Ночь без права на побег

Комната пропахла пылью и сладковатой горечью увядших цветов. Этот запах въелся в легкие за те несколько часов, что Хаочень провел здесь — он не знал точно, сколько времени прошло с момента, как сознание вернулось к нему. Окна были зашторены тяжелым бархатом, сквозь который не пробивался даже намек на солнечный свет, и только одна свеча — оплывшая, с неровным дрожащим пламенем — разгоняла липкий полумрак. Она стояла на резном столике у изголовья кровати, и ее слабый свет вырывал из темноты точеную ножку кровати с балдахином и неподвижную фигуру у окна. Остальное тонуло в серой мути, где угадывались очертания тяжелой мебели, высокого шкафа с зеркальными дверцами и чего-то еще — чужого, враждебного, давящего. Лун Хаочень стоял, вжимаясь плечом в ледяное стекло. За ним — пустая улица, редкие фонари, чей свет не достигал даже тротуаров, и серое небо, набухшее предрассветной тоской. Внизу ветер гонял обрывок бумаги, заставляя его описывать бессмысленные круги. Слишком далеко. Слишком высоко. Он опустил взгляд на свои ноги. Даже если бы не оковы — бесполезно. Прыжок с такой высоты означал бы только одно: быструю смерть вместо медленной. А он не для того выживал столько лет, чтобы подарить Остину эту радость — увидеть его разбившееся тело на мостовой. Железо на лодыжках холодило кожу даже сквозь дурацкий шелк. Тяжелые браслеты — грубая, средневековая работа — плотно охватывали щиколотки, от которых тянулась длинная, обманчиво тонкая цепь к кровати. Хаочень проследил за ней взглядом: она змеилась по паркету, поблескивая в свете свечи, уползала под балдахин и терялась где-то в глубине, прикрепленная к массивной ножке кровати. Остин не стал приковывать его вплотную — это было бы слишком просто, слишком милосердно. Он подарил ему иллюзию свободы ровно настолько, чтобы Хаочень мог дойти до окна, коснуться ручки двери, сделать несколько шагов по комнате... и замереть ровно в том месте, где цепь натягивалась до звона, впиваясь в лодыжки, не позволяя сделать последний, решающий шаг. Свобода, которую можно увидеть, но нельзя потрогать. Дверь, которую можно открыть, но за которую нельзя выйти. Это было тоньше и больнее, чем просто клетка. Остин знал, что делал. Шелк наряда танцовщицы — почти невесомый, струящийся, мерзкий — скользил по коже, сползал с плеча, оголяя ключицы. Хаочень дернулся, пытаясь поправить ткань, но она снова соскользнула, открывая все ту же неприличную ложбинку на груди. Чужой, пропитанный не его запахом — какими-то сладкими, приторными духами, — унизительный. Его мутило от прикосновения этой ткани. Он попытался вспомнить, как оказался здесь. Обрывки: удар по голове со спины, темнота, потом — чьи-то руки, грубо переворачивающие его, стягивающие одежду, натягивающие этот шелк на бессознательное тело. Кто-то касался его, пока он был без сознания. Кто-то вертел его, завязывал эти идиотские ленты на поясе, поправлял складки, любовался своей работой. От этой мысли к горлу подкатила тошнота. Сорвать всё это? Руки чесались разодрать тонкую ткань в клочья. Но где-то на краю сознания, в той части, что еще сохраняла способность мыслить холодно, билась другая мысль: это станет маленькой победой Остина. Значит, его это задевает. Значит, он не настолько неуязвим, если тратит силы на такие унижения. А показывать слабости Остину Гриффину Лун Хаочень не собирался. Он заставил себя успокоиться, сделал глубокий вдох и снова уставился в окно. В стекле отражалось его собственное лицо — бледное, с темными кругами под глазами и сжатыми в тонкую линию губами. Красивое лицо. Остин