Это будет самый короткий сентябрь

О том, что местному театру требуется помощь в оформлении новой постановки, Уилл узнает из криво намалеванного объявления на массивной деревянной двери. Миловидная девушка в очках сперва смотрит на него с таким выражением, словно выставит за дверь, потом моментально теряет интерес и обещает отвести к Кевину. Но теряется на половине пути, указующе махнув рукой в сторону распахнутой двери. — Я работаю здесь уже пятнадцать лет, — вместо приветствия объявляет ему сам Кевин. — А тебе сколько? — Восемнадцать, — Уилл прибавляет себе необязательные полгода, раз о документах всё равно не идёт никакой речи. — Так вот. Когда ты был вот такого размера, я уже красил эти гнилые стропила. — Круто, — непонимающе кивает Уилл. Не так уж сильно ему нужна именно эта работа, чтобы общаться с сумасшедшим. Но вообще-то здорово было бы повозиться с красками хоть где-то, если дома с этим не сложилось. — Я имею в виду, если ты думаешь, что займешь это местечко, то... «Так вот ты о чём...». — Нет, вообще-то я собираюсь тут задержаться только на зиму. — Только на зиму, значит? — Ага. — А потом? — Наверное, к матери в Даллас. — Вот и хорошо, — моментально оттаивает Кевин. — Тогда ты мне подходишь. Рисовал хоть раз в жизни что-нибудь побольше альбомного листа? Может, декорации для школьного спектакля? — Вообще-то да, чего я только не рисовал, — соглашается Уилл. Вряд ли Кевин захотел бы узнать подробности.

***

Очкастая Карен утешает немолодую женщину, нависая над ней с полным стаканом воды. А Уилл замирает на пороге, так и не решив, стоит предложить свою помощь или просто не пугать двух женщин внезапным появлением. — Она матушка той девчонки, Лили, — Кевин оттесняет его плечом в сторону, а потом и вовсе подхватывает под локоть и уводит за собой. — Какой девчонки? — А ты вообще ничем не интересуешься, да, кроме того, сколько эта сучка Пэм нам выписала краски? — Ну, — теряется Уилл. На самом деле, он действительно не пытался вникать в сложные отношения местных. А эту женщину и вовсе видит впервые. — Знаешь хотя бы, что за спектакль мы ставим? — «Питера Пэна», знаю, конечно. Снаружи на ограде висит афиша. — Ага. Висит там уже с месяц. С тех пор, как миссис Коплер решила, что ее мертвой дочурке понравилось бы сыграть в нём в главной роли. Девчонка, которая попала в аварию. А? — Кажется, мы приехали сюда позже и я ничего не слышал... — Удивительный ты парень, совсем не умеешь вертеть головой по сторонам. — Я ни с кем тут не знаком. Так что за авария? — Четверо сопляков — наверное, даже примерно твоих ровесников — все всмятку вместе с машиной. Мамаша что-то пыталась выторговать в морге, но всё равно ни один гроб не решились открыть. Нечего там было смотреть. — Жаль ее. — Вот ещё. Богатая сука ещё та. Тайлер, мой старый дружок, работает в морге, рассказывал, что дамочка сунула ему неплохую сумму, чтобы вычеркнуть из заключения, что девчонка была пьяна. — «Питер Пэн» — странный выбор для мертвой девочки. — Их проблемы. Нам-то с тобой лишь бы заплатили вовремя.

