Апостол

Ночь не кончалась. Она просто перестала быть ночью — посерела, размякла, потекла в утро, но внутри Аллана ничего не изменилось. Та же тьма, та же пустота, те же вопросы, бьющиеся о черепную коробку, как птицы о стекло. Он сидел в машине. Вышел из мотеля ещё затемно, забрался на водительское сиденье и замер. Роб ушёл в номер спать — сказал, что если командир решит дурить, то пусть хотя бы без него. Дерек остался с Алланом — сначала сидел рядом, потом задремал на заднем сиденье, свернувшись калачиком, как щенок. Аллан не спал. Смотрел на кабаре через дорогу. На вывеску «Au revoir», которая уже не горела, на запертые двери, на пустую улицу. Смотрел и думал. Данис жив. Мысль была рваной, колючей, как проволока под кожей. Она не укладывалась в голове, не встраивалась в картину мира, которую он строил двадцать лет. В этой картине Данис был мёртв. Данис был святой жертвой. Данис был причиной, по которой он каждую ночь выходил на охоту и убивал тварей. А теперь Данис сам был тварью. Аллан сжал руль так, что пластик жалобно скрипнул. В голове мешались ненависть и что-то другое — то, что он запрещал себе чувствовать все эти годы. То, что рвалось наружу сейчас, когда он вспомнил эти глаза. Медовые. Нет, уже алые. Но взгляд — тот же. Испуганный, виноватый, любящий. — Сука, — выдохнул Аллан в лобовое стекло. Он ненавидел его. Должен был ненавидеть. За ложь. За то, что позволил ему столько лет убиваться горем. За то, что не пришёл, не сказал, не дал знать. Но вместе с ненавистью в груди росло что-то другое. Воспоминания. Тёплые, как та ночь в Ницце. Как поцелуй, от которого у Аллана тогда тряслись руки. Как утро, когда Данис ничего не помнил, а Аллан решил, что время ещё будет. Времени не было. Времени никогда не было. Рассвет выполз на улицы Дижона серый, больной, как старик после бессонной ночи. Дождь кончился, но воздух остался мокрым, тяжёлым, въедливым. Дерек заворочался на заднем сиденье, сел, протёр глаза. Посмотрел на Аллана, на его застывшую фигуру, на побелевшие пальцы, сжимающие руль. — Командир? — голос хриплый, сонный. — Вы так всю ночь просидели? Аллан не ответил. Дерек выбрался из машины, обошёл её, открыл пассажирскую дверь и сел рядом. Помолчал, собираясь с мыслями. — Данис… Он был вашим напарником? Мне просто Роб рассказывал. — начал он тихо. — Страшно, наверное, когда думаешь, что человек мёртв, а он — вот он. Живой. — Не человек, — голос Аллана сел в хрип. — Тварь. Дерек посмотрел на него. Долго, внимательно, как-то по-взрослому. — Вы сами в это верите? Аллан молчал. Смотрел на кабаре. — Он не просто так убежал, — продолжал Дерек. — Вы видели его лицо? Он же испугался. Не вас — себя. Того, что вы увидите. — Почему? — спросил Аллан вдруг. Резко, обрывисто. — Почему он не пришёл? За двадцать лет. Ни разу. Ни слова. Дерек пожал плечами. Помолчал, подбирая слова. — А вы бы пришли? Если бы стали... ну, этим? Если бы вас убили у него на глазах, обратили, вы бы пришли к тому, кого любите? Аллан дёрнулся. Резко повернул голову, посмотрел на Дерека в упор. — С чего ты взял? — Что вы его любите? — Дерек усмехнулся, но как-то грустно. — Командир, я, конечно, молодой, но не слепой. Как вы на него смотрели... как имя прошептали... как сейчас сидите и смотрите на эти двери. Это не ненависть. Аллан молчал долго. Очень долго. Смотрел на свои руки, на руль, на капли дождя на стекле. — Любил, — сказал он наконец. Голос упал до шепота. — Двадцать лет назад. А сейчас... не знаю. — Любите, — поправил Дерек. — Иначе б не сидели тут