назвал бы его именно так. Хаочень ненавидел свою внешность в такие моменты — за то, что привлекала таких тварей. Скрип двери полоснул по тишине, как лезвие по натянутой струне. Хаочень вздрогнул, но не обернулся. Он и так знал, кто вошел. Пространство позади него будто уплотнилось, наполнилось липким, тяжелым ужасом, который невозможно было спутать ни с чем другим. Остин Гриффин умел заполнять собой комнату, даже не произнося ни слова. — Гэгэ, — раздался вкрадчивый, до омерзения ласковый голос. Это обращение — брат — в его устах звучало как оскорбление. Как плевок в лицо. — Не спишь? Остин не спешил. Хаочень слышал его шаги — медленные, смакующие каждое мгновение, каждый звук. Цепь на полу звякнула, когда Остин перешагнул через нее — презрительно, будто это была не преграда, а просто деталь интерьера. — Любуешься видом? — Голос раздался в опасной близости, у самого затылка. Хаочень физически ощущал тепло его тела за спиной. — Хочешь, открою окно? Говорят, свежий воздух полезен перед сном. Хаочень молчал, глядя в черноту за стеклом. В отражении он видел размытый силуэт за своей спиной — выше, шире в плечах, неподвижный, как статуя. Тишина затянулась. Она висела между ними, густая и вязкая, как патока. А затем пальцы Остина — прохладные, наглые, собственнические — коснулись его подбородка. Резким движением, не терпящим возражений, он развернул пленника к себе, впиваясь взглядом в его лицо. В глазах Хаоченя полыхала ненависть. Чистая, концентрированная, как кислота, как расплавленный металл. Лишь на самом дне, глубоко-глубоко, в темноте зрачков билась крошечная, презираемая им самим искра страха — та самая, которую он ненавидел в себе сильнее, чем Остина. — Ты такой красивый... — выдохнул Остин с искренним восхищением. Это не было игрой. Не было насмешкой. В его голосе звучало то самое чувство, с которым коллекционер смотрит на редчайший экспонат, наконец-то попавший в его клетку. Его взгляд скользил по лицу Хаоченя — по четкой линии скул, по изгибу губ, по глазам, горящим ненавистью. Опускался ниже, к шее, к ключицам, в ложбинку на груди, которую так откровенно открывал дурацкий наряд. — Я долго ждал этого момента, — продолжил Остин, и его пальцы все еще сжимали подбородок Хаоченя, не позволяя отвернуться. — Часто думал о нем. Представлял тебя здесь. В этой комнате. В этой одежде. — Уйди, — выдохнул Хаочень. Голос сел, но в нем звенела сталь. Он дернул головой, стряхивая чужую руку, и сделал шаг назад — к кровати, прочь от окна, прочь от Остина. Цепь лязгнула по полу, позволяя этот шаг. И еще один. Он отошел на безопасное, как ему казалось, расстояние — метра три, не больше — и остановился, скрестив руки на груди. Жест выглядел защитным, но на самом деле он пытался скрыть, как дрожат пальцы. Проклятая дрожь, которую не получалось унять. Остин не двинулся с места. Он стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, и с темным удовлетворением наблюдал, как цепь натягивается, но не останавливает жертву. В его глазах мелькнуло что-то хищное, довольно-сытое. — Беги, — разрешил он почти нежно. — Проверь, далеко ли уйдешь. Хаочень замер. Он знал этот тон. Остин не злился — никогда не злился, когда получал желаемое. Он играл. И эта игра заводила его сильнее, чем любая покорность. — Я не собираюсь перед тобой бегать, — процедил Хаочень сквозь зубы. — Конечно, нет. — Остин наконец отлепился от окна и двинулся к нему. Медленно, неотвратимо, как прилив. Он знал каждый сантиметр этой комнаты, знал длину цепи на лодыжках своей жертвы — она была рассчитана им лично, с математической точностью. — Ты