел на лестницу с таким выражением, с каким обычно смотрят на старшего брата — или на отца, которого никогда не было. Наверху скрипнула дверь. Тяжёлые шаги на лестнице — командир спускался. Роб и Дерек синхронно выпрямились, принимая обычный вид. Аллан появился в проёме, окинул зал привычным равнодушным взглядом серых глаз, заметил их, кивнул. За спиной у него висел арбалет, а потрепанная кожаная куртка будто рассказывала обо всех его походах своими царапинами, темные волны, тронутые благородной сединой, — не от возраста, нет, ему всего сорок, — падали на лоб, а сам он потирал переносицу, будто не спал третьи сутки. — Чего вылупились? — голос низкий, с хрипотцой. — Жрать давайте, завтра тяжелый день. Выступаем на рассвете, наводка на гнездо упырей в Тулузе. Роб проводил его взглядом и хмыкнул: — А ведь хорош, сукин сын. Сам знает, гад.