***

Комната слишком маленькая и душная, чтобы рисовать здесь красками. Уилл честно пытается в первые пару недель, но потом запирает всё в шкаф, оставив на столе только пастель. Разноцветная пыль — не так плохо, как открытый растворитель. Впрочем, для сегодняшних набросков этого достаточно. Простенькие эскизы, воплощать их в цвете всё равно нужно будет на месте — сразу на сцене. И всё-таки. Очень давно рисование не увлекало его настолько, чтобы выпасть из реальности на несколько часов. Майк и Оди смотрят фильм в гостиной. Сидят, соприкасаясь коленями, его голое бедро под мятыми шортами, её темно-синяя юбка. Оди смеётся и утыкается лицом в его плечо, внезапно засмущавшись этого смеха. Майк касается прядки ее волос. Уилл делает шаг назад совершенно бесшумно. Слыша только оглушительное биение собственного сердца. И, ретировавшись на кухню, ещё несколько секунд стоит, мучительно вспоминая, зачем пришел. — Что это будет? — Оди проскальзывает вслед за ним и устраивается на табурете, подобрав под себя ноги. Три пронзительно жёлтых сырых яйца лежат на дне чашки, и Уилл смотрит на них уже целую вечность. — Омлет, может быть? Не знаю. — Тогда блинчики, — решает Оди. — Ладно. Сбросив с себя ступор, Уилл находит сахарницу. Где-то было даже молоко. — Что у вас стряслось с Майком? Если бы фильм просто закончился, они пришли бы вдвоем. Оди качает головой. — Покажешь мне, что нарисовал сегодня? — Там просто декорации, это слишком скучно. — Всё равно я хочу посмотреть. О том, что происходит, стоит спрашивать Майка. Он обычно выкладывает всё начистоту, и не требуются даже никакие уловки с объединением сознания.

***

— Я могу уехать, если начну вам мешать, — предлагает Уилл. Он надеется просто забросить пробный камень и не развивать эту тему в ближайшее время. Но Майк делает то особенное выражение лица, которое означает, что предстоит серьезный разговор. В такие моменты он всегда очень похож на мать, хотя, вообще-то нельзя сказать, что пошел в миссис Уилер внешностью. Но это выражение снисходительной строгости слишком узнаемо. И начать свой очень важный разговор он решает крайне неудачно. — Помнишь, что ты сказал мне в больнице? В любой другой ситуации Уилл попытался бы выкрутиться и соврать. Возможно, заняться каким-то домашними делами, не глядя Майку в лицо. Но они лежат под одним одеялом и колено Майка давит на его бедро, не позволяя сбежать. Так что приходится признаться. — Честно говоря, нет, не помню. — Но... Ты ведь... — Майк приподнимается на локте, одеяло съезжает с плеча. Вероятно «Помнишь?» было всего лишь предисловием, чтобы перейти к сути, но проблема в том, что Уилл, и правда, не помнит. В лаборатории стены были бледного голубого цвета. Если повернуться на бок, лёжа в постели, то этот скучный голубой заполнял всё пространство вокруг. Всё поле зрения целиком. Стены в больнице были белыми. Это единственное воспоминание — когда он повернул голову, то увидел только белое. И это вызвало такое головокружение, что, кажется, вся белоснежная комната провалилась куда-то в ад. Больше ничего о больнице. Дальше был побитый Фольксваген и бесконечная дорога с тысячей остановок. Между приступами головной боли, от которой темнело в глазах, и приступами рвоты, Уилл успевал поразмыслить, что никому из них не удалось бы угнать машину, потому что никто не умеет водить. Но с парнем, который был за рулём его так и не познакомили. Хотя... В свете сегодняшнего можно и усомниться — вдруг и с ним он успел о чем-то поговорить, просто не запомнил. Затем была неделя почти без сознания в этой самой комнате. И только с этого момента воспоминания выстраиваются в связную цепочку. — Что ты вообще помнишь о больнице? — Майк, отвлекшись от своих мыслей, неожиданно вцепляется в новую информацию. В отсутствие информации, если быть точнее. — Ты разозлишься, если я скажу, что ничего? — Уилл возвращает одеяло обратно на его голое плечо. Холодно. — Да, я разозлился. Когда ты собирался сказать? — О больнице? Никогда, наверное, — признается Уилл. — Это ничего не меняет. О моих провалах в памяти вы оба всё равно в курсе с самого начала. — Я не был в курсе, что у тебя выпадает целая неделя. «Две с половиной недели», — мысленно исправляет Уилл, но не произносит этого вслух. — Я не думал, что с кем-то там вообще говорил. И что эту тему стоит поднимать. Оди до сих пор ходит вокруг с таким лицом, словно пыталась меня убить. Вроде того. Но ты ведь не об этом хотел поговорить. — Не об этом. — А о том, что я... — Что ты потребовал вернуть тебя в лабораторию, а нам двоим валить в Канаду. На бред сумасшедшего до удивительного не похоже. — Ну… Я всё ещё согласен, что это было хорошим выходом, — у Майка длинные темные ресницы и синеватые круги под глазами, Уилл обводит подушечкой большого пальца скуловую кость. — Мы вернёмся к этому разговору позже, — Майк, поморщившись, выворачивается из рук, нервно скидывает с себя одеяло, начинает собирать с пола одежду. — Когда я буду не так зол на тебя. Натянув белье и футболку, он уходит в гостиную с джинсами в руках, оставляя после себя ещё теплое одеяло. И стойкое ощущение, что весь этот разговор не имел смысла, потому что теперь Уилл уже не найдет в себе сил уехать.