всю ночь. Аллан не ответил. Не мог. — Он боится, — сказал Дерек просто. — Вот и всё. Боится, что вы его не примете. Что увидите в нём только тварь. Что убьёте или просто прогоните. Он двадцать лет прятался, потому что любит вас и боится этой встречи больше смерти. — Откуда ты знаешь? — А чего тут знать? — Дерек развёл руками. — Это ж очевидно. Если бы он не любил, ему было бы плевать. Он бы жил себе и в ус не дул. А он смотрел на вас так, будто его сердце вырвали. Аллан закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встало лицо Даниса — испуганное, виноватое. С алыми глазами. — Что мне делать? — спросил он. Так тихо, что Дерек едва расслышал. — Не знаю, командир, — честно ответил пацан. — Но если бы я кого-то любил, я бы пошёл и поговорил. Даже если страшно. Даже если непонятно. Просто пошёл и сказал. Аллан кивнул. Посмотрел на кабаре, на дверь, за которой скрылся Данис. Дерек положил руку ему на плечо. Помолчал, потом добавил: — Только вы это... не убивайте его сразу. Сначала спросите. Аллан усмехнулся. Коротко, без веселья. — Постараюсь. — Он растормошил волосы Дерека и вышел из машины, пошёл через дорогу, не чувствуя асфальта под ногами. Дверь кабаре подалась легко. Не заперто. Странно. Вчера здесь была толпа, охрана, метрдотель с глазами-льдинками. Сегодня — тишина. Такая плотная, что закладывало уши. Аллан шагнул внутрь. Зал спал. Сцена пустая, стулья на столах, в воздухе всё ещё витал запах вчерашнего — духов, крови, шампанского. Красный свет погас, теперь лился только серый, утренний, из высоких окон. Он делал помещение похожим на морг — холодное, стерильное, мёртвое. — Есть кто? — голос Аллана упал в тишину и не нашёл отклика. Он прошёл через зал, к лестнице, ведущей наверх. Туда, где вчера скрылся Данис. Ступени скрипели под ногами, каждый звук отдавался в пустоте, как выстрел. Наверху был коридор. Несколько дверей. Одна приоткрыта. Аллан толкнул её. Кабинет. Большой стол, кожаное кресло, книги на полках. В углу — диван, на котором явно кто-то сидел недавно: подушка смята, на столике недопитый бокал с тёмной жидкостью. Кровь? Вино? Никого. Аллан прошёл внутрь, остановился у окна. То самое, у которого вчера... Он провёл пальцем по подоконнику. Мрамор. Холодный. И трещины. Глубокие, будто их продавили чьи-то пальцы. Человек так не сможет. Только вампир. Только тот, кто сжимал подоконник, пытаясь не разорваться от боли. Данис был здесь. Стоял здесь. Плакал здесь. — Черт, — выдохнул Аллан. В коридоре послышался цокот каблуков. Аллан обернулся. В дверях стояла она. Та самая, что вчера держала Даниса под руку. Высокая, худая, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. Одета просто — джинсы, майка, поверх накинут пиджак. Но в глазах — та же бездна, что у Даниса. Только спокойнее. В руке у неё был телефон. Она говорила, не обращая на Аллана внимания. — Да говорю тебе, уже разобрались с тем молодым идиотом, который адрес назвал. Да, тем самым. Всё, больше не побеспокоит. — Она помолчала, слушая. — Да харе уже истерить, Асад! Я сказала — истерить харе! Нет, я не ору, я объясняю популярно. Завались уже. Она положила трубку, убрала телефон в карман и наконец посмотрела на Аллана. — Ну здравствуй. Аллан смотрел на неё. В голове крутилось только что услышанное. Асад. Данис Асад. Истерит. Рыдает. — Где все? — спросил он. Голос сел, пришлось прокашляться. — А ты время видел? — она усмехнулась. — День на дворе. Мы, знаешь ли, днём не работаем. Солнце, всё такое. — А вчера... — А вчера ты пришёл и всё испортил, — перебила