Апостол

Рассвет застал их на въезде в Тулузу — город, спавший под серым, как старый матрас, небом. Аллан вел машину, впившись руками в руль, Роб на пассажирском дрых, приоткрыв рот, и Дерек сзади смотрел на него с тихим ужасом — взрослый дядька, а храпит, как циркулярная пила. — Проснись и пой, — Аллан ткнул локтем в бок Роба, когда они въехали в нужный квартал. — Гнездо в старом ликеро-водочном заводе. Заброшен лет десять. Местные жаловались на шум по ночам и пропажу бродяг. Роб зевнул, хрустнул шеей, глянул в окно: — Заводик, значит. Пьют, суки, нашу же продукцию. — Дерек, арбалет наготове. За мной как тень. Роб — прикрываешь тыл, — Аллан заглушил мотор. Дерек кивнул, но побелел так, что веснушки проступили, как карта звездного неба. Завод встретил их запахом — кислым, сладковатым, тошнотворным. Забродившее зерно, крысиный помет и еще что-то, от чего ноздри сворачивались в трубочку. Металлическая лестница вела вниз, в подвал, где когда-то созревал коньяк, а теперь зрело другое пойло. — Твою мать, — выдохнул Роб, когда они спустились. — Это не гнездо, а блядский притон. Подвал был залит тусклым красным светом — кто-то подвесил китайские фонарики, и теперь помещение напоминало дешевый бордель с того света. Вдоль стен валялись матрасы, пятнистые, как леопарды после химиотерапии. На одном развалился тип в тельняшке и трениках — судя по бледной роже и капелькам крови на подбородке, упырь первой свежести. Рядом с ним бухала компания — девица с синими волосами и серьгой в носу, лысый детина в косухе, еще один — в очках и с книжкой, чёрт бы его побрал, Достоевского. — О, гости! — тельняшечник вскочил, скалясь пастью, где клыки торчали вкривь и вкось, как плохие заборы. — Мужики, вы по делу или как? У нас тут закрытая вечеринка. — Открытая, — Аллан шагнул вперед, доставая "глок" с серебром. Дальше все понеслось вразнос. Синеволосая девица взвизгнула и разлетелась туманом — серым, вонючим, как выхлоп старого камаза. Дым рванул к Робу, но тот плеснул наугад святой водой — туман зашипел, сжался, выплюнул обратно девицу, которая каталась по полу и орала благим матом, потому что святая вода жгла тварей похлеще кислоты. — Дерек, в сторону! — Аллан выстрелил в лысого, но тот ушел в тень — буквально стек по стене черной лужей и вынырнул уже за спиной у пацана, скалясь слюнявой пастью. Дерек взвизгнул — тонко, по-поросячьи, — но арбалет не выронил. Развернулся, нажал на спуск — болт вошел лысому прямо в плечо. Серебро, чистое серебро. Упыря скрутило, он забился в конвульсиях, разбрызгивая вокруг черную, как мазут, кровь. — Молоток! — рявкнул Роб, отпинывая от себя девицу, которая вцепилась ему в ногу зубами. — Ах ты мразь! Он приложил ей крестом по лбу — просто железным крестом, который носил на шее, без освящения, просто металл, но тварь взвыла так, будто ей засадили осиновый кол в самое сердце. Откатилась, забилась под матрас, шипя и подвывая. Тельняшечник оказался шустрее. Он обернулся летучей мышью — здоровенной, с кошку размером, — и кинулся на Аллана, целясь когтями в глаза. Аллан уклонился, но тварь успела пропороть щеку — от уха до подбородка, больно, мерзко, кровь залила шею. — Сука! — Аллан схватил тварь за крыло, рванул на себя, врезал об стену. Тварь обернулась обратно человеком, хрустнув костями, и Аллан, не давая опомниться, воткнул ей осиновый кол прямо в грудь. Тельняшечник дернулся и обмяк, рассыпаясь в прах — серый, как зола, с противным химическим запахом. — Командир, сзади! — заорал Дерек. Аллан развернулся. Тот, в очках, с книжкой, стоял в углу и гипнотизировал Роба — смотрел прямо в глаза, и Роб застыл, как вкопанный, с рукой, замершей на полпути к ножу. Глаза у Роба стали пустые, как у рыбы на прилавке. — Роб! — Аллан рванул к нему, но вампир-интеллигент повел рукой, и Аллана отбросило в сторону невидимой силой — твари умели не только в глаза смотреть, но и в голову лезть, если были старые. Этот был не старый, но настырный. Дерек не растерялся. Он выхватил флягу со святой водой, плеснул прямо в очкарика. Тот взвыл, отпуская контроль, и Роб очнулся — моргнул, тряхнул башкой, покрыл упыря трехэтажным