Апостол

Он открыл глаза. Сначала была только боль. Она жила везде — в каждой клетке, в каждом сухожилии, в каждом вздохе. Данис никогда не думал, что тело может вместить столько боли и не рассыпаться. Боль была плотной, как смола, тягучей, как патока, — она заполнила каждую щель между костями, каждую пору кожи, каждый миллиметр того, что ещё оставалось от него. Потом пришёл запах. Сырость, плесень, старая кровь. И собственная — её запах он узнал сразу, солёно-металлический, густой, заполняющий горло тошнотой. Запах смерти, которая должна была наступить, но почему-то не наступила. Он попытался пошевелиться — и едва не закричал. Челюсть отозвалась такой болью, будто её выворачивали из суставов ржавыми клещами. Каждый зуб ныл отдельно, корни пульсировали в такт сердцу, а сердце... сердце билось странно. Медленно. Тяжело. Как старые часы с огромным маятником, которые вот-вот остановятся навсегда. Удар. Пауза. Удар. Пауза, слишком длинная, слишком пугающая. Данис прислушался к себе и понял, что ждёт следующего удара, как ждут приговора — не зная, последует ли он вообще. Лёгкие горели. Не так, как горят от бега или крика — они горели изнутри, будто кто-то залил в них кислоту и теперь она медленно разъедала ткани. Каждый вдох давался с хрипом, с присвистом, с ощущением, что воздух проходит через битое стекло. И воздуха было мало. Совсем мало. Данис ловил ртом кислород, как рыба, выброшенная на берег, но насыщения не приходило. Всё, что могло болеть, болело. Всё, что не могло болеть, болело тоже. Данис лежал на чём-то холодном и твёрдом. Камень. Цемент. Пол. Глаза слипались, ресницы склеились чем-то липким, тяжёлым. Он поднял руку — медленно, с таким трудом, будто тащил на себе многопудовую гирю, — посмотрел на неё. Рука была в крови. В его собственной крови. Вся. До локтя, до плеча, везде. Кожа под этой коркой не чувствовалась — онемела, умерла, перестала существовать. Волосы слиплись в сосульки, тяжёлые, мокрые, пахнущие тем же железом. Данис попытался откинуть их с лица, но пальцы только размазали по щеке ещё больше липкой гадости. Пряди прилипали к губам, к глазам, лезли в рот — и во рту тоже был привкус крови. Собственной крови. Густой, тёплой, солёной. — Очухался? — голос раздался откуда-то сверху, как гром среди ясного неба — резкий, чужой, враждебный. Данис дёрнулся. Резко, всем телом, и задохнулся от боли. Грудную клетку пронзило так, что потемнело в глазах — будто рёбра собрались прорвать кожу и вырваться наружу. Лёгкие захрипели, сердце пропустило удар, замерло на долгую, бесконечную секунду, а потом забилось снова — медленно, нехотя, будто делало одолжение. — Лежи, лежи, — голос был ленивым, равнодушным. — Куда ты денешься. Данис заставил себя поднять голову. Шея слушалась плохо, позвонки хрустели, как у столетней старухи, — сухо, громко, болезненно. Каждый хруст отдавался в затылке, в висках, в челюсти, которая ныла сильнее всего. Он увидел того, кто говорил. Мужчина. Лет сорока, лысый, со шрамом через всю губу. В грязной майке с пятнами — такими же бурыми, как на самом Данисе. Глаза маленькие, злые, и в них — сытое, довольное выражение. Сытость убийцы, который только что поел. Один из тех. Из особняка. Из той стаи, что... Данис дёрнулся снова, пытаясь встать, но тело не слушалось. Мышцы превратились в кисель, кости — в студень. Руки подломились, он рухнул обратно, ударившись подбородком о бетон. Челюсть взорвалась болью — такой острой, такой невыносимой, что перед глазами заплясали красные круги. Казалось, зубы сейчас выпадут все разом, просто высыплются изо рта, как переспелые зёрна из колоса. — Я ж сказал — лежи, — хмыкнул лысый. — Ты теперь надолго тут. Если вообще встанешь. — Где... — голос Даниса сорвался в хрип. Горло саднило, будто туда насыпали битого стекла и теперь каждое