она. Спокойно, без злости, просто констатируя факт. — Данис после вашей встречи всех разогнал. Сказал, чтобы до вечера не появлялись. Сам закрылся здесь и... — она сделала паузу, — ну, ты понял. Аллан не верил своим ушам. Данис. Апостол. Тот, кого боятся вампиры. Сидел здесь и... рыдал? — Ему плохо? — спросил он прямо. Женщина посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — А ты как думаешь? Двадцать лет человек прятался от прошлого, строил себя заново, стал тем, кем стал. А потом входит это прошлое в его кабаре и смотрит на него так, будто он хуже смерти. — Она покачала головой. — Да, он рыдал. И не только рыдал. Если бы подоконники умели кричать, этот бы орал всю ночь. Аллан перевёл взгляд на трещины в мраморе. Пальцы сами потянулись, погладили шероховатые края. — Где он? — спросил Аллан. Нина — кажется, Данис так вчера её назвал, — подошла к столу, порылась в бумагах, вытащила клочок и протянула ему. — Держи. Адрес. Особняк в старом городе. Аллан взял бумажку. Посмотрел на неё, потом на Нину. — Зачем ты мне даёшь это? — А затем, что я уже устала слушать его скулёж, — она закатила глаза. — Двадцать лет молчал, а теперь решил, что можно развалиться на части. Ходит по комнате, бормочет, стены кулаками пробивает. Я ему говорю: «Асад, сходи, поговори», а он: «Нет, он меня ненавидит, я тварь, я не могу». — Она скрестила руки на груди. — Короче, иди и разберись уже. А то я его сама прибью, а мне для этого серебро не нужно. Аллан смотрел на неё и чувствовал, как внутри отпускает что-то, что было сжато двадцать лет. — Он правда... — начал он. — Правда, правда, — перебила Нина. — Любит он тебя, баклан. Все эти годы. И боится до усрачки. Так что давай, топай. И поторапливайся, пока он там в депрессии сам себя не сожрал. Аллан кивнул, сжал бумажку в кулаке и пошёл к выходу. У двери остановился, обернулся. — Спасибо, Нина. — Не за что, Аллан, — она махнула рукой. Аллан вышел из кабаре и зашагал через дорогу, сжимая в кулаке бумажку с адресом. Шёл быстро, почти бежал — ноги сами несли, сердце колотилось где-то в горле, хотя какое там сердце, он думал, оно у него давно окаменело. Машина стояла там же, где и всю ночь. Роб уже сидел на капоте, курил, щурился на серое небо. Дерек торчал рядом, заметив Аллана, вытянулся, как струна. — Командир! — окликнул Роб, спрыгивая с капота. — Ты куда собрался? У тебя на лице написано, что ты сейчас хуйни наворотишь. Аллан распахнул дверь, сел за руль, завёл мотор. — Есть адрес, — бросил он коротко. — Я один. Роб подошёл к окну, наклонился, заглянул внутрь. Посмотрел на Аллана долгим, тяжёлым взглядом. Потом хмыкнул, покачал головой. — Ну ёбанулся, — сказал он беззлобно, почти устало. — Командир, у тебя башню снесло. Это ж чистой воды зачарование, я таких случаев знаешь сколько? Аллан посмотрел на него. Коротко, жёстко, но в этом взгляде не было злости — только то, что Роб и так знал. — Я должен, — сказал Аллан. Роб вздохнул, отступил на шаг. — Езжай, командир. Только живым вернись. Или мёртвым, но счастливым, — он усмехнулся. — А мы с пацаном тут покараулим. Дерек кивнул. Аллан выжал сцепление и вписал машину в утренний Дижон. В зеркале заднего вида остались две фигуры — Роб, закуривающий новую сигарету, и Дерек, смотрящий ему вслед. Машина влетела в старый квартал Дижона, где особняки жались друг к другу, как старики на лавочке — плечом к плечу, вспоминая былое. Аллан выскочил, даже не заглушив мотор как следует, хлопнул дверцей и замер перед трёхэтажным домом с лепниной и коваными