Это будет самый короткий сентябрь

История с автомобильной аварией никак не выходит у него из головы, то и дело всплывая на краю сознания. Назойливый солнечный блик. — Майк, в вашей газете писали про школьников, которые разбились на машине? — Давно. Когда мы ещё только приехали, почему ты вспомнил? — Я не вспомнил... Я и тогда пропустил эту новость. — Две парочки, парни и девчонки. Одна херово водила. Полиция сразу прикрыла дело, мы выпустили какую-то агитку о том, что не стоит превышать скорость. На этом всё и протухло. Так почему ты спрашиваешь? — По работе. Думаешь, «Питер Пэн» это хороший выбор, чтобы почтить память погибшей девчонки? Майк смотрит на него таким оскорбленным взглядом, каким обычно смотрел поверх очков мистер Уилер. — Думаю, что в выходной мы могли бы обсудить что-то более романтичное, чем трупы месячной давности. Или хотя бы поужинать.

***

Два парня и две девушки. Старшая школа. Их ровесники. — Кевин, — произносит Уилл. Наверное, с каким-то особым выражением лица, потому что Кевин смотрит на него с подозрением, прикрыв левый глаз. — Твой приятель ещё работает в морге? — Допустим, если и так. А чего ты от него хотел? — Познакомишь меня с ним? — Только не говори, что тебя интересуют трупаки. Не такой ты урод, чтобы обычные девчонки тебе не давали. «Вот спасибо». Уилл давится нервным смешком. — Не нужны мне трупы, хочу спросить его про работу. — А что, от меня ты уже решил свалить? — Ты же сам говорил, не метить на твоё место и убираться к весне. — Ну, — Кевин впервые на его памяти смущается. — Просто хотел припугнуть. Кто же заранее мог знать, что ты будешь вполне ничего. Он обиженно ворчит на Уилла до самого конца дня, но соглашается отвести в морг.

***

На самом деле этого не было. Не воспоминание даже. А воспоминание о том, что когда-то у Уилла была одна тайная фантазия. Реальность не просто затмила ее, а растоптала в пыль, навсегда, казалось бы, оставляя в прошлом. Казалось. Майк, одетый в одну лишь футболку. Тонкая ткань стекает с плеч — угловатых, но неожиданно широких. Собирается складками у бедер, путается под пальцами, мешая прикоснуться к напряжённому члену. Майк сминает ее в кулаке, не поднимая взгляда. Упорно смотрит вниз, туда, где его колени сжимают ребра Уилла. Майк из декабря 1985 года, когда Уиллу казалось, что он сходит с ума каждый день, боясь признаться. Майк — такой красивый, что не смотреть на него было почти больно. Даже если знаешь, что все вокруг замечают. Даже если умираешь от невыносимого стыда. Конечно, этот Майк снился ему. Не поднимая взгляда, хмурый, жёстко сжимающий губы, укладывал узкую ладонь на грудь. Так, чтобы страшно было дышать, потому что сбитое дыхание выдает, что... «Оди». Они шарахаются друг от друга на разные края постели, замирают в тишине на долгое мгновение. — Я объясню, — произносит Уилл. Пытается произнести, охрипший после сна голос едва различим. Но Оди останавливает его резким взмахом руки. Торопливо поднимается, словно оттолкнувшись от спинки кровати. — Оди, стой. Я просто расскажу. Джинсы привычно висят на спинке стула, но Уилл не успевает даже дотянуться. Оди уже выбегает за дверь. — Да какого черта, — обращается он к мятой с вечера рубашке. В любом случае, надо одеться. Не бежать же следом в одном белье и с одеялом на плечах. Не делать произошедшее ещё хуже. Несколько раз глубоко вдохнуть на пороге, заставляя себя осознать и не забиться обратно в постель, накрывшись с головой. Разбуженный ими Майк — причина всей неловкости — провожает его вопросительным взглядом. А потом тащится следом — в белье и одеяле — чтобы постоять под закрытой дверью комнаты Оди: — Она пока что может меня игнорировать, а тебе придется объяснить, что происходит. — Вероятно, я идиот, — заключает Уилл. Ощущение, что его наглухо отрезали от сознания Оди — странное. Он и не замечал за прошедший месяц, что эта связь никогда не обрывается целиком. — Всё нормально. Просто... Уйдите оба, — раздается из-за двери. — Оди, — просит Уилл. Дверной косяк холодит щеку и старые деревянные половицы тоже не радуют. — Дай я просто попробую объяснить... — Оди. Что стряслось? Ты-то можешь сказать? — Наивно предполагает Майк. Он тоже раздражённо топчется босой по холодному полу. — Майк, — произносит Оди с нажимом. — Оставьте меня одну. Это что-то новое. Наверное, первый раз, когда Майка призывают на помощь, чтобы он помог переубедить Уилла. Не наоборот. Майк беззвучно произносит картинное «Чтоооо?», но действительно тащит за рукав подальше от двери. — Ты накосячил, — он выглядит одновременно и встревоженным, и забавляющимся. Судя по голосу, Оди не плакала и была вполне в себе, так что самое время для шуток. — Ты даже не представляешь, как я накосячил, — Уилл утыкается лбом в его плечо, обтянутое одеялом. Никаких футболок из 85-го, никакого больше подросткового возбуждения.