матом, поминая всю его семью, достал нож и с размаху всадил очкарику в спину, прямо в сердце. — За Достоевского, урод, — выдохнул Роб, когда вампир рассыпался. В подвале вдруг стало тихо. Только шипела под матрасом синеволосая девица да капала с потолка какая-то дрянь. Аллан огляделся, вытер кровь с лица рукавом. Подошел к матрасу, откинул его — девица сжалась в комок, закрывая голову руками, тряслась мелкой дрожью. — Молодая совсем, — сказал Дерек тихо. — Может... — Нет, — Аллан достал пистолет. — Она уже пила кровь. Трупный запах от нее — за версту. Обратной дороги нет. Он выстрелил — раз, второй. Девица дернулась и затихла, рассыпаясь пеплом. Роб прислонился к стене, вытер пот со лба. Глянул на Аллана, на его распоротую щеку. — Зашивать надо, командир. А то рожа страшная будет. — Страшнее некуда, — Аллан сплюнул кровью. — Обыщите все. Могли быть жертвы. Дерек стоял, глядя на груду пепла, и губы у него тряслись. Он первый раз видел, как убивают не в бою, а просто — приговор. Молодую. Почти девчонку. — Привыкай, — Аллан прошел мимо, даже не глянув. — Они не люди. Уже нет. И никогда не будут. Дерек кивнул, сглотнул комок, пошел следом за Робом. — Ненавижу это говно, — сказал Роб в пустоту, уходя вглубь завода. Аллан промолчал. Он хотел перезарядить пистолет, как вдруг сверху донеслись шаги. Не торопливые. Вальяжные. Ленивые. Такие шаги бывают у тех, кто уверен, что мир принадлежит им по праву сильного, по праву старых клыков, по праву тех, кто давно перестал бояться смерти, потому что сам ее раздавал направо и налево. Шаги приближались. Сверху падал тусклый красный свет китайских фонариков, и тень легла на ступени — длинная, холеная, хищная. Человек спускался не спеша, насвистывая что-то старое, довоенное. Насвистывал так, будто зашел в собственную гостиную, а не в подвал, где только что перебили его стаю. — Э, пацаны, — голос ленивый, с хрипотцой, с той особенной интонацией, когда человек привык, что все вокруг должны подскакивать и бежать выполнять. — Вы чего там разорались? Я спать пытаюсь, а у вас тут война, мать вашу... Он спустился еще на три ступени и замер. Увидел Аллана. Увидел пистолет в руке Аллана. Увидел кучки пепла на полу. — Командир, — Роб шагнул к перилам, глянул вниз. — Аллан, там дальше чисто, но я слышу... И тут случилось то, чего никто не ждал. Вампир дернулся, услышав это слово. Не на звук выстрела, не на звон гильз — на слово. На обращение. — Командир? — переспросил он, и в голосе его вдруг прорезалось что-то новое. Не лень. Не наглость. Внимание. Острое, как осиновый кол. — Кого это ты командиром зовешь? Роб глянул на Аллана. Аллан — на вампира. И в эту секунду воздух в подвале стал плотным, как бетонная плита. — Нойз, — выдохнул вампир, всматриваясь в лицо Аллана. В серые глаза. В шрам на щеке, свежий, кровоточащий. В руки, сжимающие пистолет так, будто это продолжение тела. — Аллан Нойз. Это не было вопросом. Вампир дернулся и рванул вверх по лестнице — резко, нечеловечески быстро, размываясь в воздухе, превращаясь в тень, в туман, в ничто, лишь бы убраться отсюда, лишь бы не встречаться с этими серыми глазами. — Стоять! — рявкнул Роб, выбрасывая вперед руку с флягой святой воды. Туман зашипел, сжался, выплюнул обратно человеческую форму — и вампир, хрипя и матерясь, покатился вниз по ступеням, прямо под ноги Аллану. Аллан не дал ему подняться. Ногой — в грудь, пистолетом — в лицо, стволом между глаз. — Куда собрался, тварь? Вампир дергался под ним, как уж на сковородке, пытался уйти в тень, стать невесомым, раствориться — но Роб уже плеснул еще святой воды на него и достал распятие. — Не уйдешь, сука, — Роб спустился на пару ступеней, нависая сверху. Дерек стоял за его спиной, с арбалетом наизготовку, и руки у него тряслись мелкой дрожью. Аллан смотрел на вампира. Смотрел и чувствовал, как внутри закипает то, что он хоронил двадцать лет. То, что не вытравить ни виски, ни охотой, ни пулями. Потому что этот урод... этот урод с маленькими злыми глазами и шрамом через всю губу... Аллан его помнил. Не лицо — лица стерлись за двадцать лет. Но взгляд. Этот взгляд, каким твари смотрят на жертву — сытый, хищный, равнодушный. Этот взгляд Аллан видел тогда, в Париже, когда вбежал в особняк и увидел... — Ты был там, — сказал Аллан негромко. Не спросил. Утвердил. Вампир дернулся под его ногой, заскреб каблуками по бетону. — Не знаю, о чем ты, — затараторил он, давясь словами. — Я вообще не местный, я тут проездом, я... — Ты был там, — повторил Аллан, и голос его упал до шепота, от которого у Дерека наверху мурашки побежали по коже. — Двадцать лет назад. Париж. Особняк на Сент-Оноре. Ты был там. Вампир замер. Посмотрел на Аллана снизу вверх — и понял, что отпираться бесполезно. Что этот человек видит его насквозь. Что этот человек помнит. Помнит всё. — Тогда убей меня. Помню второго… Звал тебя. — Тварь гаденько посмеивалась. — Убить? — теперь смеялся Аллан. Он переместил ботинок на горло упыря, вдавливая в пол, — Ты скажешь всё. Дерек и Роб молча переглянулись. Они поняли, о чём идёт речь. — Дерек, иди наверх, если хочешь, ведь я не успокоюсь, пока эта тварь не расскажет всё, что знает, — Нойз смерил вампира равнодушным взглядом и наклонился к его лицу, — Жрать собственные кишки у меня будешь, если это поможет тебе язык развязать. Прошел час. Вампир извивался, орал, корчился, но молчал. Он не проронил ни слова про ту ночь, ни намёка, откуда знает Аллана. Только сыпал проклятиями. — Ты не понимаешь… Я не могу тебе сказать. Слышишь, не могу! Выблядок! Он придёт, он запретил… — Кто? — Не скажу, — выплюнул вампир, глядя на него с ненавистью и страхом одновременно. — Не скажу, Нойз. Потому что если я скажу — меня не ты убьешь. Меня Апостол найдет. И тогда смерть покажется мне раем. Аллан замер. Роб на лестнице перестал дышать. Дерек, ничего не понимающий, но чувствующий, как холод пробирается под кожу, вжался в стену. — Апостол? — переспросил Аллан. — Что за Апостол? Вампир сглотнул. В глазах его плескался такой ужас, какого не бывает у людей. Бывает только у тварей, которые знают, что есть сила страшнее их. Страшнее охотников. Страшнее смерти. — Он запретил говорить о том случае… Всех наказал. Ты не понимаешь! Я не могу с тобой говорить! Апостол… Он… Апостол придёт. Не скажу, — вампир замотал головой, зажмурился. — Не скажу, Нойз. Ты убьешь меня — и хорошо. Быстро. А если я скажу, меня будут убивать год. Медленно. По кускам. Святой водой поливать, чтобы регенерировать не мог. Осиновые щепки под ногти загонять. Я видел, что он делает с предателями. Я не хочу так. — Ты и так сдохнешь, — Аллан надавил ему стволом на лоб. — Выбор только между быстрой смертью и медленной. Скажи, и я убью тебя на месте. Вампир перевёл взгляд на окно, где занимался рассвет.До следующей ночи он не продержится. Он снова посмотрел на Аллана. — Клянись. —Выкладывай. Вампир начал озираться, вздохнул и выдохнул, хотя дышать ему не было надобности. — Апостол… Он запретил говорить с тобой, запретил говорить о том случае. Я слышал, что сейчас он в Дижоне. Там есть одно место… — Кто он?! — Ты сам его узнаешь, не спутаешь. Выстрел. Город просыпался, не зная, что этой ночью кто-то снова выгреб из подворотни очередную падаль. Обычная работа. Обычная жизнь. Обычная смерть. Рассвет только начинал лизать горизонт бледно-розовым языком, когда машина вырулила на трассу в сторону Дижона. Ночь еще держалась в кюветах, цеплялась за придорожные кусты, но небо уже светлело — серое, усталое, как лицо человека, который не спал третьи сутки. Дерек дрых на заднем сиденье, свернувшись калачиком и подложив под голову куртку. Пацан вырубился еще на выезде из Тулузы и теперь посапывал, изредка вздрагивая во сне — видимо, догоняли кошмары прошедшей ночи. Аллан вел машину, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Щека у него была замотана свежим бинтом — напарник перевязал на рассвете. Роб сидел рядом на пассажирском, смотрел в окно на проплывающие мимо поля и молчал. Глаза красные, под ними мешки — сказалась бессонная ночь и тот час, что он провел, слушая крики вампира в подвале. — Не могу я молчать, командир, — Роб нарушил тишину первым. Голос хриплый, прокуренный. — Ты мне объясни, что за херня? Какой нахуй Апостол? Аллан промолчал. — Апостол, блядь, — Роб