Забывать друг друга

***

Лёд дышал под коньками — гладкий, безмолвный свидетель. Софиты, безразличные к внутреннему шторму, пригвоздили Илью к центру арены. Объявили его имя. Он бросил взгляд на трибуны. Толпа — море лиц, пришедших посмотреть на него. Но все они были чужими. Не здесь. Его — уже нигде не было. И, кажется, больше никогда не будет. Внутри стало пусто. Будто кто-то выжег всё до основания. Адреналин хлынул в мышцы. Тело напряглось, ноги едва заметно дрожали, сдерживая волну невысказанного. Пети здесь не было. Когда Илья узнал об этом, он разозлился. Сильно. Почти до злости на весь мир. И окончательно разочаровался в системе рейтинга в фигурном катании и в федерации заодно тоже. Петя должен был быть здесь. С ним поступили несправедливо. И Илья ничего не сделал. Не сказал. Не поддержал. Хотя уже тогда — было поздно. Илья замер. Заиграла музыка. Он на секунду потерялся — и тут же вспомнил, где находится и зачем. Напряжённые ноги, отточенная мышечная память — тело повело его вперёд. Руки сами раскрывались, дотягивая каждый элемент. Перед ним был только лёд. И он сам. Илья катался. Жил. Дышал этим моментом. Он редко говорил о своих настоящих чувствах. Но здесь — на льду — решил сказать всё. Так, как умел лучше всего. Он говорил. Ему. О том, что не смог произнести вслух. О том, что постеснялся. О том, что не решился обсудить. О том болезненном разговоре, который так и остался тлеть между ними. Его больше не будет. Промелькнула мысль — и в ту же секунду что-то внутри надломилось. Сердце будто ухнуло в пропасть. В ту чёрную дыру, которая всё это время жила в его груди. Илья доворачивается — и вдруг повторяет дорожку шагов Гуменника из произвольной программы. Это было концом. И единственным способом быть ближе. Только здесь, на льду, повторяя его движения, он мог почувствовать это снова. Тот покой. То странное, тихое ощущение дома, которое было рядом с Петей. В показательных он оставляет на льду всё. До последнего. Ему аплодируют. Шум становится громче, вспышки ярче. К нему подбегают после проката, поздравляют, говорят слова поддержки. Его любят. Им восхищаются. Но пустота внутри только разрастается. В номере его тошнит. Слишком много всего. Слишком резко. Он не привык быть в таком контакте с чувствами. Особенно с потерей. Илья пытается дышать — как учила психолог сборной. Получается плохо. Он умывается ледяной водой, пытаясь прийти в себя. Соберись… давай… Для убедительности он жёстко хлопает себя кулаками по ногам, как на тренировке. Чтобы вернуть контроль. Чтобы напомнить телу — нельзя расслабляться. Нельзя быть слабым. Постепенно дрожь отступает. Он оседает на жесткий кафельный пол. Пальцы впиваются в волосы так сильно, насколько он может выдержать. И вдруг — отпускает. Он делает резкий вдох. Контроль над телом возвращается, и он пытается сконцентрироваться на ощущениях тела, на том, что находиться рядом вокруг него. И замечает. Сжатие на запястье. Илья поднимает руку. Смотрит. Обычная чёрная резинка. Дешёвая, потрёпанная. В ней запутались тёмные волосы. Длинные. Петя носил её. Не снимая. Каждый раз — на льду. — Блядство… — едва слышно выдыхает Илья.