слово врезалось в стенки, разрезая их в кровь. — Где я? — В подвале. В другом. Мы тебя утащили, пока твой дружок орал и бился в истерике. Данис зажмурился. Аллан. Аллан был там. Аллан видел... Сердце пропустило ещё один удар — длинный, мучительный, заставивший всё тело содрогнуться. Боль от этого воспоминания была хуже физической. Она жгла изнутри, как раскалённое железо, приложенное к открытой ране. — Не дёргайся, сказали, — лысый пнул его ногой — не сильно, но достаточно, чтобы по телу прошла новая волна боли. Она прокатилась от копчика до затылка, взорвалась в лёгких, сжала сердце ледяной рукой. — Ты теперь наш. Если выживешь. Данис открыл глаза. Комната плыла, распадалась на куски, собиралась обратно. Стены дышали, потолок давил, пол под ним был живым и пульсирующим в такт его медленному, тяжёлому сердцу. Он перевёл взгляд — лихорадочно, отчаянно, пытаясь понять, где он, что с ним, есть ли шанс. Увидел трубы. Ржавые, старые, тянущиеся по стенам, как змеи, застывшие в вечном движении. Увидел груды какого-то тряпья в углу — тряпья, которое могло быть чьей-то одеждой, чьей-то жизнью. Увидел бутылки, окурки, лужи на полу. И увидел зеркало. Осколок старого, пыльного зеркала, прислонённый к стене. Кто-то использовал его вместо туалетного столика — рядом стояла кружка с окурками и грязная расчёска. Зеркало было мутным, в потёках, но в нём всё ещё можно было разглядеть отражение. Данис уставился в это зеркало. Потому что в нём не было никого. Пустота. Серая стена за спиной, трубы, тряпьё. И никого. Ни лица, ни отражения, ни его самого. Будто он стал призраком, будто его больше не существовало в этом мире. Будто смерть, которая должна была забрать его, забрала не всё — только отражение, только душу, только право называться человеком. — Что... — он попытался приподняться, всматриваясь. Лёгкие захрипели, сердце пропустило ещё один удар. — Почему я... — А ты в зеркало посмотри, — лысый засмеялся. Гнусно, гадко, с каким-то мрачным удовольствием. — Посмотри внимательно. Данис смотрел. И не видел себя. Совсем. Только пустоту, только стену, только доказательство того, что он больше не человек. — Где я? — выдохнул он. Голос дрожал, срывался, тонул в хрипах больного горла. — В подвале, я сказал, — лысый подошёл ближе, навис над ним. — А ты теперь... ну, как бы это сказать... не совсем человек. Данис смотрел на него снизу вверх. Челюсть пульсировала болью, зубы шатались, дёсны горели огнём. В глазах лысого плясали весёлые искры — он наслаждался. Наслаждался каждым словом, каждым мгновением этого разговора, каждой секундой чужого страдания. — Ты сдох, парень, — сказал он просто. — Тебя разорвали на куски. Ты должен был истечь кровью и отправиться к праотцам. Но кто-то из наших порезался, цепанул что-то неудачно, порезался, кровища его в тебя попала. И ты... взял и не сдох. Обратился. Данис молчал. Слова не складывались в смысл. Обратился. Вампир. Он? Он стал тем, на кого они охотились. Тем, кого ненавидел. Тем, от кого защищал людей. Лёгкие сжались, отказываясь дышать. Сердце замедлилось ещё больше — удар... пауза... удар... пауза, слишком длинная, слишком страшная. — Не может быть, — прошептал он. — Я не... — Может, — лысый присел на корточки, заглянул ему в глаза. Глаза у него были красные — Данис только сейчас заметил. Красные, как угли, как адское пламя, как сама смерть. — Ты теперь наш, парень. По крови наш. По сути наш. Ты теперь тварь. Такая же, как мы. Будешь жить вечно, жрать кровь и в летучую мышь перекидываться. Поздравляю. Данис смотрел на него и чувствовал, как мир рушится. Как всё, чем он был, всё, во что верил, всё, что любил, — превращается в пыль. Боль в груди стала невыносимой — не физическая, нет, та уже притупилась, стала фоном. Эта боль была другой. Она рвала душу, выворачивала