решётками на окнах. Сердце колотилось где-то в горле — глухо, тяжело, как маятник стенных часов, отсчитывающий последние минуты перед чем-то неизбежным. Аллан влетел в здание, взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступени. Ноги несли сами, интуиция вела — направо, налево, ещё один пролёт. Он не знал, куда идёт, но тело знало. Тело помнило его запах даже через двадцать лет. Третья дверь справа. Аллан замер перед ней на секунду, переводя дыхание, которого и не требовалось. Потом постучал. — Кого там ещё? — голос из-за двери был родным до дрожи в коленях. Раздражённым, усталым, срывающимся. — Я же сказал не трогать меня! Все идите к чёрту! Аллан не ответил. Толкнул дверь. Она не была заперта. Комната утопала в полумраке — тяжёлые шторы не пропускали дневной свет, только тонкие полоски просачивались сквозь щели, рисуя на полу золотые лезвия. У окна, на широком подоконнике, обложенном подушками, сидел Данис. Синий шёлковый халат распахнулся на груди, тёмные волосы рассыпались по плечам спутанными прядями. Он сидел, поджав ноги, и нервно теребил прядь у виска — накручивал на палец, отпускал, накручивал снова. Движение, которое Аллан помнил до онемения в пальцах. Данис всегда так делал, когда волновался. Когда не знал, что сказать. Когда боялся. Он поднял глаза. И мир остановился. Секунда — и Данис сорвался с места. Сверхъестественной скоростью, той самой, что быстрее человеческого глаза, — метнулся к двери, пытаясь захлопнуть её перед носом Аллана. Но Аллан уже шагнул внутрь, плечом встретил створку, и Данис отшатнулся. Не применил силу, хотя мог — Аллан знал, что вампиры сильнее. Данис просто попятился, вжимаясь спиной в стену, и смотрел на него огромными глазами. Глаза были красными. Мокрыми. — Данис… ты плакал?— сказал Аллан. Данис дёрнулся, будто от пощёчины. Замотал головой, отворачиваясь, пряча лицо в ладонях. — Нет, — выдохнул он. — Нет, не надо. Ты не должен был... Я не... я тварь, Аллан. Я чудовище. Ты должен меня убить, а не... Аллан шагнул ближе. Данис вжимался в стену, но не убегал, не превращался в тень, не исчезал. Только дрожал — мелко, крупно, всем телом, будто его бил озноб. — Посмотри на меня, — Аллан подошёл вплотную. — Данис. Посмотри на меня. Медленно, очень медленно Данис опустил руки. Лицо его было мокрым — кровавые дорожки слёз блестели на коже, ресницы слиплись, губы дрожали. Аллан протянул руку. Взял его за подбородок — осторожно, будто тот не был Апостолом. Пальцы коснулись холодной кожи, и по телу пробежал ток. Двадцать лет. Двадцать лет он не прикасался к нему. — Ты... — голос Аллана сел, сорвался. Он приподнял лицо Даниса, заставляя смотреть в глаза. — Ты думал, я бы тебя возненавидел? Данис молчал. Только слёзы текли быстрее. — Бестолочь, — выдохнул Аллан. — Дурной придурок. Я двадцать лет оплакивал тебя. Я каждую ночь видел твоё лицо. Я убивал тварей, думая, что мщу за тебя. А ты... ты всё это время был жив. И прятался. Потому что боялся? — Ты охотник, — прошептал Данис. Голос его звучал так, будто каждое слово приходилось выдавливать из груди клещами. — А я... я стал тем, кого ты ненавидишь. Я пил кровь, Аллан. Я убивал. Я... Данис закрыл глаза. Слёзы всё текли, падали на халат, на руки Аллана, на пол. — Я должен был прийти, — прошептал он. — Должен был сказать тебе. В первый же год. Но я думал... думал, что ты не захочешь меня видеть. Что ты увидишь во мне только тварь. Что убьёшь или просто прогонишь. А я не выдержал бы, если бы ты прогнал. Лучше ты думай, что я мёртв, чем... — Чем