слишком гордый, чтобы бегать. Ты будешь стоять и жечь меня взглядом, думая, что это тебя спасет. Хаочень отступал, пока не уперся спиной в резной столбик кровати. Цепь натянулась, впилась в лодыжки, но не до конца — оставался еще жалкий запас свободы. Остин остановился ровно в полуметре, наслаждаясь мгновением, растягивая его, как пружину. — Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? — Остин склонил голову к плечу, разглядывая его. Как диковинную птицу с подрезанными крыльями. Как зверя в капкане. — Ты все еще веришь, что можешь выиграть. Он сделал последний шаг. Хаочень дернулся в сторону, но Остин уже вжал его в столбик кровати, нависая сверху, загораживая собой и без того скудный свет свечи. Но он не спешил касаться. Сначала был только взгляд — тяжелый, раздевающий, собственнический. Остин смотрел так, будто видел Хаоченя впервые — и одновременно так, будто знал каждую линию его тела наизусть. Его глаза скользили по лицу пленника, останавливаясь на приоткрытых от сбитого дыхания губах, спускались к шее, где билась жилка, к ключицам, открытым дурацким шелком. Хаочень физически чувствовал этот взгляд как прикосновение. Липкое. Омерзительное. Оно оставляло на коже невидимые следы, от которых хотелось отмыться. Он хотел закрыться, спрятаться, провалиться сквозь землю — но руки будто приросли к телу, отказывались подчиняться. — Ты такой красивый... — выдохнул Остин снова, и только после этих слов его пальцы легли на талию, сминая тонкую ткань, сжимая ее в кулаке, а другая рука потянулась к лицу. — Не смей! — выдохнул Хаочень, пытаясь оттолкнуть его. Но позиция была неудобной — он был зажат между столбиком кровати и тяжелым телом Остина. А Остин был сильнее, тяжелее, и главное — свободен от цепей. — Не сметь — что? — Остин усмехнулся, наслаждаясь его беспомощной яростью. — Смотреть? Касаться? Его пальцы скользнули по шее Хаоченя, поглаживая нежную кожу у самого горла. Большим пальцем он провел по пульсирующей жилке, надавил чуть сильнее, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Ты в моей комнате, — прошептал он, наклоняясь ближе. — В моей одежде. На моей цепи. Как ты думаешь, что я должен с тобой делать? Хаочень не ответил. Только сжал зубы так, что на скулах заходили желваки. Остин резко толкнул его, опрокидывая на кровать. Хаочень попытался вскочить, перекатиться, ударить — но Остин навалился сверху, прижимая его к матрасу всей своей тяжестью. Хаочень забился под ним, вкладывая в сопротивление всю свою ненависть, всю злость, все силы — но Остин лишь крепче сжал хватку, перехватывая запястья и зажимая их над головой. Ладонь легла на горло. Не душа — но фиксируя, лишая воли, останавливая любое движение. — Тише, тише, — прошептал Остин, склонившись к самому уху. Его дыхание обжигало кожу, отдавалось мурашками по позвоночнику. — Ты же не хочешь, чтобы цепь поранила твои красивые лодыжки? Хаочень замер на долю секунды. Этого мгновения хватило. Остин впился в его губы поцелуем. Сначала невесомо, почти нежно — издевательская насмешка над лаской. Хаочень стиснул зубы, пытаясь отвернуться, но пальцы на горле сжались чуть сильнее, предупреждая, перекрывая доступ воздуха. — Думаешь, у тебя еще есть шанс сбежать? — выдохнул Остин ему в губы и снова поцеловал. Настойчиво. Требовательно. Собственнически. Эти слова прозвучали как пощечина. Потому что именно эту мысль — о побеге — Хаочень гнал от себя каждую секунду. Он цеплялся за нее как за якорь, как за единственное, что удерживало его на плаву в этом кошмаре. Это была та самая искра, что теплилась в нем вопреки здравому