***

Кошмары снятся ему достаточно часто ещё со времён средней школы. Скрывать это давно вошло в привычку. Если ты не просыпаешься с криком, если умудряешься вообще никак не шуметь и очень тихо дойти до кухни, чтобы наглотаться сырой воды, то обсуждать с остальными становится просто нечего. Да и кошмары... Не всегда это действительно кошмары. Иногда просто воспоминания.

***

Этим летом, первым летом после окончания начальной школы, Уилл остаётся с Лонни слишком часто. Каждый день старательно тянет время, засиживаясь у Майка, но всё равно возвращается домой до того, как Джойс приходит с работы. Наверное, Джонатан занимается тем же самым, потому что его тоже никогда нет дома. Их сосед, мистер Роуз, живущий в двух милях дальше от города, догоняет Уилла на своем старом авто уже на дороге к дому. — Чего ты так задержался, парень? Уилл, всё ещё стремящийся добраться как можно позже, не едет на велосипеде, а ведёт его рядом с собой по обочине. — Немного спустило колесо, — врёт он с очень слабой надеждой, что после его оставят в покое. Но взрослые всё и всегда обязательно делают хуже. Наверное, он и сам не бросил бы ребенка одного посреди тонущего в сумерках леса. Но, ей-богу, это было бы лучшим выходом. Лонни, никогда раньше не встречавший его у двери, на звук подъехавшей машины выходит из дома с бутылкой пива. Долго молча наблюдает, как мистер Роуз выгружает на лужайку велосипед Уилла. Его присутствие вызывает напряжение. Как пристальное внимание чужого цепного пса. — Что, Барри, где ты успел подхватить моего сопляка? — Уже у самого дома, у него сломался велосипед, так что не ругай слишком строго, если он вдруг опоздал, — мистер Роуз звучит весело. По-добрососедски. Но его взгляд никак не вяжется с этим тоном. Лонни тоже усмехается в ответ на это противоречие. Уилл уверен, что не опоздал. Ему удалось бы выгадать свои безопасные 15 минут, дойдя до дома пешком. Но на машине он приехал ровно вовремя. Но рука Лонни, лежащая на его плече, сжимается так, словно собирается раздробить ключицу. — Ничего, он почти успел, спасибо, что не проехал мимо, — Лонни тоже говорит так, словно между ними цветет пастораль с цветастых фламандских репродукций, которые Уилл видел в школьном справочнике. А пальцы сжимаются все сильнее. Больно. Огромным усилием он давит в себе желание броситься вслед за машиной, когда мистер Роуз уезжает. Ничего страшного. Сегодня всё как обычно. Абсолютно нечего бояться. — Так что там с велосипедом? — Лонни встряхивает его так, что клацают зубы, а потом словно забывает, сосредоточившись на том, чтобы опустошить бутылку пива. — Ничего. Все в порядке, — Уилл решает не врать в этот раз. Слишком легко проверить эту ложь — велосипед стоит здесь же на лужайке. — Тогда какого хрена ты полез в машину к этому старому пидору? Лонни зачем-то тащит его в дом, хотя вокруг и так нет никаких свидетелей. Прелести жизни в глуши. В первый момент кажется, что удастся задержаться в прихожей, затянуть время, расшнуровывая кроссовки, и Лонни уйдет в гостиную досматривать матч. — Я спросил, с какого хера тебя привозит на машине этот педрила? — Лонни тащит его за собой слишком легко, подошвы скользят по полу, собирая в складки придверный коврик. — Он просто меня подвез, — произносит Уилл. Теперь и его тоже втянули в эту игру, когда голос звучит приторно вежливо, а пальцы пытаются разжать чужую хватку, до боли впиваясь в ладонь. — Просто так и подвез, да? — Лонни не выпускает его. Второй рукой удерживает за подбородок, заставляя задрать голову, и долго с насмешкой смотрит в лицо. — Да, — еле слышно повторяет за ним Уилл, каким-то шестым чувством осознавая, что переходит черту. Что сказать Лонни «Пошел бы ты нахер» не настолько опасно, как это короткое безразличное «Да». Удар по лицу оглушающий. Это ощущается даже не болезненно. А так, словно вся комната перевернулась с ног на голову, словно картонная игрушка, кувыркнулась в пространстве, разбрасывая во все стороны предметы и звуки. Лонни орет на него, но Уилл не в состоянии осознать хоть одно из слов. Они тоже сливаются в горсть катящихся по полу стеклянных шариков. Далёких, словно звук долетает сквозь толщу воды. А потом чьи-то ещё руки перехватывают его за плечи — и так уже не может быть, ведь невозможно, чтобы было сразу два Лонни? — Ему десять, блядь, лет, ёбаный ты гондон, — с удивительной четкостью вдруг врезается в мозг голос Джонатана. — Нет, блядь, нет. Я тебя сейчас убью и сам позвоню в полицию. Пусть приедут посмотреть на твою разбитую рожу. Джонатану четырнадцать. Он поднимает Уилла на руки, и получается не так уж хорошо, потому что разница между ними уже не так велика, чтобы легко таскать на руках. Но зато летящий кувырком мир сосредотачивается в одной точке — Уилл прижимается щекой к плечу Джонатана и оно уже никуда не исчезает. Тёплое. Джонатан несёт его в комнату, усаживает на кровать. Он злой и взъерошенный, такой злой, каким Уилл никогда его не видел. Наверное, и не хотел бы видеть. — Сиди здесь, — произносит Джонатан. Единственный из них, кто не лжет. В его голосе звучат злость, растерянность и беспокойство, на его лице написаны злость, растерянность и беспокойство. Уилл хочет сказать ему, как же рад его увидеть, но Джонатан поднимается, словно с силой оттолкнувшись от кровати, и снова уходит. И замок двери щелкает, впервые на памяти Уилла запертый снаружи. Никогда его не закрывали под замок даже за самые серьезные проступки. — Джонатан, — зовёт он, и ощущает во рту привкус крови. Впервые только в этот момент.