что? — голос Аллана дрогнул. — Чем жить и знать, что я тебя люблю? Ты долбанулся, Данис. Мозги вместе с жизнью похерил? Данис распахнул глаза. В них плескалось такое отчаяние, такая надежда, такая боль — что у Аллана сердце остановилось. Снова. Как тогда, в особняке. Как вчера, в кабаре. — Ты... любишь? — выдохнул Данис. — После всего? После того, кем я стал? После того, что я тебе сделал? — Что ты мне сделал? — Аллан почти кричал. — Ты ничего мне не сделал! Ты умер у меня на глазах! Ты дал мне двадцать лет ада, потому что я заставил тебя поверить, что неннавижу! А теперь оказываешься жив, и ты плачешь, и ты боишься, и ты всё ещё тот же, Данис! — он перевёл дыхание, сбившееся, неровное. — Ты думаешь, мне важно, вампир ты или нет? Ты думаешь, я не вижу? Ты всё тот же. Тот же, кого я полюбил двадцать лет назад. И ни капли не изменился. Данис всхлипнул. Коротко, по-детски, некрасиво. Прильнул щекой к руке Аллана, которая всё ещё держала его за подбородок. — Ты постарел, — прошептал он вдруг. Аллан замер. — Что? — Постарел, — повторил Данис, и в голосе его сквозь слёзы пробилась улыбка. Та самая, которую Аллан помнил до умопомрачения. — Морщины. Седые волосы. Шрам на щеке. Ты теперь... брутальный. Как те пижоны из боевиков, которые тебя всегда бесили. Аллан смотрел на него и чувствовал, как внутри тает то, что он считал вечной мерзлотой. — А ты всё тот же, — сказал он тихо. — Такой же красивый. Как в тот день, когда я тебя потерял. Думал, что потерял. — Не потерял, — выдохнул Данис. — Вижу, — Аллан улыбнулся. Впервые за двадцать лет — по-настоящему, широко, до боли в мышцах. Он наклонился. Медленно, давая Данису время отстраниться, если тот захочет. Но Данис не отстранился. Поцелуй был солёным — от слёз, которых хватило бы на целое море. Долгим — вместившим двадцать лет молчания, боли, ненависти к себе и невысказанной любви. Аллан чувствовал, как Данис дрожит в его руках. Как пальцы впиваются в его куртку, боясь отпустить. Как по щекам текут новые слёзы — уже не только его. Данис открыл глаза. Красные, мокрые, счастливые. — Я люблю тебя, — сказал он. Просто, как дышит. Аллан смотрел на него и не мог насмотреться. Двадцать лет он носил в себе это лицо — и теперь оно было здесь, живое, мокрое, настоящее. Пальцы сами гладили скулу, стирали солёные дорожки, заправляли за ухо спутанную прядь. — Дурак, — выдохнул Аллан. — Какой же ты дурак. — Сам такой, — Данис уткнулся носом в его ладонь, потерся, как кот. — Ты зачем пришел? — А ты не догадываешься? — Догадываюсь. — Данис поднял глаза. — Но хочу услышать. Аллан усмехнулся. Коротко, тепло. — За тобой пришел. Идиотом двадцать лет был. Данис шмыгнул носом — смешно, по-детски. — Апостол, — сказал вдруг Аллан. — Это что значит? Данис скривился, будто лимон разжевал. — Брехня собачья. Прицепилось, как репей. Тот лысый урод тогда ляпнул, а остальные подхватили. Я просто сильнее их, вот и всё. А они боятся. И правильно делают, кстати. Аллан приподнял бровь. — Сильнее? — Намного, — Данис пожал плечами. — Кровь там старая, Робер этот древний был. Я, когда очнулся... ну, не сдержался. Некоторым головы поотрывал. Аллан помолчал. Представил, как Данис — его Данис, нежный, смешливый, не умеющий пить Данис — рвёт головы тварям голыми руками. Странно. Но почему-то не отвратительно. Почему-то правильно. — А бордель? — спросил Аллан. Данис дёрнулся, выпрямился, глаза его вспыхнули возмущением. — Какой бордель?! Во-первых, это кабаре! — он ткнул пальцем Аллану в грудь. — Ка-ба-ре. Сцена, музыка, программа. У