***

— Блядство… — выругался Петя, когда хвост распустился после десятиминутной тренировки. Илья услышал знакомое слово и эффектно подъехал к бортику — лёд хрустнул под коньками. — Причёска опять развалилась? Он заглянул Пете в глаза снизу вверх, потом осторожно покосился на его взъерошенные волосы. — Да… опять всё по новой. Резинка не держит… Петя хотел было пошутить про тяжелую долю длинноволосых людей, но заплетание хвоста всегда требовало концентрации, поэтому ехидство он отложил на потом. — Стой, - Илья взял его за руку и аккуратно выпутал из пальцев многострадальную резинку и одел ее на свое запястье. — У меня есть… новая. Он порылся в сумке и достал мягкую шёлковую резинку. Петя посмотрел на неё с прищуром. — Она слишком объёмная для моих волос. Не хочу такую. Илья на секунду замер. В такие моменты ему всегда хотелось угодить. Быть нужным. Даже такой мягкий отказ неприятно кольнул — где-то глубоко внутри. — Зато держит хорошо… — пробормотал он, теребя резинку. Илья уже потянулся обратно к сумке — где-то ведь была другая, обычная, чёрная, тонкая, которая выдирала полголовы… — Погоди, - голос Пети прозвучал совсем рядом. Гуменник забрал резинку из его руки, внимательно посмотрел на неё. — Могу попробовать. Он задумался и начал собирать волосы в хвост. Илья смотрел на него и вдруг поймал себя на том, что слишком сильно покраснел — явно не от холода. И где-то в груди стало тепло. Слишком тепло. До странного, почти неловкого ощущения. Петя завязал хвост и покрутился на месте. — Ну как? — Принц. Самый настоящий, — хохотнул Илья и поманил его ближе. — Дай кое-что попробую. Он смутно помнил какое-то видео — кажется, Лиза заплетала Пете пучок перед выступлением. Илья не был уверен. Но хотел так же. Он развернул Петю спиной к себе. — Присядь. Петя послушно опустился. — Так неудобно. Может, лучше на колени? — Я так не достану… — Ну тогда мне неудобно. Илья нахмурился. Уговаривать совсем не хотелось. Гораздо больше ему нравилось, когда Петя смотрел на него мягко и внимательно. — У нас поза будет немного странная… — пробормотал Петя, почесав нос и явно смутившись. Такие намёки всё ещё выбивали его из колеи. Слишком непривычно — с человеком, которого он так любил. Илья только огляделся. На арене было почти пусто — несколько работников неспешно готовили лёд. — Ну… Петя вздохнул, явно задумавшись на секунду. Обхватил его за бёдра и легко усадил на край бортика. Лёд под ногами тихо скрипнул. У Ильи глаза расширились от неожиданности. — Ты вообще знаешь, что нас могут оштрафовать за такое?.. — А могут? — Петя чуть склонил голову. Их глаза встретились на одном уровне. Илья только покачал головой и, всё ещё слегка смущённый, развернул его обратно. Он ловко собрал его волосы в хвост. Такие же непослушные и мягкие, как у него самого. Затянул. Разделил. Заплёл косу. И аккуратно сворачивал её в пучок. — Ты мне правда причёску принцессы делаешь? Петя хотел было увернуться, но гиблое дело — Илья быстро обхватил его ногами, не давая сбежать. Пётр хохотнул и тепло улыбнулся. Илья не видел его лица. Но услышать его смех — и понять, что ему хорошо рядом с ним — откликнулось в груди так сильно, что стало трудно дышать. Продолжая завязывать пучок, он натянул резинку, почти гипнотизируя затылок Петра. Гуменник послушно ждал, пока Илья закончит с его причёской. Но в ту же секунду он почувствовал, как холодные руки легли ему на плечи. Холодные, как всегда — даже через ткань футболки. Они медленно скользили по широким плечам, проходясь по каждой мышце, будто запоминая каждую линию, каждую впадину. Рука Ильи сжала ткань. Он не мог больше сдерживаться. Эмоции брали верх. Слишком много. Слишком близко. Непривычно до боли. Голова сама опустилась, уткнувшись в спину Петра. — Илья?.. — выдохнул Петя. Илья лишь тяжело выдохнул в ответ. Хотелось остаться так как можно дольше — и в то же время отпрянуть, убежать. Подальше от всего этого. От этих чувств. Он закрыл глаза, пытаясь прожить этот момент, который Гуменник оказывал на него. Это нечестно. Будто только Илье давалось сложно выражать чувства. — Петь… — голос вышел тёплым, на надрыве, так, что свело скулы. Слов не находилось — только чувства. Рука сжалась сильнее. Петя стоял неподвижно, будто боялся спугнуть. И, наверное, даже молился, чтобы никто не пришёл так рано на тренировку. Потому что разрушить этот момент казалось почти грехом. Илья сейчас был другим. Редко таким — открытым, настоящим. И от этого ещё более уязвимым. — Постой так… просто… я… мне… - Илья сделал резкий вдох, будто только сейчас вспомнил, как дышать. — Ты мне так нравишься. Я так рад, что ты здесь со мной. Правда…Я не знаю, как сказать… Пётр медленно разворачивается. Секунда — и он уже смотрит прямо на него. Илье некомфортно до тошноты, но он держится. Надо. Нужно выдержать. Он чувствует себя не просто обнажённым — будто душа лезет наружу. Глаза Петра опасно блеснули и если бы он сейчас его поцеловал — прямо здесь — Илья бы, наверное, просто не выдержал. Провалился бы сквозь лёд и исчез. Но, кажется, именно этого он и хотел.

***

Илья увидел его после того расставания. Петр, взяв кашу в столовой, банан с кофе, сел за пустой столик у окна. Вокруг слышались веселые голоса и разговоры других сборных. Все сидели за своими столиками целыми шумными компаниями. Так же и за столом сборной США, где сидел Илья. Рядом Эмбер и Алиса спорили какой номер будут катать на показательных, Изабо сидела в телефоне, уплетая сворованный у Алисы апельсин. Илья смотрел на него. Не мог отвести взгляд. Петя выглядел все так же серьезно, поначалу разглядывая что-то в тарелке. Потом поднял свой взгляд вверх, посмотрел на него в ответ. Их взгляды встретились, и в ту же секунду Илья заметил, что глаза у Пети были нежные, немного влажные. Он всегда так смотрел, когда любил. Когда нежность наполняла все вокруг так сильно, что в ней можно было утонуть. Илья знал этот взгляд очень хорошо. Настолько хорошо, что прямо сейчас перед глазами встала та ночь после произвольной программы, когда Петя пришел к нему. Он ничего не спрашивал, лишь наблюдал. Просто встал перед ним на колени, положил руки ему на бедра и смотрел, выжидая, когда Илья даст знать, что можно зайти дальше.