наизнанку, заставляла желать смерти, которая почему-то не пришла. Аллан. Он не увидит Аллана. Никогда. Потому что Аллан — охотник. А он... он теперь дичь. Он теперь враг. Он теперь тот, кого Аллан должен убивать. — Аллан был там? — спросил он вдруг. Голос сел окончательно, превратился в шелест, в шёпот, в дыхание. — Аллан? Этот твой напарник?, — спросил лысый. — Орал, бился, стрелял. Мы еле ушли. Но тебя утащили. Лысый хмыкнул, поднялся. — Ладно, лежи. Очухаешься — поговорим. Работёнка для тебя найдётся. А пока привыкай к тому, что ты теперь не человек. И никогда им не будешь. Только спасибо сказать не забудь! Он ушёл. Шаги затихли в темноте, оставив после себя только тишину — густую, вязкую, как та боль, что жила теперь в каждой клетке Даниса. Данис лежал на холодном бетоне, смотрел в потолок и пытался понять, зачем он всё ещё жив. Зачем всё это. Зачем судьба дала ему такую участь. Лёгкие хрипели, отказываясь дышать правильно. Сердце билось медленно, очень медленно, будто считало последние секунды перед вечностью. Он думал об Аллане. О том, что хотел сказать ему сегодня вечером. О том, что теперь никогда не скажет. О том, что Аллан, наверное, сейчас где-то там, оплакивает его, ненавидит тварей, поклялся мстить. И никогда не узнает правды. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Дни? В этом подвале время текло иначе — густо, медленно, как патока из опрокинутой банки. А потом он встал. Сам не понял, как это получилось. Тело просто решило само — село, оперлось на руки, поднялось. Колени дрожали, ноги подкашивались, но он стоял. Стоял на холодном бетоне, грязный, окровавленный, с волосами, слипшимися в сосульки, и смотрел на лестницу, ведущую наверх. Сердце сделало удар. Медленный, тяжёлый, похожий на удар колокола. Данис шагнул. Ещё шаг. Ещё. Ступени были крутыми, скользкими от сырости, но он поднимался, хватаясь за ржавые перила, оставляя на них кровавые следы ладоней. Дверь наверху оказалась тяжёлой, железной. Он толкнул её плечом, и она поддалась — со скрипом, со стоном, будто жалуясь на свою судьбу. Свет ударил в глаза. Комната была большой — бывший склад или цех. Вдоль стен стояли диваны, кресла, какие-то ящики. На полу валялись бутылки, окурки, карты. И повсюду были они. Вампиры. Десяток, может, больше. Сидели, лежали, бродили, пили из бокалов что-то тёмное, густое. — О, гляньте, — раздался чей-то голос. — Труп поднялся. Смех. Гнусный, пьяный, довольный. Данис стоял в дверях, вцепившись в косяк, потому что ноги всё ещё плохо держали. Они смотрели на него — эти красные глаза, эти бледные лица, эти хищные улыбки. Смотрели, как на зверя в клетке. Как на новую игрушку. — Иди сюда, зайчик, — позвала женщина. Блондинка с алыми губами, но это была отнюдь не помада. Она сидела на диване, развалившись, и рассматривала его с ленивым интересом. — Дай посмотреть, что за птичка к нам залетела. Данис шагнул в комнату. Сделал несколько шагов — медленно, осторожно, как ходят по минному полю. — Смотрите, какие глазки, — продолжала блондинка. — Медовые. Прямо как у котика. Жаль, скоро станут красными, как у всех нас. — А волосы, — подхватил кто-то из мужиков. — Густые, шелковистые. Я б такие в коллекцию взял. Хохот. Громкий, пьяный, заполнивший всю комнату. — Ну чего встал? — лысый, тот самый, со шрамом, вышел вперёд. — Подойди, поблагодари. Мы тебя, между прочим, с того света вытащили. Могли бросить, а мы притащили. Могли добить, а мы пощадили. — Пожалели, — кивнула блондинка. — Такие красивые мальчики редко обращаются. Обычно или дохнут, или уродами становятся. А ты... ничего. Симпатичненьким будешь. Она поднялась с дивана, подошла ближе. Пальцы с длинными красными ногтями потянулись к его лицу, к волосам, к щеке. — Да, точно. Хорошенький. Мы из тебя сделаем... Договорить она не успела. Сердце Даниса