смыслу, вопреки цепи на лодыжках, вопреки всему. Остин не просто целовал его. Он выдергивал эту искру наружу и топтал ее с садистским наслаждением. Хаочень рванулся, пытаясь высвободить руки. Хватка на горле стала жестче — не до боли, но до звона в ушах, до мутной пелены перед глазами, до того состояния, когда легкие начинают гореть от нехватки кислорода. Рефлексы сработали быстрее разума — рот приоткрылся, судорожно хватая воздух. И Остин немедленно воспользовался этим, углубляя поцелуй, проникая языком внутрь. Чужой вкус. Наглый язык, исследующий его рот. И рука, сжимающая горло. Мир сузился до этой точки. До этого унижения. До этих губ, которые брали то, что им не принадлежало. Вторая рука Остина тем временем отпустила руки и скользила по его телу. Сминала тонкий шелк, оглаживала бедро, талию, грудь — жадно, собственнически, не спрашивая разрешения. Пальцы нащупали сосок через ткань, сжали, покрутили, и Хаочень дернулся, не в силах сдержать болезненный вздох, который Остин проглотил вместе с очередным поцелуем. Когда Остин наконец оторвался от его губ, Хаочень судорожно глотнул воздух, хватая его ртом, как выброшенная на берег рыба. Губы саднили. В висках стучала кровь. Но главное — горели глаза. В них больше не осталось места страху. Только выжженная дотла, сконцентрированная ненависть. Он посмотрел на Остина именно так, как смотрят приговоренные на палача — не с мольбой, а с последней, непоколебимой угрозой. — Я убью тебя, — выдохнул он. Не выкрикнул. Не прорычал. Прошептал — тихо, вкладывая в эти слова всю свою волю, все, что у него оставалось. Это была не угроза. Это была клятва. Клятва, которую он давал сам себе прямо сейчас, глядя в эти темные, насмешливые глаза. Клятва, чтобы не рассыпаться на части. Не сломаться. Не позволить ужасу затопить сознание. Остин замер, вглядываясь в его лицо. А потом на его губах появилась улыбка. Не злая. Не хищная. Не торжествующая. Ласковая. От этой улыбки у Хаоченя похолодело внутри сильнее, чем от любой угрозы. Сильнее, чем от поцелуя. Сильнее, чем от руки на горле. Остин смотрел на него как на ребенка, который грозится побить взрослого. Снисходительно. С умилением. Даже с нежностью. Этим взглядом он стирал всю значимость его слов. Превращал клятву в пустой звук. В каприз. В истерику. — Давай сначала поговорим о том, как пережить эту ночь, — ответил он все с той же пугающей, темной нежностью в голосе. Он снова наклонился, но не спешил. Его губы коснулись уголка губ Хаоченя — легко, почти невесомо. Потом скулы. Виска. — Ты даже не представляешь, Гэгэ, как долго я этого ждал, — прошептал он, проводя носом по его шее, жадно вдыхая запах. — Как часто представлял тебя вот так... подо мной... в моей полной власти. — Ты больной ублюдок, — выдохнул Хаочень. В голосе предательски дрогнули нотки. Всего на миг — но Остин уловил это. Улыбнулся шире. Он одним взглядом, одной улыбкой выбил у него почву из-под ног. И Хаочень ненавидел себя за эту дрожь в голосе едва ли не сильнее, чем Остина. — Возможно, — легко согласился Остин, встречая его взгляд. — Но сейчас это неважно. Сейчас важно только одно. Он поцеловал его снова. Жадно. Глубоко. Не оставляя пространства для дыхания, для мысли, для сопротивления. А когда Хаочень дернулся, пытаясь отстраниться, Остин лишь сильнее сжал пальцы на его горле — фиксируя, подчиняя, напоминая. Где-то внизу, у лодыжек, тихо и обреченно звякнул металл. Цепь. Она позволяла пройти до двери. Позволяла коснуться окна. Но не позволяла уйти. Никуда. Никогда. Свеча на столике дрогнула, и тени на стене затанцевали безумный, зловещий танец.