***

— Илья… — осторожно позвал его Петя, пытаясь вырвать из плена разочарования и грусти. Его рука нежно прошлась по взъерошенным, твёрдым от лака и геля волосам, а потом скользнула к щеке. — Илья… Илья поначалу не среагировал. Было страшно. Страшно показаться настолько уязвимым. Илья тяжело вздохнул, сдерживая слезы. Получилось не очень и он содрогнулся всхлипывая, впервые за этот вечер. «Ну это невозможно», — подумал Илья. В этот момент он почувствовал лёгкий, нежный поцелуй на своих дрожащих пальцах. Сухие и тёплые губы парня коснулись его холодной кожи. Дыхание Петра обожгло руки, которыми он стыдливо закрывал покрасневшее, мокрое от слёз лицо. — Я не могу… я так устал… — прошептал Илья, снова срываясь на всхлип. — Я знаю… я вижу… — тихо ответил Петя. Илья всё ещё прятался за ладонями в немой попытке преодолеть страх и стыд. В эту секунду Петр осторожно взял его руки в свои, обхватил пальцами и медленно отвёл от его лица. Петя сжал их сильнее, легко поглаживая костяшки. Этот контакт помог Илье сосредоточиться: его руки сами, непроизвольно, поддались и соединились с Петиными. — Поговоришь со мной? — произнёс Петя в тишину. Илья смотрел на него, не шелохнувшись. Этот глубокий, яркий взгляд парня, стоявшего перед ним на коленях. Глаза казались больше, чем обычно, и смотрели так нежно, так жалостливо, что Илье стало только хуже. Дышать становилось всё тяжелее. Глубокие тени подчёркивали каждую впадину, каждый изгиб носа, линию скул. Ещё немного — и он просто не выдержит. — Петь… я не знаю… я, блядь, просто ничто… ненавижу себя, — выдавил из себя Малинин, в последний момент отводя глаза к окну. Было стыдно смотреть ему в лицо. Такой Илья Малинин никому не будет нужен. Петр пытался поймать его отстраненный взгляд. Ему было тяжело видеть Илью таким. — Я принёс тебе банан. Будет твой утешительный приз… медаль от меня, — Петя вложил ему в руку банан, который предусмотрительно захватил с собой. — За что? — За первое место в моем сердце…. — Разве был конкурс? Или место досталось вне конкуренции? - на лице Ильи наконец дрогнули губы в полуулыбке. — Совсем нет, — Пётр ехидно усмехнулся. — Ты заработал всё честно. Судьи поставили тебе высокие баллы. — О, судьи? Это кто? — Илья подыграл Пете в этом разговоре. — Есть только один… судья, — Взгляд Пети опустился на руки Ильи. Он перехватил одну из них и приложил к своей груди, — Вот этот. Илья тогда то ли провалился, то ли вознёсся — сам не понял. В горле застрял ком, а в животе что-то резко оборвалось. Он думал, что такое бывает только в сопливых драмах, где подобное прописано в сценарии. А тут с ним это делал совершенно реальный, такой нежный, такой открытый и такой настоящий человек. — Петь, мне банан уже не нужен, когда ты… здесь такой… — слов не хватило. В его скромном словарном запасе просто не нашлось ничего, что могло бы описать всё, что он сейчас чувствовал. — My heart’s gonna stop right now, — выдохнул Илья почти беззвучно. Хотелось сдаться. Хотелось в это тепло, в объятия, в поддержку, хотелось быть ближе к Пете. В этот момент глаза у Ильи были такими же большими и нежными, как у его парня, стоявшего перед ним на коленях. Илья напрягся, и его взгляд нервно заметался по Петиному лицу. — Что?.. — Петя не успел договорить. Его притянули ближе за ворот кофты. Илья поцеловал его нежно. Их губы соединились, смешивая порывистые чувства со вкусом солёных слёз. Руки Ильи потянулись к тёмной макушке, пальцами вплетаясь в волосы и разрушая Петин прилизанный хвост. Петр успел только выдохнуть в поцелуй, а Илья трепетал от радости за то, что наконец решился.

***

Пришло сообщение от отца: «Завтра закрытие, будь готов. И начинай собирать чемоданы». Илья тяжело вздохнул и вытащил чемоданы из картонного шкафа. Начал монотонно закидывать вещи. Собрал всю одежду. Первый чемодан был готов. Движения становились медленнее. Дальше паковать уже не хотелось. Илья сел на кровать с шампунем и гелем для душа в руках, потом просто бросил их в общую кучу. Он поймал себя на том, что слишком внимательно слушает тишину. Взгляд застрял на раскрытых чемоданах. Всё закончилось. Но этот конец почему-то слишком уж затягивался. Илья никак не мог заставить себя довести его до конца. Потому что это значило — уехать. Оказаться ещё дальше от Пети. Особенно физически. Сердце забилось сильнее. Это и была тревожность? Или паника? Илья плохо различал такие вещи. За столько лет в нём как будто что-то притупилось. Эмоции было сложно распознавать, ещё сложнее — проживать. Иногда он сам не мог объяснить, что с ним происходит и почему. Всё это копилось внутри постоянным напряжением, которое проще всего было сжигать на тренировках. Как после провального проката произвольной — когда злость и желание доказать, что он всё ещё может, были сильнее всего. Что он может вытянуть. Может собраться. Может спрятать свою слабость. Но с Петей так не получалось. С Петей надо было говорить. Долго. Честно. Вытаскивать из себя всё то, что Илья так яростно прятал. Потому что по-другому рядом с ним не выходило. Илья хотел бы делиться. Наверное. Но не умел. И смелости на это у него тоже не хватало. Так и сидел один, глядя в пол. Он ведь хотел как лучше. Надо просто подождать. Надо переждать — и потом отпустит. Как отпускало всегда. Со всеми. Но в этот раз почему-то не отпускало.