Июнь 1988, Иллинойс

Его доктор, наверняка, отчитывается перед военными, как только покидает комнату. Точно та же история, как в двенадцать лет. Только теперь Уилл ещё менее интересен для них всех. Это стоит скрывать как можно дольше. — Как ты чувствуешь себя сегодня? — Вопрос, похоже, даже не формальность, она и правда отмечает в блокноте ответы каждый божий день. Уилл чувствует себя ящерицей в школьном аквариуме, за которой следит взглядами весь класс, строча наблюдения в дневники. — Не лучше, чем вчера. — Но и не хуже? — Цепко выхватывает она. — Не лучше и не хуже, — легко соглашается Уилл. — Вчерашний день как будто просто продолжает длиться. — Разве это плохо? Разве этот день был таким уж плохим? — Не лучше и не хуже. Как я уже сказал. Карандаш рисует и рисует строчки в толстом блокноте, и Уилл каждый раз следит за этим с удивлением. Это всё — о нём? Разве можно было так много написать — о нём? Он и сам бы не смог вспомнить о себе столько подробностей, сколько хранят эти записи. Комната похожа на больничную палату, но обмануться очень сложно — ни единого звука не доносится сквозь дверь. В больницах всегда слишком много звуков, даже ночью. В больницах есть окна, через которые можно попытаться сбежать. Доктор Уайт слишком любит говорить о компромиссах, поэтому у Уилла есть джинсы и тёмно-синие кеды без шнурков. Совершенно белая подошва, никогда не видевшая асфальта. И обязательство отсиживать свои ежедневные полтора часа, не сдирая тонкие проводки электродов. Иногда Уиллу становится скучно, и он приклеивает их сам. — У тебя получается всё лучше и лучше. Думал когда-нибудь пойти учиться на доктора? — Их словесный пинг-понг всегда начинается с какой-то ерунды и планов на будущее. — Я думал, что это вы предложите мне какую-нибудь работу. — Не нужно, Уильям. Мы ведь уже говорили о том, что никто не собирается держать тебя здесь вечно, правда? — Двенадцать дней назад, да. Каждое его утро начинается с того, чтобы открыть глаза и мысленно назвать число. День шестой. День пятнадцатый. День двадцать третий. Второй месяц. Доктор Уайт навсегда пропадает на тридцать седьмой день.

***

— Давай поговорим о девочке, — предлагает доктор Крейг. За последние полчаса Уилл не угадал ни одной предложенной карточки. Ни одной — восхитительное невезение. Никаких экстрасенсорных способностей. — Какой девочке? — Лента энцефалографа всё равно выдает его. Безжалостное подёргивание иголки, рисующей график его мыслей. — О той, которую вы называли Джейн. Ты, твоя мама, твои друзья. — О, — произносит Уилл. У чертовых карточек острые ровные уголки. Не похоже, что их часто использовали до его появления. — Ну, так что же там с Джейн? — Напоминает ему доктор Крейг. Пытается улыбнуться, но сам моментально осознает, что эта гримаса не поможет расположить к себе. — Джейн. Она умерла, — неторопливо произносит Уилл. — Вы ведь сами это видели. — Я не мог этого видеть Уильям. Я не был в Хоукинсе раньше и приехал неделю назад. «Тридцать первый день. Ровно месяц. Это мог бы быть июль». — Вы смотрели видеозапись. Доктор Уайт смотрела видеозапись. Даже я смотрел эту видеозапись. — И что, по-твоему, я должен был там увидеть? — Что Джейн умерла, — в этот раз Уилл сам ободряюще улыбается в ответ. У него точно выходит лучше. — Так мы ещё не закончили на сегодня?