сделало последний удар. Тот самый, который должен был остановиться ещё там, в особняке. Тот самый, который дважды пропускал, замирал, сбоил. Сейчас он ударил — сильно, резко, как молот по наковальне. И всё тело откликнулось. Он не думал. Не планировал. Не решал. Руки просто сделали то, что должны были сделать. Левая схватила блондинку за волосы, правая — за шею. Рывок. Короткий, хрусткий, точный. Голова отделилась от тела с противным хрустом, похожим на треск сухой ветки. Тело рухнуло на пол, рассыпаясь в пепел ещё до того, как коснулось бетона. А голова осталась в руках Даниса — с открытыми глазами, с застывшим удивлением, с губами, сложенными в последнее слово, которое она не успела сказать. В комнате стало тихо. Абсолютно, мёртво тихо. Данис разжал пальцы. Голова упала, ударилась о пол, покатилась, рассыпаясь серым пеплом на лету. Он поднял глаза. Посмотрел на остальных. Вампиры смотрели на него. Кто-то с ужасом, кто-то с недоумением, кто-то с ленивым интересом — будто решал, стоит ли принимать новичка всерьёз. Данис рванул вперёд. Не побежал — именно рванул, как сжатая пружина, как выпущенная из арбалета стрела. Тело двигалось само, без его участия, подчиняясь новым, незнакомым инстинктам. Время замедлилось, растянулось, как карамель, — он видел каждое движение, каждый вздох, каждый испуганный взгляд. Тот мужик даже не успел поднять руки. Данис врезался в него корпусом, припечатал к стене, и его пальцы — те самые, которые только что держали оторванную голову, — сомкнулись на чужом горле. Сжались. Рванули. Хруст. Брызги чёрной крови. Тело осело, рассыпаясь пеплом. — Твою мать! — заорал кто-то справа. Комната взорвалась движением. Вампиры вскакивали с диванов, превращались в туман, в тень, в летучих мышей — кто во что горазд. Но Данис уже не мог остановиться. Он поймал туман за секунду до того, как тот развеялся окончательно. Руки сжали воздух — и вдруг обрели плоть, сдавили чью-то шею, и снова хруст, и снова пепел. — Что за херня?! — завопил лысый, тот самый, что разбудил его в подвале. Он пятился к выходу, выставив перед собой руки. — Чья кровь в этого выблядка попала?! — Вроде Робера! — крикнул кто-то из угла. — Робер сдох в особняке! — рявкнул лысый. — Но он был старый, он ещё при Капетингах жил! Если его кровь... Данис не слушал. Он двигался по комнате, как смерть с косой, — спокойно, методично, без единого лишнего движения. Хватать. Сжимать. Рвать. Каждое касание приносило новую порцию пепла, новые брызги чёрной крови. Кто-то успел превратиться в летучую мышь и заметался под потолком. Данис прыгнул — высоко, нечеловечески высоко, — сбил мышь ладонью, припечатал к полу. Мышь дёрнулась, обернулась человеком — молодым парнем, испуганным, с глазами, полными ужаса. — Не надо, — прошептал он. — Я ничего не... Данис оторвал ему голову. Одним движением, будто срывал перезрелый плод с ветки. Трое или четверо рванули к двери. Данис метнулся за ними, но успел только двоих — схватил за шеи, сломал, бросил рассыпаться на полу. Один вылетел в ночь, в дождь, в темноту. В комнате вдруг стало тихо. Данис стоял посреди пепла, чёрной крови и пустоты. Дышал тяжело, хрипло, но не от усталости — от того, что лёгкие всё ещё не привыкли к новой жизни. Сердце больше не билось. Лысый остался. Он стоял на коленях посреди комнаты, вжав голову в плечи, и смотрел на Даниса снизу вверх. Глаза его были полны такого ужаса, какого не бывает у людей — только у тварей, которые вдруг поняли, что смерть пришла лично за ними. — Не убивай, — выдохнул он. Голос срывался, дрожал, ломался. — Не убивай, парень. Я всё сделаю. Всё, что скажешь. Буду служить. Буду твоим псом. Буду руки лизать, если прикажешь. Только не убивай. Данис смотрел на него. На этого лысого ублюдка со шрамом через губу, который ещё час назад пинал его