***

Последняя тренировка на олимпийском льду. Он специально не поехал на арену в Бергамо со сборной. Придумал предлог, чтобы остаться здесь, в Милане. Илья неосознанно хотел увидеть Петю. Хотел, чтобы тот пришёл. Илья уже собирался выходить: надел перчатки, зашнуровал коньки. В следующую секунду дверь открылась, и в раздевалку заглянул Пётр. Он сразу заметил Илью у скамейки. — Илья? О! Наконец-то меня добавили к тебе на тренировку, — Петя улыбнулся и скинул сумку на пол. Илья поднял взгляд и увидел его — небрежно заплетённого, в перекошенной набок футболке. — Бежал сюда? — спросил он, сам не замечая, как внимательно смотрит. Илья решил задержаться в раздевалке ещё немного. — Конечно… — Петя достал коньки и как бы между прочим добавил: — Там на льду пока никого нет… Не хочешь вместе? Сделаем четверной выброс. Он ткнул Илью в плечо, явно намекая на парное катание. У Ильи где-то внутри неприятно и сладко засвербило. В глазах, в груди, под рёбрами. Но вместе с этим стало так спокойно и легко, что он сам удивился. Это была тихая, почти осторожная радость — новое чувство, которое он вдруг заметил за собой рядом с другим человеком. — Если я когда-нибудь решу уйти в парники, то только с тобой, —кокетливо прошептал Илья ему на ухо и, наклонив голову, улыбнулся. Петя замер на секунду. — Ловлю на слове. Ты забронирован, — он чуть прищурился. — Мне только нужен четверной аксель, и мы будем чемпионами. От этого ответа Илья почему-то смутился. — Что, засмущал тебя? — Петя обернулся к нему, едва заметно ухмыляясь. Он уже встал на коньки и шагнул ближе, разглядывая Илью так внимательно, что тот тут же начал теребить перчатки. — Я не это… Что ты вообще имеешь в виду? Я не смущаюсь. — Я вижу. Илья демонстративно отвернулся, потом провёл ладонью по лицу, будто надеялся сбросить румянец. — Вот ты обычно ничего не говоришь… А потом как скажешь… И тебе не стыдно такое? Петя только усмехнулся. — Чем праведнее человек, тем больше он замечает грехов в себе. Я в себе грехов не так уж много замечаю. Илья нахмурился, обдумывая это. — Значит, ты грешник, что ли? И тут взгляд Ильи зацепился за крестик, который Петя почти сразу спрятал под голубую футболку. — Ты же… у тебя, наверное, всё наоборот должно быть… Пётр посмотрел на него чуть внимательнее. — Намекаешь на то, что раз я верующий, то не грешен? Или что я должен быть каким-то определённым в твоих глазах? — Я такого не говорил… — Илья запнулся. — Я просто думал, что для тебя это важно. Очень. — Важно, — спокойно ответил Петя. — Но это не делает меня таким уж правильным до стерильности. Он шагнул ближе. — Я всё это делал с тобой впервые. Для тебя. Потому что ты мне нравишься. Это грех? Илья поднял на него глаза. — Ты так говоришь… Я просто думал, что правильнее тебя вообще никого нет. И про нас… не думал, что ты… — Что я такой? — тихо подсказал Петя. Илья не ответил. — Вера не мешает мне, например, любить, — сказал Петя и, взяв его руку, легко поцеловал костяшки пальцев, не отводя взгляда. У Ильи внутри всё сжалось. — Ты же знаешь… мы оба… — Оба что? Сыны божьи? — Петя усмехнулся. Илья раздражённо выдохнул, но тут же сник. — Я боюсь, что тебя могут не принять. Из-за веры, из-за страны… Это же важно для тебя. Теперь Петя смотрел уже совсем иначе — без насмешки, только мягко и очень прямо. — О, так ты у нас в роли искусителя? — он улыбнулся уголком губ. — Значит, можешь искушать меня дальше. — Д-да это ты меня каждый раз искушаешь… — еле слышно выдохнул Илья. — Я? — Петя склонил голову. — Ну ты же позволяешь. — Я не позволяю… Я просто… не думаю об этом. Петя кивнул, уже почти по-детски довольно. Илья заметил, как у него сузились глаза от этой тихой радости — как будто он услышал именно то, что хотел. — Значит даешь свободу…мне — Я просто боюсь за тебя...Что я не хочу однажды оказаться тем, из-за кого тебе будет потом плохо, - он неуклюже проследовал за Петей на лед. Петр начал разминаться и повернулся к Илье, который тоже начал раскатываться. — Илья… я тоже боюсь. Ну, только иногда, — Петя чуть пожал плечами, будто признался в чём-то совсем настолько простом. — Но ты занимаешь большую часть в моём сердце. Он сказал это спокойно, почти задумчиво. — Это я точно могу сказать…и менять это не намерен. Петя начал разгоняться, заходя на четверной. Илья подъехал ближе к бортику, провожая его взглядом. На лице сама собой появилась улыбка, которую он даже не успел спрятать.

***

Илья сидел в комнате и листал тикток. Почти сразу ему начали попадаться эдиты. С ними. Видео, мемы, комментарии в поддержку Пети — и шутки под каждым роликом, где рядом появлялся Илья. Он невольно усмехнулся. Значит, стратегия сработала. Петя и правда был великолепен во всём. Как и всегда. От этой мысли Илью вдруг продрало теплом. Он гордился Петей. Всем, что знал о нём. Всем, что успел узнать слишком близко. И от этого становилось только хуже. Последние дни Илья будто жил в собственной тюрьме — из страхов, тревоги и бесконечных мыслей. Он боялся, что их отношения всё равно закончатся. И закончатся больно. Хуже того — опасно для Пети, если кто-то узнает. Эта мысль не отпускала. Каждый раз Илья находил новый предлог, чтобы отдалиться. Чтобы не подпускать слишком близко. Чтобы перестать бередить себе душу той невыносимой близостью, которая появлялась каждый раз, стоило только увидеть Петра. Он уже несколько раз прокрутил этот разговор у себя в голове. Убеждал себя, что всё пройдёт как надо. Что Петя поймёт. Что не будет сопротивляться. Потому что, если будет — Илья просто не найдёт в себе сил довести это до конца. Илья усмехнулся себе под нос. Горько. Расставаться оказалось почти так же страшно, как и необходимо.