***

Может быть, его подводят воспоминания пятилетней давности. Когда ему было двенадцать, точно такая же комната, наверное, пугала. Но это был страх перед чем-то потусторонним. Не направленный на обычных живых людей. Поэтому Уилл и сейчас с трудом заставляет себя опасаться их. Оглушительный крах всех их надежд — он совершенно бесполезен. И он не поможет найти Оди. День сорок пятый. Доктор Крейг приходит не один, и Уилл снова не успевает испугаться. Рефлекторно пытается вырваться, когда чужие руки фиксируют голову, не позволяя смотреть. Минутная паника чисто физическая, животная, её можно было бы подавить волевым усилием, если бы ему просто сказали заранее, что происходит. Иголка глубоко вонзается в плечо. Почти неощутимо. — Отпустите его, — доктор Крейг, улыбчивая мразь, взмахивает пустым шприцом. — Мы ведь просто собираемся поговорить. Как обычно, правда, Уилл? — Конечно. Про Джейн, — его отпускают, но боль в плече как будто разливается пятном, захватывая всё тело. Шевелиться не хочется, словно при высокой температуре. — Если ты хочешь что-то рассказать про Джейн, то я с удовольствием выслушаю тебя, Уильям. — Мама говорит «Уильям», когда злится. Понятия не имею, где она. — Твоя мама? Она дома, в Хоукинсе. Думаю, что мы могли бы даже... — Нет. Я понятия не имею, где Джейн. Где Одиннадцать. И вы тоже знаете, что я не знаю. Просто боитесь сказать им, — Уилл указывает пальцем куда-то в глухую стену без окна. Камера должна быть. Он просто не смог её найти. Впрочем... Бинго. Доктор Крейг нервно оборачивается, глядя в угол. — Никакого, ни малейшего представления, где она. Вы вообще уверены, что она когда-нибудь существовала? — У нас есть видеозапись, — раздражённо обрывают его, и Уилл смеётся. Смеётся, пока его не вырубает к чертям.

***

На пятьдесят второй день он впервые не может уснуть. Чужое присутствие такое осязаемое, словно можно протянуть руку и ткнуться пальцами в живое человеческое тело. Но в комнате, где даже ночью не гасят свет, нет никого, кроме Уилла. «Перестань», — произносит он мысленно. Но ничего не меняется. «Перестань. От тебя требовалось просто бежать как можно дальше. И никогда больше не попадаться». На пятьдесят четвертый — это становится проблемой. И он полчаса стоит у пустой стены, трогая пальцами равномерно пористую поверхность. — Что тебя интересует? — Доктор Крейг так и не вылетел со своей должности, но в последние дни Уилл начинает пропускать его реплики мимо ушей. — Из чего сделаны стены? — Почему ты спрашиваешь? — И снова карандаш подрагивает, что-то торопливо размечая на бумаге. — Просто подумал, что здесь хорошо бы смотрелось окно. — Почему ты заговорил про окно? — Архитектор, — объявляет Уилл. — Что это значит? — Доктор Уайт спросила однажды, кем я собираюсь быть. Архитектором. Она спросила об этом три недели назад. На пятьдесят пятый день Уилл тоже не может уснуть.

***

— Я хотел бы увидеть Джойс, — пятьдесят шестой день начинается с компромиссов. Теперь уже настоящих. Никак не связанных со шнурками на кедах. — Увидеть твою мать? — Да. — Ради этого ты начал весь спектакль? Уилл недоумевающе смаргивает. Опускает локти на стол, чтобы поддержать на весу голову, которая кажется слишком тяжёлой. — То, что ты делаешь... Это протест против того, что я не позволяю тебе увидеть Джойс? Уилл отрицательно качает головой, и мир вокруг сползает куда-то вбок, как подтаявшее желе. — Скажите ей, что она должна прекратить. — Почему я должен сказать это Джойс? «Оди. Кто-то должен сказать это Оди». Но имя Оди нельзя произносить в этой комнате. Он не может вспомнить, почему, но уверен, что совершенно точно нельзя. Конечно, ему не позволяют увидеть Джойс. Может быть, сейчас она на другом конце света. Может быть, округ Роан существует только у него в голове.