ногой и наслаждался его болью. Который был там, в особняке. Который видел, как его разрывали на части. Который помогал это делать. — Ты был там, — сказал Данис. Голос ровный, холодный, как лёд. — Ты убивал меня. — Был, — лысый закивал, часто-часто, как китайский болванчик. — Был, я не спорю. Но я не знал! Не знал, что ты такой! Не знал, что в тебе кровь Робера! Данис молчал. Смотрел. — Я пригожусь, — захлёбывался словами лысый. — Клянусь, пригожусь! Ты один, ты ничего не знаешь про наш мир. А я всё расскажу. Научу. Помогу. Ты хочешь стать сильным? Я сделаю тебя сильным. Ты хочешь власти? Я приведу тебя к тем, кто даст власть. Только не трогай меня, я на тебя молиться буду! Данис приподнял одну бровь. На его лице впервые проступила иная эмоция, не только боль. — Молиться? Я тебе кто? Апостол Пётр? Проваливай. Лысый замер. Секунду смотрел на него непонимающе, потом закивал с удвоенной силой, пятясь к двери, споткнулся о порог, едва не упал, вылетел в ночь и растворился в темноте. Данис остался один. Стоял посреди пепла, чёрной крови и пустоты, и смотрел на свои руки. Руки, которые только что убивали. Легко. Просто. Без сожалений. Сердце больше не билось — ни удара, ни паузы, ничего. Только холод внутри, глубокий, как океанская впадина. Он вышел в ночь. Дождь хлестал по лицу, смывал кровь, грязь, пепел. Данис шёл, не разбирая дороги, — через пустыри, через свалки, через окраины Парижа, которые никогда не видел раньше. Шёл, потому что не мог стоять на месте. Потому что если остановится — придётся думать. А думать было нечем. Первые три года он жил машинально. Скитался по Франции, как неприкаянный. Ночью бродил по лесам, по заброшенным деревням, по окраинам городов, где его никто не видел. Днём прятался в подвалах, в пещерах, в развалинах старых замков — везде, где солнце не могло достать. Голод приходил волнами. Сначала слабый, потом всё сильнее, пока не начинал выворачивать наизнанку. И тогда Данис находил животных — зайцев, оленей, иногда собак. Иногда, совсем редко кусал людей, пил их тёплую, солёную, отвратительную кровь. Каждый раз его тошнило. Каждый раз он ненавидел себя чуть сильнее. Людей он не убивал. Ни разу. Даже когда голод становился невыносимым, когда в глазах темнело и руки тряслись, — он останавливался и уходил. Забивался в самую глубокую щель и ждал, пока волна отступит. Он не знал, зачем так делает. Может, память о том, кем он был. Может, надежда, что однажды всё закончится. Может, просто привычка быть человеком, которая не хотела умирать. Времени он не чувствовал. Дни сливались в недели, недели — в месяцы. Он перестал считать. Просто существовал, как растение, как камень, как тень. Без мыслей, без чувств, без будущего. А потом однажды он остановился. Это случилось в маленьком городке на юге Франции. Данис сидел на крыше заброшенного дома и смотрел, как встаёт солнце. Сам он сидел в тени, но видел, как золотые лучи заливают крыши, деревья, шпиль церкви вдалеке. Красиво. Так красиво, что защемило в груди. И вдруг он подумал об Аллане. Не просто мелькнула мысль — как обычно, когда боль воспоминаний становилась невыносимой. Нет. Он подумал о нём по-настоящему. Представил его лицо, его серые глаза, его руки, его улыбку, которую Аллан показывал так редко, но которая стоила всего. Представил, каково ему было. Как он кричал в том особняке. Как бился, стрелял, не мог спасти. Как хоронил — если вообще было что хоронить. Как жил все эти годы с мыслью, что Данис мёртв. И одна кривая слеза прокатилась по щеке. Горячая. Солёная. Кровавая. Первая за три года. Данис провёл по ней пальцем, посмотрел на влагу и вдруг понял: так нельзя. Нельзя просто существовать. Нельзя прятаться по углам и ненавидеть себя. Нельзя позволить этой твари внутри победить. Иначе он станет тем, кого презирал. Тупой