***

— Петь… я думал об этом. Петя ничего не ответил. Только смотрел на него — будто не в лицо, а куда-то глубже, насквозь. Как будто Илья уже немного стал призраком. Петя знал, что этот день когда-нибудь наступит. Просто с каждой неделей, с каждым днём до конца Олимпиады всё сильнее отталкивал эту мысль. Не подпускал. Потому что стоило ей появиться — сразу становилось холодно и тревожно. Илья осторожно взял его руки в свои. Петины ладони были тёплыми — полная противоположность его собственным. Илья большим пальцем медленно провёл по костяшкам, будто пытался запомнить это ощущение. — Нам, наверное… нужно это закончить, — выдавил он наконец. — Я знаю, что это трудно, но… так будет лучше. Взгляд у него был почти умоляющий. Даже сейчас. Даже когда это решение было его. Петя коротко улыбнулся. Слишком коротко, чтобы это можно было принять за настоящее спокойствие. — Я понимаю, — сказал он тихо. — Правда. И после паузы добавил: — Не хотел, чтобы это заканчивалось. Илья вскинул глаза. На секунду он будто даже растерялся. — Да? А ты… — он рвано выдохнул. — А что я должен сказать, Илья? — голос Пети дрогнул, но тут же выровнялся. — Ты же расстаёшься со мной. Я не буду тебя держать. Последняя фраза прозвучала уже жёстче. Петя отвернул взгляд и криво усмехнулся сам себе. — Петь… — Илья не сводил с него глаз, уже чувствуя, что всё идёт совсем не так, как он репетировал у себя в голове. мысль оборвалась на середине, потому что он не сдержал порыв. Он крепко обнял Петю, отчаянно хватаясь за его кофту. Было невыносимо и стыдно смотреть Петру в глаза. Илья чувствовал, что виноват. Петя устало выдохнул и нежно пригладил волосы Ильи. — Петь, мне… я думал, так будет лучше… - донеслось откуда-то у плеча. — Лучше кому, Илья? — тихо спросил Петя. Его вздох пронесся по светлым волосам Ильи. — Мне? Илья замер, зарывшись лицом в плечо Пети по самое не хочу. Этот вопрос он, конечно, тоже задавал себе. Но только не вслух. Не так. Он взглянул Пете в глаза. В них уже что-то начинало ломаться. — Я просто боюсь за тебя… — Не говори так, будто ты меня спасаешь, — мягко перебил Петя. Илья отвёл взгляд в сторону, крепче сжимая его. — Я не пытаюсь тебя спасать. Я… правда думаю, что так будет правильнее. — Правильнее? — Петя коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Ты хочешь расстаться со мной… — Ты не понимаешь… — Тогда объясни. Илья сглотнул. Слова вдруг стали тяжёлыми, вязкими. Он так долго прокручивал этот разговор в голове, а теперь всё звучало жалко и криво. — Я не хочу однажды оказаться тем, из-за кого тебе станет стыдно, — выдохнул он наконец. — Из-за семьи. Из-за страны. Из-за веры. Из-за меня. Я не хочу быть тем, кто тебе не подходит. Петя отпрянул от Ильи, долго смотрел на него молча. — А если ты мне подходишь? У Ильи дёрнулась челюсть. — Петь… — Нет, правда. Если я сам выбираю это, если я сам выбираю тебя? Илья опустил глаза. На секунду ему показалось, что он сейчас просто уйдёт, потому что выдерживать этот взгляд становилось невозможно. — Мне страшно, — сказал он совсем тихо. Петя моргнул, будто не ожидал услышать это так прямо. — Ну вот, — выдохнул он. — Это уже больше похоже на правду. Они замолчали. Где-то вдалеке через окно кто-то праздновал свои медали. Чья-то сборная возвращалась в Олимпийскую деревню. Ветер тянул холодом по комнате. Илья всё держал его ладони, хотя теперь это казалось почти жестоким. Он подумал, что не достоин такого и сразу к горлу подступила тошнота. — Мне страшно, что это зайдёт слишком далеко, — заговорил он снова, уже срываясь на спешку, будто если остановится, то не скажет больше ничего. — Страшно, что потом будет поздно. Что тебя не примут. Что ты однажды посмотришь на меня и поймёшь, что я был ошибкой. Что я просто… Он сбился, прикрыл глаза. — Я понимаю. Петя резко выдохнул через нос и освободил свои руки. И вот это оказалось больнее самих слов. Илья сжал губы. В груди болезненно дёрнуло. Петя смотрел опять... Живот болезненно свело…Илье показалось, что Петр сдерживает слезы. —Я не хочу смотреть, как тебе будет больно, - быстро пронеслось от Ильи. — А мне сейчас, по-твоему, не больно? — Петя почти сорвался, но удержал голос. Только глаза стали влажными и злыми одновременно. Повисла тишина. Глухая. Тяжёлая. Сразу после этой фразы даже воздух будто стал другим. Илья открыл рот, но ничего не смог сказать. Петя смотрел на него так, словно ждал хоть чего-то настоящего. Хоть одного слова, за которое можно было бы зацепиться. Но Илья молчал, и от этого лицо Пети менялось прямо у него на глазах — будто что-то живое, тёплое, доверчивое медленно захлопывалось. — Я бы выдержал, — сказал он тише. - Я бы правда выдержал. Если бы знал, что ты тоже… — Петь…я не могу по-другому… Это кажется зашло слишком далеко… — Не надо, — сразу оборвал Петя. Он зажмурился на секунду, будто эта фраза причинила ему физическую боль. Илья застыл. Он и правда не имел права произносить это как оправдание. — Я не хотел, чтобы так… — Но именно так и делаешь, — Петя покачал головой. — Ты любишь, пока это не показываешь. Пока никто ничего не требует. А потом ты пугаешься и уходишь. Я ведь тоже боюсь, что ты уедешь в Америку, будешь там кататься блистать. А я останусь в России один, привязавшись к тебе. Мне останется блистать только на первенстве водокачки после Олимпиады. Илья опустил голову. Петя был прав. От этих слов Илье стало почти дурно. Он судорожно втянул воздух, будто его ударили под рёбра. —Мне хочется сбежать, — признался он наконец. Голос сломался. — С тобой все слишком… слишком близко. Я не выдерживаю. Мне страшно, Петь. Страшно до тошноты. Я не хотел, чтобы это касалось тебя тоже. Петя слушал, не двигаясь. И чем тише говорил Илья, тем больнее становилось у него в лице. — Вот, — сказал Петя после паузы. — Это оно? Он отвёл взгляд, быстро моргнул. Илья хотел подойти ещё ближе, но не решился. Ощущалось что-то неправильное в том, что Петр больше не держит его руки так…как раньше… — Я думал, если сделать это сейчас, потом будет легче. — Кому? Илья молчал. Петя кивнул, как будто только что получил окончательный ответ. — Ясно. Он сделал ещё шаг назад. Теперь между ними было уже не расстояние вытянутой руки, а что-то большее, чего нельзя было дотронуться. Голос у него дрогнул на последней фразе, и это было почти страшнее, чем если бы он закричал. — Я не буду тебя держать, — повторил Петя уже совсем тихо. — Но не потому, что мне не больно. А потому, что я сделаю это для тебя. – Петя быстро улыбнулся. Получилось вымученно. У Ильи в глазах потемнело. Он так надеялся, что Петя будет спорить, злиться, цепляться. Что тогда можно будет ещё что-то удержать, свалить всё в их общий хаос, остаться в этом разговоре дольше. А Петя не держал. Петя болезненно улыбнулся. —Я тебя люблю... Илья зажмурился. Это было уже почти невыносимо. Петя смотрел на него ещё секунду. В его лице всё ещё оставалось что-то мягкое, родное, но теперь оно было спрятано слишком глубоко. Петр приблизился ближе и поцеловал его в макушку, так нежно будто отпуская и благословляя в открытое плавание. Илья не сдвинулся с места. — Петь… — Иди. На этот раз тише. Почти шёпотом произнес Петя. Илья кивнул. Медленно. Как будто тело перестало принадлежать ему. Развернулся не сразу. Ещё успел почувствовать на себе Петин взгляд — не злой, не ненавидящий. Просто безжизненный. И именно это потом добивало сильнее всего.