***

Сложный черно-бордовый цвет расползается широким пятном на светлом полу. Уилл смотрит на него, склонившись, ожидая, когда очередная капля разобьётся о глянцевую жирную поверхность. Кровь. Кажется, это его кровь. — Если ты не остановишься, я не выдержу больше, — он впервые произносит это вслух, потому что нельзя говорить с ней вслух. Джейн — Оди — умерла-умерла-умерла для всех, кто мог её знать. И на ее могиле в Калифорнии стоит памятник из серого мрамора. Эти несколько слов как волшебное заклинание. Дверь моментально распахивается. Кто-то щупает ему пульс, приложив ледяные пальцы к шее. — Вы убьете его, если ждать ещё дольше, — произносит незнакомый женский голос. И Уилл ощущает очень слабое злорадство. Он ведь даже не пытался играть в их игры. Но получается всё-таки выиграл. — Не надо, — произносит он. Совершенно уверен, что шевелит губами, выговаривая эти слова, но не слышит ни звука. Так что повторяет ещё и ещё раз. Кровь, продолжающая течь из носа, на вкус как старая медная монетка под языком. «Не надо». — Помолчи, мы отправим тебя в больницу. «НЕТ». Доктор Крейг со своими шприцами мог бы что-нибудь придумать сам, ей-богу. Но Уилла поднимают на руки и тащат к выходу из комнаты. Наконец увидеть коридор, куда он так долго мечтал выбраться. Выйти из-под защиты просвинцованных стен. Где Оди больше ничего не мешает и она наконец-то его находит. «Не надо было выходить наружу», — становится его последней внятной мыслью. А потом благоразумно наступает темнота, не позволяя сойти с ума.

Сентябрь 1988, Миннесота

Рассказать обо всём Майку честно. Хотя бы потому, что его это касается не меньше, чем их двоих. И каким-то шестым чувством Уилл понимает, что рассказывать придется именно ему. Оди забивается в угол, теребя в руках тост. Мелкие крошки осыпаются на тарелку. Постояв секунду в дверях, Уилл усаживается рядом с Оди. Выходит всё равно плохо — так, словно они вдвоём против одного Майка. Но так лучше, чем загородить подход, не позволяя сбежать из кухни. — Я кое-что расскажу, просто послушаешь, ладно? Одной уже нервничающей Оди было достаточно, чтобы Майк тоже ощетинился в ответ. «Лучше со временем всё равно не станет», — мысленно упрекает себя Уилл. Хочется сбежать самому, но теперь уже Майк стоит в дверях, вопросительно глядя в лицо. Он краснеет очень легко, скулами, кончиками ушей, тонкой шеей в распахнутом вороте рубашки. Уилл уверен, что покраснел и сам тоже. Пальцы Майка барабанят по кружке с остывшим чаем, который он не допил и уже не пьет. Едва ли вообще помнит, что крутит её в руках. — Извини, — произносит Уилл, и, кажется, это самое искреннее извинение за всю его жизнь. — Обычно я это контролирую. Или хотя бы стараюсь. Но иногда — не контролирую. Прости. Я, правда, виноват. — Это я виновата, а не Уилл, — Оди отрывается от своего тоста и поднимает взгляд на Майка. Тот вздрагивает, словно только сейчас приходя в себя, поспешно отворачивается и откашливается. Вспоминает про кружку в руках и делает из неё глоток. — Стоп, — палец указывает на Уилла, только собравшегося снова открыть рот и продолжить. — Давайте сразу проясним вот что — и только попробуйте мне соврать, любой из вас... Уилл ожидает от него чего угодно. Сложно представить, как отреагировал бы он сам. — Ваша связь — что с вами вообще происходит? Это то же самое, что было в июне? Если кто-то из вас решит опять впасть в кому на неделю, то я хочу быть об этом в курсе заранее. Голос у Майка не срывался так уже давно, лет с пятнадцати, и он смущённо скрывается за кружкой, которая, похоже, уже пуста. — Ничего не меняется с того самого дня. После больницы. Не было ни хуже, ни лучше, — испытывая облегчение от того, что разговор ушел в совершенно неожиданную сторону, Уилл едва удерживает себя от того, чтобы встать и обнять Майка. — Это правда. Даю слово. — Оди? — Майк переводит на нее хмурый требовательный взгляд. Но она тоже отрицательно качает головой. — Ничего не изменилось после того раза в июне. Я не чувствую ничего... Необычного. — То есть, когда что-то необычное появится... — Ты сразу об этом узнаешь, — перехватывает инициативу Уилл. — Майк, я обещаю. Прости, что так вышло. И за июнь — тоже прости. В напряжённой тишине Оди смотрит на них, переводя взгляд с одного на другого, словно кто-то из них двоих должен поставить последнюю точку. — Я... — Произносит Майк. — Знаете что... Прямо сейчас я очень зол на вас двоих. И планирую злиться весь вечер. И если я ничего не сказал сразу, это не значит... Не значит, что мне нечего сказать, ясно? Они послушно кивают в ответ, но этим, кажется, вызывают только больше раздражения. — А теперь я собираюсь побыть один, — Майк решительно отталкивается от дверного косяка и уходит в гостиную, унося с собой пустую кружку. Запускает какой-то фильм. — Нас заперли на кухне, и не стоит выходить, чтобы не нарываться? — Оди обнимает колено, обтянутое юбкой в цветочек. Кажется, у Уилла есть вопросы к Хопперу и тому, почему она считает уместным выражение «не нарываться», но вообще-то... — Очень похоже на то. Когда в седьмом классе мы проиграли из-за меня трёхнедельную партию, он злился целых два дня. — Теперь будет дольше, да?.. На самом деле, Уилл почти уверен, что Майк не злится. Смущается до ужаса, скорее. Стыдится того, что произошло, и того, что успел сам надумать. Но в любом случае, стоит дать ему полчаса наедине с собой. — Да, пожалуй... Так... Блинчики? Или что-нибудь новое? — До холодильника можно дотянуться и распахнуть его, даже не поднимаясь с табурета. — Блинчики, — уныло соглашается Оди. — Майк любит с шоколадной пастой.