тварью, которая живёт только инстинктами. А он не хотел. Никогда не хотел. Он поднялся. Посмотрел на город, на людей, которые просыпались, завтракали, шли на работу. Обычные люди. Такие, каких он когда-то защищал. — Я не стану тварью, — сказал он вслух. Голос звучал хрипло, непривычно — он не говорил три года. — Я не стану. И начал изучать. Слухи, сплетни, намёки. Вампиры не могли не говорить — они болтливы, как сороки, особенно когда думают, что их никто не слышит. Данис слушал. Запоминал. Складывал кусочки мозаики. Оказалось, что в мире нечисти есть свои течения. Кто-то поклоняется тьме, кто-то — крови, кто-то — древним богам. Но всех объединяло одно: они боялись. Боялись святых мест, святой воды, крестов, всего, что напоминало о Боге. Даже старые, сильные вампиры обходили церкви стороной. И тогда Данис понял. Они боятся всего святого. Так почему бы самому не стать на один ряд с этим? Почему бы не стать тем, кого они будут бояться ещё сильнее? Он вспомнил того лысого. Этот идиот рассказывал о нём байки и кликал Апостолом. Хоть и Данис имел ввиду совсем другое, но слово застряло. Прилипло. Теперь оно было его. — Апостол, — повторил Данис. Попробовал на вкус. — Что ж. Пусть будет Апостол. Год шёл за годом, и Данис постепенно становился тем, кого боялись. Слухи расползались, как круги по воде. Сначала шёпотом, потом громче. Говорили о каком-то вампире, который охотится на своих. О том, кого называют Апостолом. Как-то раз он проходил мимо церквушки. Старой, покосившейся. Данис толкнул тяжёлую дубовую дверь. Она поддалась нехотя, со скрипом, будто церковь не хотела его впускать. Внутри было тихо. Пахло ладаном, старыми книгами, чем-то ещё — забытым, тёплым, человеческим. Горели свечи. Витражное окно над алтарём ловило последние лучи заката и разбрасывало их по полу цветными осколками. Данис прошёл вперёд. Медленно, осторожно, как ходят по минному полю. Остановился перед распятием. Он ждал боли, отторжения. Но ничего не происходило. Люди давно перестали верить. Христос на кресте смотрел на него с привычной скорбью. Глаза у Христа были грустными, но не осуждающими. — Я не знаю, зачем я здесь, — сказал Данис тихо. Голос его прозвучал странно — слишком громко в этой тишине. — Наверное, просто хотел понять. Он замолчал. Ждал чего-то. Знака, голоса, чувства. Ничего не происходило. — Ты меня слышишь? — спросил он. — Ты вообще есть? Тишина. Только свечи потрескивали. Данис усмехнулся. Коротко, без веселья. — Вот и я думаю. Если ты есть — зачем ты позволил этому случиться? Если тебя нет — зачем я здесь стою? Я же Апостол. Это чушь, ересь, зачем ты мне дал эту хрень вместо имени среди блядской нечисти? Он постоял ещё минуту. Потом развернулся и пошёл к выходу. У двери обернулся. Посмотрел на распятие в последний раз. — Ладно, — сказал он. — Прости, что побеспокоил. Дверь закрылась за ним. Церковь осталась ждать следующего. Имя прижилось. Сначала его дразнили так за глаза — вспоминали того лысого, который перепутал апостолов. Но потом смех стих. Потому что те, кто смеялся, перестали появляться. Данис не искал славы. Иногда ему казалось, что он движется на ощупь в полной темноте. Иногда — что всё это бессмысленно. Но он продолжал. А потом он встретил Нину. Это был Лион. Май. Тёплая ночь, пахнущая цветущими каштанами и выхлопными газами. Данис гулял по скверу — просто гулял, позволяя себе редкую роскошь быть среди людей, смотреть на них, вспоминать, каково это — быть человеком. Три года скитаний научили его ценить такие моменты. Она вышла из дверей больницы напротив. Высокая, худая, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Врачебный халат был накинут на плечи поверх обычной одежды — джинсы и простая футболка. Она дошла до скамейки, села, закрыла глаза и замерла, подставив лицо ночному воздуху. Данис