***

Он видел в его глазах решимость, холод и лёд. Петя надломился в тот момент. Всё было не то. Он почувствовал, как сердце куда-то провалилось. Подступала паника. Он понял это сразу: они с Ильёй больше не вместе. Теперь — точно. Сначала стало по-детски обидно, так сильно, что захотелось закатить истерику и попроситься обратно. Пете вдруг показалось, что вокруг стало слишком мало воздуха. В комнате, в лёгких, в голове, в сердце — одновременно. Он так и стоял, замерев у стены. Глаза стеклянные, непроницаемые. Пальцы слегка дрогнули. Быстро провёл руками по лицу, просто чтобы почувствовать, что он вообще здесь и всё ещё живой. — О, Петь, ты тут? я тебя искал, - Ника выглядел расслабленным и предвкушал последующий отдых, когда не надо будет таскаться на тренировки. - Сыграем в кс последнюю катку? А то Макс завтра уже улетает. Может и Илью позовем. Петя молчал. — Петь, всё нормально? Ты чего? — заметив его состояние, Ника нахмурился. — Что-то случилось? — Нет… — Петя замотал головой, всё так же глядя в пол. Поднять глаза он не мог. Хотелось спрятаться. Ника положил ему руку на плечо, давая понять, что он рядом. Но он всё равно через силу улыбнулся. — Всё так…нормально. Просто спал… плохо, да… Я пойду… На тренировке только буду… наверное… Он говорил медленно, и паузы между фразами были длиннее обычного. Ника кивнул, но всё равно выглядел обеспокоенным. Его взгляд на секунду скользнул в сторону двери комнаты Малинина. Петя махнул рукой на прощание и побрёл к себе — собирать чемоданы. На показательных его всё равно не будет. Последние дни Петя только и делал, что расстраивался. Эту боль он будто пытался нащупать внутри и вытравить из души. «Всё, что ни делается, — к лучшему… С этим ничего не поделаешь… Такая ситуация…» Он повторял себе фразу, которую сказала сестра по телефону после новости о том, что он не попал в список.

***

Петя не держал зла. Ну, почти. После того разговора он едва не выбил дверь в своей комнате и даже погнул кровать, которая и без того стояла там будто для вида и, по ощущениям Пети, была сделана из одного картона. После этой вспышки агрессии он немного пришёл в себя. Если это вообще можно было так назвать. По крайней мере, старался делать вид, что так и есть. Дома его встретили тепло. Даже слишком. Петя не ожидал фанатов в аэропорту, приглашений на выступления в разных шоу, интервью. После проката в «Ледниковом периоде» его попросили выйти к журналистам. Петя лишь коротко кивнул. Он привык отвечать с достаточной долей честности, любил подшутить, наговорить чего-нибудь лишнего, а потом как-нибудь обаятельно из этого выкрутиться. Вот и сейчас он стоял в небольшом коридоре и давал интервью Первому каналу. Поначалу вопросы были стандартные: про прокат, про Олимпиаду, про впечатления и планы. Отвечал он почти машинально, будто давно выучил все нужные фразы и теперь просто повторял их разными способами. — Петя, многие отмечают ваши тёплые отношения с Ильёй Малининым. Так даже в шутку называют Малинником. Как ты к этому относишься? Вот блядство. Улыбка сама поползла по лицу, и щекам вдруг стало горячо. — Ну, я отношусь очень положительно, — Петя коротко усмехнулся. — Он великолепный фигурист, хороший человек. Так что и к нашим отношениям я тоже отношусь положительно. Сказано это было легко, почти с привычной интонацией, но внутри всё неприятно дёрнулось. Петя ещё раньше решил для себя, что будет говорить правду. А правда оказалась до боли простой: когда любишь человека, не станешь опускаться до того, чтобы публично ставить его в неловкое положение. Даже если он уже сделал тебе больно. — А за чем следишь сейчас в мире фигурного катания после Олимпиады? Что хочется реализовать в будущем? Может быть, уже есть какие-то мечты на следующие сезоны? Петя на секунду задумался. — Хочу всё-таки когда-нибудь прокататься с Ильёй, — сказал он и сам почувствовал, как в горле стало сухо. — Да и вообще… хотелось бы, чтобы кто-то приезжал посмотреть. Может, тот же Илья Малинин. Он выдержал паузу, не дав голосу дрогнуть. Потом интервью закончилось. Уже на улице Петя сел на лавочку с малиновым мороженым, купленным почти на автомате, просто чтобы занять чем-то руки. Быстро откусил, пытаясь прийти в себя. Холод отрезвлял. Но вкус был химозный, ненастоящий. Картонный. И от этого почему-то становилось только хуже. Будто и в его жизни теперь осталось что-то такое же — оболочка на месте, а настоящий вкус исчез. Как будто что-то подменили, а настоящее забрал другой человек. Имя Ильи слышалось будто в каждом интервью, даже если его не произносили вслух. Других вариантов для Пети словно и не существовало. Он всё равно мысленно возвращался к той тренировке, к их разговорам, к моментам, когда рядом с ним мир почему-то становился ярче, а дышать — легче.

***

На тренировках на домашнем льду Илья вёл себя слишком рискованно. Прыгал выше, набирал скорость больше обычного, заходил в элементы жёстче, чем стоило. Поначалу тренер даже удивился такой самоотдаче сразу после Игр. Но когда это продолжалось целую неделю, отец всё-таки не выдержал. — Илья! Стоп. Сюда иди! Илья на негнущихся ногах подъехал к бортику. — Да? — он тяжело дышал, уперевшись руками в бёдра. — Илья… Олимпиады в следующем году не будет, ты куда так замахнулся? — голос отца был мягким, но уже заметно встревоженным. — Ты так на аксель зашёл, что я думал, у тебя сейчас лезвие отвалится. Придержи себя. Куда ты так гонишь? Поберегись хотя бы на чемпионат мира. — Не знаю… я просто… — Илья беспомощно развёл руками. — Всё ещё переживаешь? Ты должен отдыхать. Медали от тебя никуда не убегут. Отец попытался усмехнуться, будто хотел его приободрить. — Да… медали… — Илья криво улыбнулся. Воспоминание возникло без предупреждения. Перед глазами на секунду мелькнул Петя, держащий его руку на груди тогда ночью. С этими глазами...боже Кольнуло где-то между ребер. — Одну всё-таки проиграл… — тихо бросил Илья, стукнул пальцами по бортику и тут же поспешил обратно, на следующий заход.