всплеснул руками. — Церковный святоша, ты представляешь? Обычно у вампиров же как — сплошной нуар, пафосные прозвища: Граф-Хераф, Князь-Хуязь, Барон-Хуйрон. А этот — Апостол. Ну не пиздец? Аллан усмехнулся одними уголками губ. — И что это значит? — продолжал Роб. — Он что, проповеди им читает? Десятину кровью собирает? Может, у них там община, как у баптистов, только вместо вина — теплая кровушка? — Ты лучше в окно смотри, — перебил Аллан. — Я смотрю, командир. Я всегда смотрю. Но мозги у меня тоже работают. И они мне говорят: когда упыри начинают играть в религию — это хреново. Потому что обычного вампира можно убить серебром, а фанатика... — Заткнись, — сказал Аллан устало. — Давай меняться. Ты за руль, я посплю часок. Роб кивнул, Аллан съехал на обочину. Они поменялись местами — быстро, молча, как делали это сотни раз. Аллан устроился на пассажирском, откинул сиденье, закрыл глаза. Роб тронул машину с места, вписываясь в утренний трафик. — Разбуди, если что, — пробормотал Аллан. — Если этот твой Апостол на дороге встретится — сразу разбужу, — хмыкнул Роб. — А пока спи, командир. Я посторожу. Аллан провалился в сон быстро — сказалась усталость, бессонная ночь, потери крови. И во сне пришло воспоминание. Бар был дешевый, прокуренный, с липким полом и дешевым виски, от которого наутро раскалывалась голова. Но им было по двадцать, они только что завалили крупного оборотня в окрестностях Ниццы и чувствовали себя богами. — Аллан! Аллан, смотри, у них тут кальян! — Он тащил его за рукав к столику в углу, смеясь своим заразительным смехом. Темные кудри рассыпались по плечам, медовые глаза горели весельем. — Ты когда-нибудь курил кальян? Это как… как дым из сказок! — Ты пить не умеешь, дурак, а лезешь в кальяны, — проворчал Аллан, но позволил усадить себя. Он вообще многое позволял Ему. То, чего не позволял никому. Он заказал виски. Потом еще. И еще. Аллан пил вполовину меньше, привычно прикрывая тылы. Он же пьянел красиво — щеки розовели, глаза становились влажными и бездонными, движения плавными, а язык развязывался в самую лучшую сторону. — Ты знаешь, Нойз, — Он ткнул его пальцем в грудь, чуть покачиваясь, — ты самый лучший. Из всех, кого я встречал. Ты злой, ты колючий, ты вечно бубнишь, но ты… ты мой. Понимаешь? Мой. Аллан тогда отшутился, отодвинул Его руку. «Пьяный бред, завтра забудешь». Но внутри что-то дрогнуло. Потом была дорога домой, тесная квартирка на окраине Ниццы, которую они снимали на двоих. Аллан тащил практически Его бесчувственное тело на себе, втащил в комнату, уложил на кровать. Хотел уйти, но Он поймал его за запястье. Рывок — и Аллан оказался сверху, глядя в эти самые медовые глаза, в которых плескалась пьяная, но абсолютно искренняя нежность. — Не уходи, — выдохнул Он. — Пожалуйста. Останься. — Ты пьян, ты не понимаешь… — Я все понимаю. — Он приподнялся и поцеловал его. Мягко, неумело, но так отчаянно, что у Аллана перехватило дыхание. — Я тебя люблю, дурак. Давно. Ты разве не видишь? Руки Его уже тянулись к его ремню, путались в пряжке, срывали куртку с плеч. Аллан чувствовал жар Его тела, запах виски и чего-то родного, своего, и мир сужался до этих губ, этих глаз, этих рук. — Остановись. Ты проспишься и… — И ничего! — Он почти кричал, вцепившись в его лицо ладонями. — Я не хочу просыпаться! Я хочу сейчас! Поцелуй меня еще. Еще, Аллан, пожалуйста… И Аллан поцеловал. Потому что не мог не поцеловать. Потому что любил так же отчаянно, так же сильно, но никогда не решался сказать первым. Тут Нойз заметил, что Он затихает. Глаза слипаются, дыхание выравнивается. Пьяный сон сморил Его прямо в разгар признаний. Аллан замер. Посмотрел на расслабленное, красивое лицо. Осторожно высвободился из объятий, поправил на Нём одеяло. Долго сидел рядом, глядя, как вздымается грудь, как чуть подрагивают ресницы во сне. «Завтра ты ничего не вспомнишь», — подумал он тогда. И решил, что так даже лучше. Неловко будет. Напоминать не стал. Он просто поцеловал Его в лоб, погасил свет и ушел в свою комнату, думая, что впереди у них целая вечность, чтобы все сказать правильно. Но до Его смерти оставалась неделя.