прошёл мимо — тихо, стараясь не мешать. Но она открыла глаза и посмотрела на него. — Красивый юноша, — сказала она вдруг. Голос у неё был низкий, чуть хриплый от усталости, но в нём слышалась улыбка. — А чего это вы делаете один в сквере ночью? Романтическое свидание сорвалось? Данис остановился. Посмотрел на неё. Женщина смотрела на него с лёгким любопытством — без страха, без настороженности, просто как на прохожего, который привлёк внимание. — Можно и так сказать, — ответил он. — А вы? Тоже ждёте кого-то? — Я с работы иду, — она зевнула, прикрывая рот ладонью. — Третьи сутки подряд. Коллега заболел, пришлось подменить. Теперь вот пытаюсь вспомнить, как выглядит кровать. — Хирург? — А вы догадливый. — Она усмехнулась. — Нина Леруа. А вы, красивый юноша? Данис помедлил секунду. Имя... он не произносил его вслух три года. Но сейчас, глядя на эту уставшую женщину с тёплыми глазами, почему-то захотелось. — Данис, — сказал он. — Данис Асад. — О, восточные корни? — Нина приподняла бровь. — Красиво. И внешность соответствующая. Вы тут живёте или проездом? — Проездом, — уклончиво ответил Данис. — Понятно, — кивнула она, не задавая лишних вопросов. — Ладно, пойду я. А то кровать заскучала. Она поднялась, поправила халат на плечах, сделала шаг — и вдруг покачнулась. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но Данис увидел. И шагнул вперёд раньше, чем успел подумать. — Вы в порядке? — А, ерунда, — отмахнулась Нина, но он уже держал её за локоть — осторожно, боясь сделать больно. Сквозь тонкую ткань халата он почувствовал жар. Настоящий жар, живой, человеческий. Слишком сильный для простой усталости. — У вас температура, — сказал он. — У меня всегда температура после смен, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Это не усталость, — Данис смотрел на неё в упор. — Вы больны. Нина замерла. Улыбка сползла с её лица, оставив только усталость и что-то ещё — то, что Данис узнал бы где угодно. Смирение. Обречённость. Он видел это в глазах умирающих зверей, у последних жертв, которых находил слишком поздно. — Откуда вы знаете? — спросила она тихо. — Оттуда, что у меня есть глаза, — ответил Данис. — Сядьте. Она села. Послушно, как ребёнок. Данис опустился рядом, всё ещё держа её за локоть. — Рак? — спросил он прямо. Нина вздрогнула. Посмотрела на него с новым выражением — не страх, нет, скорее удивление. — Вы экстрасенс? — Нет. Просто вижу, что вы больны. Серьёзно. И знаете об этом. И скрываете, — Данис говорил тихо, глядя ей в глаза. — Сколько вам осталось? Нина молчала долго. Смотрела на него, на этого странного бледного юношу с глазами, в которых плескалась бездна. — Три месяца, — сказала она наконец. — Может, полгода. Рак поджелудочной, четвёртая стадия. Метастазы. Данис кивнул. Молча. Внутри у него что-то сжалось — там, где раньше было сердце. — И вы работаете. — А что мне делать? Лежать и ждать? — она усмехнулась горько. — Я хирург. Я спасаю людей. Это единственное, что у меня осталось. — Кроме кофе по ночам, — добавил Данис. — Кроме кофе, — согласилась она. И вдруг рассмеялась. Коротко, зло, отчаянно. — Господи, я сижу здесь, разговариваю с каким-то мальчиком и жалуюсь ему на жизнь. Сколько вам? Восемнадцать? С ума сойти. — Мне не восемнадцать, — сказал Данис. — А сколько? Двадцать? — она прищурилась. — Тридцать, — ответил он. Нина присвистнула. — Неплохо сохранились. Косметолог хороший или просто повезло с генами? — Ни то, ни другое. И не надо на меня так смотреть, Нина. Но она смотрела на него. Долго, внимательно, изучающе. Тем взглядом, каким смотрят на сложный диагноз. — А что же? — Меня убили десять лет назад. Почти пытками. Я вампир. — сказал он просто с усмешкой. — Ага, — сказала она. — Понятно. А я — фея-крестная. Хочешь, в карету превращу? — Ну как знаете. — И Асад встал