***

Не отпустило. Ни после насильных фотографий на закрытии Олимпиады. Ни тогда, когда Петя подошёл и тихо попросил сделать фото. Ни после того, как потом выложил его в какой-то сопливой обработке с подписью. Совсем плохо стало уже дома, в своей комнате. Тело ныло после тяжёлых тренировок. Начало казаться, что всё это было не с ним. Будто Олимпиада, Милан, Петя — всё осталось в какой-то другой реальности, в параллельной вселенной. Он снова сидел один. Холодный свет из окна падал на лицо. Никто не стоял перед ним на коленях. Никто не смотрел так, будто в мире есть только он. Илье стало так плохо, как не бывало даже после проката произвольной. Он схватил телефон, просто чтобы убить время до ночи, и сам не заметил, как лента после эдитов с ним и кошками утащила его на русскоязычную сторону тиктока. Там были нарезки с Петей. Его интервью. В России сейчас утро, подумал Илья. Петя не должен спать. Илья набрал номер и начал мысленно составлять слова в предложения, чтобы что-то сказать, чтобы не звучать слишком глупо. Он не хотел причинять Пете еще больше боли. Это последнее, чего бы ему хотелось. После интервью из России, услышав, как он тепло о нем отзывается, Илью вдруг накрыла такая тягучая и невыносимая тоска, что хотелось просто завыть. Он быстро набрал номер в телефоне. И еще минуту гипнотизировал экран. Нажимает на вызов. В ушах зазвенело. Илья сел ровно на край кровати, опустив ноги на пол. Нужно было чувствовать опору. Гудки. Илья ждал, нервно сжимая челюсть. Это было страшнее чем выступать на Олимпиаде. Тишина. Он что, взял трубку? Илья посмотрел на экран, чтобы убедиться. Шел таймер. Ответил. — Петя?.. — с трудом выдавил он. Тишина. Слышно только шум машин. Он на улице? — Петя…Это ты? — Илья? – едва слышно сквозь шум ответили. — Да… — Правда? О-о… Это тот Илья Малинин? — Илья услышал чьи-то смешки. Кто-то окликнул Петра на фоне. Потом в трубке снова прозвучало, уже тише: — Да? — Петь, это я… я хотел позвонить… — Илья заговорил только затем, чтобы заполнить тишину. — Я знаю, что не должен, и вообще всё это… — Илья… Почему звонишь? Вот этого вопроса он и боялся. — Я хотел тебя услышать… — сказал Илья и сам не поверил, как просто и страшно это прозвучало. Он подтянул ноги на кровать, сел, скрестив их, и уставился в одеяло, напрягаясь всем телом, как перед прыжком. В глазах жгло. В трубке послышался тяжёлый вздох. — Что-то случилось? — было слышно, как Петя отходит куда-то в сторону, подальше от шума. Илья поджал губы. Хотелось сказать слишком много. — Петь, я… так устал… — ком подступил к горлу. Илья зажмурился. — Я так скучаю. Просто хотел услышать тебя… — Мы же расстались, Илья… — тихо сказал Петя. — Я принял это. Я скучал тоже. Но от этого не стало легче. — Я знаю… знаю… — в глазах всё расплылось. Губы скривились в болезненной улыбке. Илья прижал к лицу рукав толстовки, сдерживая всхлип. — Я не знаю, что говорить… я просто… — Илья, тебе не надо сейчас просить прощения. Повисла тишина. Илье вдруг показалось, что мир вокруг стал громче, чем был секунду назад. Но на самом деле существовали только телефон в его руке и голос в нём. Вздох. — Мне всё ещё не всё равно, — тихо сказал Петя. — Просто мне сложно об этом говорить. — Мне… — на выдохе начал Илья. — Мне так тебя не хватает… На том конце стало очень тихо. Сердце Пети оборвалось, когда он услышал заплаканный голос. Было больно слушать. Илья утирал слезы уже мокрым рукавом. Все, что он так долго держал в себе, полезло наружу разом. Илья не останавливал это. — Прости… прости… — повторял он, цепляясь за это слово, как за единственное, чем ещё мог прикрыть Петю от себя самого. — Прости… — Я не хочу, чтобы ты просто просил прощения, — тихо сказал Петя. В голосе проступило раздражение, не злое, а болезненное. — Не так. Илья замолчал, сглатывая. — Не знаю, что говорить… — выдохнул он наконец. — Я просто скучаю… Послышался тихий вздох. Илья ждал, сжимая телефон так сильно, что заболели пальцы. — Я тоже… скучаю, — очень тихо ответил Петя. И от этого стало только хуже. Илья сжал телефон еще сильнее. От этих слов внутри всё болезненно сжалось. На секунду стало легче — и тут же невыносимо больнее. Потому что, если Петя тоже скучал, значит, всё это время между ними действительно ещё что-то оставалось. И именно поэтому ничего нельзя было исправить одним звонком. — Петь… — голос сорвался. — Я не знаю, что мне с этим делать. На том конце снова стало тихо. Только редкий шум от телевизора, чьи-то далёкие голоса, шаги. — Я тоже, — после паузы сказал Петя. Илья начал нервно мять одеяло, будто это могло хоть как-то собрать его обратно. — Я всё испортил, да? Петя не ответил сразу. — Я не хочу говорить тебе, что всё в порядке, — произнёс он наконец. — Потому что это не так. Илья кивнул, хотя Петя этого, конечно, не видел. — I understand. — Но я и не сделаю вид, что ты стал мне чужим, — тише добавил Петя. У Ильи снова перехватило дыхание. Он прижал телефон ближе к уху, будто так мог сократить расстояние между ними хотя бы на долю секунды. — Ты не чужой, — выдохнул он быстро, почти испуганно. — Петь, ты мне тоже не чужой. Сказал — и замолчал, будто испугался собственных слов. Петя тоже молчал. — Илья… — наконец прозвучало в трубке. — Зачем ты позвонил на самом деле? Вот теперь это был уже другой вопрос. Настоящий. Илья смотрел в одну точку перед собой, на складки одеяла, на серый свет, разлитый по комнате. — Потому что не отпустил? — признался он едва слышно. — Я думал, что смогу забыть, как всегда. Но не получается. И когда я услышал тебя… я просто… Он запнулся. — Просто вернулся туда, где было хорошо тогда, — договорил за него Петя, без насмешки. У Ильи дрогнули губы. — Да. В этом “да” было столько надрыва и усталости, что Петя невольно прикрыл глаза. — Ты не можешь звонить мне, когда тебе совсем плохо, — тихо сказал он. — Я не выдержу так, Илья. Это не прозвучало обвинением. Скорее правдой, произнесённой слишком поздно. Илья опустил голову. — Я знаю… — прошептал он. — Я правда не хотел делать тебе хуже. — Но сделал. Слова были мягкими. От этого ещё больнее. Илья всхлипнул и тут же закусил губу. Сразу стало так страшно и паршиво. — Я знаю. Снова повисла пауза. — Мне жаль, — сказал он чуть позже, уже спокойнее. — Не в смысле “прости и всё”. Просто… мне правда жаль, что я так с тобой... Петя шумно выдохнул в трубку. — Вот это уже больше похоже на правду, — устало отозвался он, хотя был рад, что Илья был таким честным и уязвимым сейчас. С ним. Илья нервно провёл рукой по лицу. — Я не знаю, что делать дальше. — И я не знаю, — честно ответил Петя. — Но я не могу снова говорить с тобой так, будто ты всё ещё рядом. У Ильи дрогнули пальцы. — А если я… хочу быть рядом? Петя замолчал. В этой тишине Илья почти услышал, как тот закрыл глаза. — Тогда тебе надо было думать об этом раньше, — сказал Петя без злости. — Не сейчас… Илья съёжился, будто его действительно задели. — Да… — только и смог выдохнуть он, продолжая крутить одеяло между пальцев. Снова расстояние, которое невозможно было сократить. Только звонок. Это все, что Илья мог сделать. Они молчали. И в этом молчании было всё, чего им так не хватало: чужое дыхание, случайный шум, ощущение, что другой человек всё ещё существует — не в памяти, не в обрывке сна, а прямо сейчас. Но даже это не спасало. Через минуту Петя заговорил первым: — Мне пора. Илья сжал телефон крепче. — Да… конечно. Он хотел сказать что-то ещё. Хотел удержать, попросить, вернуть хотя бы ещё одну минуту. Но понял, что не имеет на это права. — Спасибо, что ответил, — сказал он вместо этого. Петя помолчал. — Не делай так больше, если собираешься исчезнуть потом снова, — тихо произнёс он. Илья прикрыл глаза. — Постараюсь. Это было слабое обещание. Они оба это понимали. — Пока, Илья. — Пока… Связь оборвалась. Илья ещё долго сидел, не убирая телефон от уха, будто разговор не закончился. Комната оставалась такой же холодной, свет — таким же бледным, а он сам — таким же одиноким. Только теперь одиночество стало острее.