***

— Я очень сильно виноват, — вообще-то, он спустился с дивана на ковер не для того, чтобы извиняться. Но Майк, сперва охотно отвечавший на поцелуи, настороженно замирает, как будто не готов продолжать. Член под мягкими брюками уже напряжен, но обсудить вчерашнее сейчас, пожалуй, важнее. — Давай поговорим, если захочешь, — Уилл накрывает ладони Майка своими. Длинные ледяные пальцы. Тонкие. — Ты не опаздываешь на работу? — Уже опоздал. Неважно. — Думаешь, мы делаем что-то ужасное? — Майк пытается украдкой вытянуть ладонь из-под его пальцев, но вздыхает и резко сдается. Это следует читать как «Думаешь, Оди теперь считает, что я делаю что-то ужасное?». Но Майк старается не задеть его самолюбие. — Думаю, ты делаешь ужасную запеканку. — Что? — Нет, серьезно. Даже Оди последний раз не смогла это съесть. — Прекрати надо мной издеваться. — Я не знаю, — честно признаётся Уилл. — Я люблю тебя. Она знает, что я люблю тебя. Теперь — знает, как это… Какие чувства у меня к тебе. Может быть, это ужасно? — Я вот уже второй день ощущаю себя полным ублюдком, если честно. — Это неправда, ты сам знаешь. Кажется, что оба они прочно застряли между двух противоречивых тезисов. «Тебе не должно быть стыдно за меня». И «тебе не может не быть стыдно за произошедшее». Майку исполнится восемнадцать только в апреле. Конечно, ему до смерти стыдно. — Перед тобой тоже, — Майк отворачивается от него, удерживаемый за руки, морщится, демонстрируя резкий профиль. — За что? — У тебя тоже нет ни одного воспоминания, где я сказал бы, что люблю тебя. Уилл пожимает плечами. Это было даже слишком важно год назад. А потом перестало. — Я люблю тебя. И её. Вас обоих, — Майк оборачивается и смотрит ему в лицо. Несчастный. Растерянный. Почему-то вообразивший, что произнес вслух самое непозволительное. Майк, которого непременно нужно спасти, потому что невозможно видеть на его лице это болезненное выражение. — И я — тебя. И она тебя — тоже. — Это... Что-то от вашего контакта из головы в голову, да? — Нет, это было видно и так. — И что мы теперь собираемся делать? — Разговаривать друг с другом, наверное. Что вообще между вами происходит? Майк неопределённо пожимает плечами. — Это как будто мы застряли на одном месте. Где-то в её спальне в доме Хоппер, когда даже просто целоваться было в новинку. И мне всё время кажется, что если я немного надавлю, то сможем зайти дальше, но потом я до самого конца буду чувствовать себя каким-то уродом. И знаешь, что хуже всего? — Что? — Устав стоять на коленях, Уилл садится на пол, прижимаясь щекой к его бедру. — Думать, что мне позволяют что-то сделать только потому, что… Только из любви ко мне. Вы оба это делаете. Всё время молчите, когда нужно сказать, чтобы я притормозил. И я боюсь сделать какое-нибудь дерьмо и слишком поздно это осознать. Ты тоже никогда не говоришь. — Только иногда, — исправляет его Уилл. В чём-то Майк прав. Они действительно иногда очень глупо оберегают его, жертвуя собой даже в самых незначительных мелочах. — Но с тобой всё равно как-то проще. — Просто мы оба мужчины, если ты не заметил. — Сложно было не заметить, — голос звучит с фальшивым возмущением, но пальцы ложатся на шею, поглаживая кожу под воротом футболки.