и слился с тенью под фонарём. Нина замерла с открытым ртом. Через секунду он вышел обратно — из другой тени, в трёх метрах от скамейки. — Охуеть, — выдохнула она, — Я умерла. Это всё припадок. А можешь сделать так, чтобы я не умерла? Данис замер. — Что? — Ты слышал, — она подалась вперёд, схватила его за руку. Рука у неё была горячей — слишком горячей для живого человека. — Сделай меня такой же. Чтобы я не сдохла через три месяца. Чтобы жила. *** Дверь кабинета захлопнулась, отсекая музыку, смех, чужую жизнь. Данис прислонился к ней спиной, закрыл глаза и попытался вспомнить, как дышать. Воздух не шёл. Лёгкие отказывались работать, хотя какая разница — вампирам не нужен кислород. Но привычка осталась, и сейчас эта привычка душила его хуже удавки. Он сделал шаг. Ещё один. Дошёл до окна, вцепился пальцами в подоконник — мраморный, холодный, такой же мёртвый, как он сам. Сжал так, что камень пошёл трещинами. Аллан. Аллан был там. В двадцати метрах. Смотрел на него этими своими серыми глазами, которые Данис помнил до сих пор — каждую искорку, каждую тень, каждую чёртову ресницу. Он избегал его двадцать лет. Двадцать лет он строил себя заново, становился тем, кого боятся, кого называют Апостолом, кого нельзя тронуть. Он думал, что справился. Что боль утихла. Что прошлое осталось в прошлом. Что Аллан забыл его. А Аллан просто вошёл в его кабаре и посмотрел на него. И всё рухнуло. Данис уткнулся лбом в холодный мрамор подоконника. Плечи его затряслись. Из горла вырвался звук — страшный, хриплый, похожий на вой раненого зверя. Слёзы потекли по щекам. Горячие. Солёные. Кровавые. Он видел его лицо. Видел шрам на щеке — свежий, кровоточащий. Видел эти глаза — сначала не верящие, потом узнающие, потом полные такой боли, что Данису захотелось провалиться сквозь землю. Аллан думал, что он мёртв. Аллан оплакивал его двадцать лет. Аллан убивал тварей, мстя за него. А он... он был здесь. Живой. Ставший тем, кого Аллан ненавидит больше всего. Дверь кабинета открылась без стука. Нина вошла, закрыла за собой, прислонилась к косяку и сложила руки на груди. — Асад, ну и какого хера ты сопли на кулак наматываешь? — спросила она ровным голосом. Данис не обернулся. Только плечи вздрогнули сильнее. — Нина, уйди. — Не уйду. — Она подошла ближе, остановилась в двух шагах. — Я тебя десять лет знаю. Ты Апостол, мать его. А сейчас ты стоишь и плачешь в подоконник. Объясни мне, что происходит. Данис молчал. Смотрел в одну точку. — Это тот самый? — спросила Нина тихо. — Аллан? Плечи его дёрнулись. Ответа не требовалось. — Он здесь. Пришёл в кабаре. Смотрел на меня, — голос Даниса срывался, ломался, превращался в хрип. — Он видел меня. Таким. — Каким? — Тварью, — выплюнул Данис. — Тем, кого он ненавидит. Нина подошла вплотную, положила руку ему на плечо. — Данис. — Он думал, я мёртв, — продолжал Данис, не слыша её. — Двадцать лет он думал, что я мёртв. А я... я здесь. Живу. Стал Апостолом. Стал тем, кого он убивает. — Данис, послушай... — Лучше бы я умер тогда. — прошептал он, резко оборачиваясь. Глаза его были красными — не от вампирской сути, от кровавых слёз. — Лучше бы меня добили в том подвале. Чем так... чем вот так смотреть на него и знать, что он меня ненавидит. Нина смотрела на него спокойно. Ждала, пока выплеснется. — Ты закончил? — спросила она, когда он замолчал, тяжело дыша. Данис кивнул. Опустил голову. — А теперь ответь мне на один вопрос, — Нина взяла его за подбородок, заставила поднять глаза. — Ты что, влюблён в него? — Влюблён? — повторил он. — Нина, я люблю его. Всю свою жизнь. С того самого дня, как мы встретились. Я хотел сказать ему тогда, в тот вечер... а меня разорвали на куски. И теперь я — это. А он — охотник. И он ненавидит таких, как я. — Он ненавидит тварей, — поправила Нина. — А ты — не тварь.