нас Нина за этим следит, у неё вкус отличный. А во-вторых... — А во-вторых? — Аллан улыбнулся. Слишком знакомо было это возмущение. Слишком родно. — А во-вторых, даже если бы там были... ну... — Данис смутился, отвёл глаза. — Это не я. Это другие. Я просто... место дал. Для своих. Чтобы под контролем были. Чтобы не шастали по городу и не жрали кого попало. — То есть ты их пасёшь? — Ну... типа того. — Данис пожал плечами. — Лучше так, чем они сами по себе. А у Нины там строго. Кто людей трогает — в расход. Аллан смотрел на него и чувствовал, как внутри разворачивается что-то огромное, тёплое, давно забытое. — Ты всё такой же, — сказал он. — Какой? — Спасаешь всех. Даже когда сам... Данис стоял близко. Очень близко. Халат его — синий шёлк, тонкий, дорогой — разъехался на груди ещё шире, чем в начале. Ткань сползла с плеча, открывая смуглую кожу, ключицу. Аллан сглотнул. Данис проследил его взгляд. Усмехнулся — уже не горько, а как-то иначе. Хищно, что ли. — Ты пялишься, — сказал он тихо. — Нет. — Да. Я вижу. — Не на что там пялиться, чего я не видел, — голос Аллана сел в хрип. — Ах не на что? — Данис шагнул ближе. Халат качнулся, соскользнул ещё ниже. — Совсем не на что? Аллан молчал. Смотрел. Не мог оторваться. — За двадцать лет, — прошептал Данис, — я хоть не постарел. А ты, смотрю, совсем старый стал. Совсем никакой. — Нахал. — Правда. — И что ты предлагаешь? — Аллан сам не узнал свой голос. Его рука уже покоилась на талии Асада. Данис обвил руками его шею, улыбнулся, клыки сверкали, острые, четко отличимые. — Те двое... — начал он тихо. — Американец этот. И мальчишка. Они там... не потеряют тебя? Не пойдут искать? Аллан усмехнулся. — Роб? Он знает, куда я поехал. И если я не вернусь до вечера — будет знать, что не надо искать. — А если... — Данис, — перебил Аллан. — Роб — взрослый мужик. Он справится. Дерек с ним. Всё будет хорошо. Данис кивнул. Но не успокоился. Закусил губу, теребя край халата. — А дальше? — спросил он. — Что дальше, Аллан? Ты — охотник. Я вампир, я Апостол, я... у меня тут всё. Люди, которые на меня рассчитывают. Нина. Кабаре. Ты не можешь просто... остаться. И я не могу просто уйти. — Могу, — сказал Аллан. Данис поднял глаза. — Что? — Могу остаться, — повторил Аллан. — Если ты захочешь. — А охота? — А что охота? — Аллан пожал плечами. — Тварей везде хватает. Можно и в Дижоне поохотиться. Роб с Дереком, если захотят, останутся. Если нет — уедут. Я их не держу. Данис смотрел на него. В глазах плескалось что-то — надежда, неверие, страх. — А мы? — спросил он. Аллан посмотрел в эти алые глаза, в которых всё ещё жил тот самый медовый свет, если приглядеться. — Разберёмся. Не в первый раз. — В первый, — выдохнул Данис. — Такое — в первый. — Значит, научимся, — Аллан провёл большим пальцем по его скуле. — Вместе. Данис закрыл глаза. Прильнул щекой к его ладони. — Я тебя не заслужил, — прошептал он. — А кто говорит про заслужил? — Аллан усмехнулся. — Ты мне вечер задолжал, между прочим. На двадцать лет. Данис открыл глаза. В них плясали искры. — Вечер? — Вечер. Тот самый. Когда ты пьяный лез целоваться, а я тебя спать уложил. Помнишь? — Помню, — выдохнул Данис. — Я тогда хотел... я думал, у нас будет время. — Не было, — сказал Аллан. — Но теперь есть. Он наклонился. Поцеловал его — медленно, глубоко, смакуя каждое мгновение, каждую секунду этой двадцатилетней форы. Данис отвечал. Дрожал, но отвечал. Руки его скользнули по плечам Аллана, по спине, притягивая ближе, вжимаясь в него всем телом. Халат упал на пол.