***

Уилл смотрит на него сквозь распахнутую дверь уже несколько минут — на парня, который крутится вокруг кассы, но все никак не может расплатиться. Оди не замечает его, тоже целиком занятая сомнительным посетителем. Иногда кажется, что Майк был прав, и глупо оставлять её вот так одну. — Грегори Смит, старый ты сучий хвост, сколько ещё ты будешь пялиться на девчонку? — Знакомый маникюр, но в этот раз без сигареты в сухих пальцах, знакомый застиранный палантин. — Если она не послала тебя сразу, то из чистой вежливости, а не потому, что тебе здесь рады. Глупое облегчение как будто разливается от груди до кончиков пальцев. Не нужно лезть в драку и рисковать попасть в полицию. Не нужно переживать за Оди. Кто-то другой прекрасно держит всё под контролем. — Ну, а ты чему улыбаешься, младший-братишка-вовсе-не-парень? — Миссис Гарсиа выходит на крыльцо, как фокусник вынимая из ниоткуда очередную сигарету. — Вы мне вдруг напомнили... — Попробуй сказать, что твою мамочку, и отправишься следом за этим старым пропойцей. — Тогда — одного офицера полиции. Миссис Гарсиа отвечает ему скептичной гримасой, которая её совсем не красит, но Уилл почему-то улыбается в ответ. — Забирай свою сестру. И не путайтесь под ногами, дайте хотя бы полдня спокойно провести без вас.

***

Пока закатное солнце ещё светит сквозь приоткрытую дверь, в жирно очерченном золотом потоке медленно падают пылинки. Деревянная стружка, бумага, просто самая настоящая пыль — уборщиков Уилл не видел рядом со сценой ещё ни разу. Оди садится в кресло с опаской, словно боится откинуться на широкую тканевую спинку. — Закрой глаза, — просит Уилл. Может быть, ей это не нужно, но ему проще с закрытыми. Прикосновение к сознанию осторожное, вопросительное. Да. Теперь можно. — Что я должна найти? — Спрашивает Оди. Она словно на экзамене. Словно снова в лаборатории. — Ничего. Просто смотри вперёд. Декорации ещё не готовы. Пахнущие свежим деревом пиленые доски. Золотистая фольга. Свежие и ещё липкие от краски высокие стенды. Никогда в реальности эти разрозненные кусочки не станут такими, как он их задумал. Но Оди не обязательно видеть их в реальности, ей можно показать саму идею. Маленький воображаемый мир размером с эту сцену. — Что означает кобальтовый синий? — Переспрашивает она вслух, выхватывая одну из случайных мыслей. — Заменили на более темный, когда решили сделать отделку фольгой. — Это похоже на... «Загробный мир». Мысль всплывает случайно. Странный спектакль про мёртвых детей. Для мёртвых детей. Он очень часто размышляет о них. Два мальчика, две девочки. Один человек даже лишний. Три комплекта документов. Совершенно новые имена, позаимствованные у тех, кому уже всё равно. Глубокий синий и блестящее под софитами золото — иллюзорная ночь, которая не закончится никогда. Не начнется утро и не нужно будет думать о том, какие решения верны, а какие изначально ошибочны. — Вы двое уже полчаса молча пялитесь на крашеные доски, — Тревор, который уже должен был уйти домой, окидывает их оценивающим взглядом. — В общем, чем бы вы тут ни думали заняться, закрой потом дверь на ключ. — Понял, — соглашается Уилл, мысленно скрестив пальцы, чтобы никаких больше вопросов не возникло. Они ведь и правда сидят и пялятся на доски, если смотреть со стороны. — Он решил, что у нас свидание, — странным тоном отмечает Оди. — Мм... Мягко говоря. — Уилл. Джойс всегда говорила «Уильям», когда бывала зла по-настоящему. «Уильям Байерс» — это уже локальная катастрофа. Оди требуется гораздо меньше звуков, чтобы заставить его волноваться. — Уилл. Извини меня, ладно? — За что? Губы Оди касаются его губ. «Зачем?». Глупая ситуация, когда боишься оттолкнуть, чтобы не делать больно. И не знаешь, что ещё можешь сделать. Уилл замирает, позволяя себя целовать. Майк целует так же. Неудивительно — они с Оди и учились этому друг на друге. Пальцы Оди скользят по его щеке, шее, опускаются вниз, где он поспешно ловит ее за запястье. Он не нащупал бы пульс пальцами, это слишком сложно, но и без этого ощущает чужое тело почти как часть себя. Ожидание, страх, паника. — Оди. С самого первого дня ему казалось несправедливым, что это всегда его сознание. Его воспоминания. Всегда только он, выставленный напоказ. Но теперь оказывается, что так даже проще. Можно одним усилием смести в сторону ненужные декорации. Индиана летом восемьдесят четвёртого. «Темно-красный кадмий. Французский ультрамарин. Холодный синий. Изумрудный зелёный». — Желтая охра, теплый красно-коричневый. — Да. Их всегда было только шесть из десяти в коробке на витрине. «Винзор и Ньютон», после школы я ходил посмотреть. — Ты купил их? — После затяжного молчания спрашивает Оди. — Джонатан мне купил. У меня не хватило бы денег. Неважно. Я так часто смотрел на них, лежащие на одном и том же месте в одном и том же порядке, что это стало единственным, что никогда не вылетало из головы. Даже если сильно запаниковать. — И я очень сильно запаниковала? — Пожалуй. Это было моё воспоминание. Теперь расскажешь своё? Или о том, что мы только что пытались сделать?