***

Связь оборвалась. Илья ещё несколько секунд держал телефон у уха, будто голос Пети всё ещё мог вернуться. Потом экран погас. Комната погрузилась в тишину. Только где-то за окном проехала машина, и этот звук тут же утонул в ночи. Он медленно опустил руку. На кровати всё ещё лежали вещи, которые он так и не разобрал до конца. Край чемодана был раскрыт. Рядом валялся шампунь, тюбик геля для душа, скомканная футболка. Илья провёл ладонью по лицу и только теперь заметил, что всё ещё на запястье есть та самую чёрная резинка. Простую, дешёвую, растянутую. На ней всё ещё путались тёмные волосы. Он долго смотрел на неё, не шевелясь. Такая маленькая вещь. Почти ничего не весила. Но почему-то именно от неё сейчас ломило внутри сильнее всего. Как будто вся их близость в итоге и уместилась в это: в чужой голос в трубке, в след от пальцев на запястье, в привычку искать глазами знакомую фигуру, в резинку, которую не выбросили и не вернули. Илья снял ее и сжал в кулаке, прижав к губам и заходясь в новых рыданиях. Раньше ему казалось, что людей можно переждать. Как боль после неудачного проката, как усталость в мышцах, как злость, которую можно раскатать в лёд до полного изнеможения. Надо только затянуть потуже, перетерпеть, не трогать. И отпустит. Но Петя не отпускал. Или Илья не позволял этого себе. Потому что, врос в его память — в самые обычные вещи. В глупые, ехидные улыбки. В чужие тёплые ладони. В хруст льда под коньками. В свет из окна. В собственное имя, произнесённое тихо и почти виновато. Забывать друг друга, наверное, придётся долго. Не в один день. Не после одного разговора. Не после расставания, не после звонка, не после возвращения домой. Илья лёг, не раздеваясь, прямо поверх покрывала. Холодный свет из окна снова лёг на лицо. Перед глазами была пустая комната, раскрытый чемодан, край стула, брошенные вещи. Ничего особенного. Ничего такого, что могло бы объяснить, почему внутри так пусто. И всё же теперь эта пустота была другой. Потому что после звонка Илья уже не мог врать себе, что это просто пройдёт. Что можно переждать. Что можно собрать себя заново, не вспоминая. Нельзя. Он закрыл глаза. Где-то очень далеко, в другой стране, Петя, возможно, тоже уже убрал телефон. Сидел у кухонного стола с конспектами в ранних лучах солнца и так же, как он, не зная, куда деть руки и что делать с этой тихой, упрямой любовью, с которой уже ничего невозможно было сделать. Илья подумал, что, может быть, именно это и страшнее всего. Не то, что они расстались.А то, что друг друга они не забудут никогда.