Октябрь 1988, Миннесота

Они сидят на постели втроём, соприкасаясь коленями. Оди, настороженно сцепив руки в замок. Майк — откинувшись назад, словно вблизи ему сложно рассмотреть их двоих. Рубашка на нем расстегнута на три пуговицы и в покосившемся вороте видна выпирающая ключица. — Кому-то, наверное, придется начать, — произносит он. Виновато улыбается. В полумраке — шторы задернуты, оставляя только тонкую щель света — не рассмотреть, но можно угадать, как он краснеет. Всегда краснеет, когда начинает волноваться. Кто-то всего один должен решиться, чтобы дальше лавина покатилась сама собой. Уилл накрывает ладонью сцепленные пальцы Оди, встряхивает, заставляя взять себя за руку. — Да, — произносит она, не дожидаясь вопроса. Так отчаянно, как будто они снова собираются спасать мир и отказаться просто нельзя. — Майк?.. — Да. Да, конечно, — Майк теряется, чего от него хотят. Длинно проводит пальцами по ее плечу, пока под ними не кончается рукав футболки. — Это будет так, как будто бы... — Как будто Оди чувствует все то же самое, что и я, — помогает ему Уилл. — А ты — то же самое, что она? — Предполагает Майк. Об этом они толком не говорили. — Нет. Не совсем. Иногда это работает так, но очень редко, — теряется Уилл. — Да? — Майк отталкивается от постели, наклоняется к Оди и касается ее губ. Нет, это и правда не работает. Но Уилл просто смотрит. Самым обычным зрением. И в этот раз не боится, что смотреть будет страшно до боли под ребрами. — Нет? — Переспрашивает Майк. Уилл качает головой. И уже его настойчиво целуют, норовя завалить на кровать. Оди издает короткий изумлённый вскрик. Совсем девчачий, кто бы мог подумать, что она на такое способна. Они останавливаются оба одновременно. Только Майк ещё не понимает, что должен сделать или не делать. А Уилл ощущает до мельчайших подробностей словно в прямом эфире. И всё... удивительно хорошо. Он проводит ладонью по боку Майка, разглаживая складки на рубашке. Обнажиться — тоже перейти какой-то неприятный рубеж, и никто не торопится сделать это первым. — Майк, — произносит Оди. Её пальцы обрисовывают ключицу Майка — ровно так, как Уилл прикоснулся бы сам. Четвертая пуговица сдается, обнажая гладкую светлую грудь. Уилл дотягивается до пятой. — Вы... — Резко вдыхает Майк. — Вас двое, а я один. Так что я веду. На Уилле футболка, которую можно только безапелляционно стянуть целиком, никакого заигрывания с застёжками. Майк роняет ткань на пол, наваливается на Уилла сверху, хаотично трогает. Дёргает ремень, никак не справляясь с ним одной рукой. — Пока я не успел сбежать, пообещайте, что мы никогда не будем это обсуждать. Именно то, что сегодня. Забывшись, наверное, он смыкает зубы под ключицей Уилла. Они все время позволяют друг другу такие мелкие грубости. Оди в ответ запускает пальцы в спутавшиеся волосы. — Майк. Всё хорошо. — Всё хорошо, — повторяет за ней Уилл. — Я так люблю тебя. Иногда мне кажется, что я умру, если не буду говорить этого вслух. Что во мне просто нет места, чтобы удержаться и не сказать это вслух... Такое... — Прекрати, — Майк торопливо целует его под ребрами, словно бы слишком нервничая, чтобы оттягивать основное. Ремень сдаётся. Майку не нравится оральный секс. Они ни разу об этом не говорили, но некоторые вещи быстро становятся очевидными. И Уилл просто добавил эту мысль в огромную картотеку, посвященную Майку. Это не сделало бы их дальше друг от друга, всего лишь определило мелкие нюансы: Уиллу больше нравится протирать колени на ковре, значит, этим занимается Уилл. Всегда занимался Уилл. Если бы не их с Оди странная связь. Было бы хорошим решением начать с чего-то менее… Получается так, что весь вечер Майк громко грозится изображать жертву, но раздетым перед ними в итоге оказывается Уилл. Даже проклятая рубашка не следует за его футболкой. Он хотел бы запечатлеть в памяти, как Майк хмурится и резко вдыхает, прежде чем наклониться к его паху. Но смотрит в лицо Оди — изумлённое, открытое. «Значит, это должно быть вот так?». Её голос у него в голове не может срываться, не существующий в реальности голос. Но он удивлённо дрожит, точно так же, как меняется выражение лица. «Должно быть так, как захочешь. Как вы оба захотите», — исправляет Уилл. — Когда он снимает рубашку, я не думаю о колледже в Калифорнии, — произносит он вслух. Оди смеётся. Сперва смеётся, а потом изумлённо всхлипывает, когда Майк, обделённый их вниманием, начинает помогать себе рукой.

Октябрь 1988, Миннесота

Осенью 1988-го в Миннесоте он узнает сразу несколько важных вещей. Майк спит, завернувшись в одеяло с головой, так, что остаются видны только отросшие кудри и кончик уха. Сворачивается клубком, подтягивая к животу острые колени, стараясь стать чуть меньше, чтобы уместиться под одеялом, которое для него слишком коротко. Оди спит без одеяла, как привыкла ещё в детстве. Ночная рубашка по колено, иногда просто одна из старых заношенных футболок. Тонкая светлая голень, сползший шерстяной носок с растянутой резинкой. Уилл просыпается в половине пятого, когда слабый серый свет просачивается в щель между стеной и рваной портьерой. Накидывает край одеяла на ноги Оди — только на ноги, чтобы не разбудить. И снова закрывает глаза с осознанием, что ещё больше трёх часов можно не заботиться совершенно ни о чем. Как-то так выходит каждый раз, что Уилл оказывается в середине. Лёжа на спине, зажатый с двух сторон, он слушает их дыхание, и, когда оно становится неровным, наконец произносит вслух то, о чем думал все последние дни. — Вы двое — оба — должны кое-что мне сказать. Майк приподнимает голову над подушкой, сонно замученно моргает и падает обратно. Оди переворачивается на живот, опираясь на локти. — Скажите, что вам не нравится этот дом. — Ну... Здесь не так уж ужасно вообще-то на самом деле, — Майк бубнит в подушку, отказываясь окончательно просыпаться. Оди ничего не говорит, но Уилл чувствует, как она касается его сознания. Мягкое прикосновение, словно кончиками пальцев. Он позволяет ей увидеть картинку. Грязную незнакомую квартирку на окраине. Ящик с чужими документами. Бумаги на дом со всеми печатями и вопиющим пробелом вместо имени владельца — почти то же самое, что оплатить наличными. Позволяет ощутить его, Уилла, эмоции, слабую надежду, сомнения, радость, когда паззл наконец сошёлся. Оди улыбается и согласно кивает: — Это был не вопрос, Майк. Тебе нужно просто сказать. — Если честно, то эта кровать единственная удобная во всём доме, и я просто ненавижу кушетку, — Майк всё-таки открывает глаза и с подозрением смотрит на них двоих. — А вы опять занимаетесь этим, и ничего мне не рассказали. — Я расскажу, — Уилл поворачивается на бок, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. — И мы все вместе выберем, куда захотим уехать. Ладонь Оди ложится на его плечо. Где-то за спиной она тоже поворачивается к Майку. Всё, что они оба делают, это только и смотрят на Майка. На то, как он вопросительно хмурит брови, дёргает плечом, избавляясь от одеяла, и с надеждой улыбается им двоим.