***

— Я тебя разбудил, — произносит он, потому что нужно хоть что-то сказать, чтобы разбавить повисшую тишину. — Это я пришла тебя разбудить, — Оди, кажется, хлюпает носом, но в кромешной темноте не разглядеть, что происходит. Уилл наощупь находит ее локоть, осторожно трогает за плечо. — Извини. Я сегодня не планировал кошмар. Правда. Она всхлипывает неожиданным смешком и шуршит чем-то, кажется, вытирая глаза. — Ты не виноват. Мне не надо было... — Все нормально. Забудь. Это было уже очень давно. — Он не должен был... — Наверное. Но потом он уехал, и стало лучше. Так что уже неважно. Это был просто сон. — Уилл... — Не рассказывай Майку, — он проводит кончиками пальцев линию от плеча до кисти, чтобы найти пальцы Оди, не рискуя протянуть руку наугад и натолкнуться на... что угодно ещё. — О чем не рассказывать Майку? — Фигура в дверном проёме, волочащая за собой одеяло, похожа на охапку тряпья, но возмущается голосом сонного Майка. — О чем я опять не должен знать, по-вашему? — Уиллу приснился кошмар, — уклончиво признается Оди. Никаких подробностей. — Мне приснился кошмар. Ничего такого, — соглашается Уилл. Майк всё равно приближается к ним, забирается на край постели. Холодные ступни ныряют под одеяло, прижимаясь к ногам Уилла. — Почему мне нельзя знать, что тебе приснился кошмар? — Потому что... Я вас обоих не хотел бы держать в курсе своих кошмаров, ладно? Если бы с этим можно было что-то сделать... То хоть один из нескольких десятков наблюдавших его мозгоправов попытался бы. А раз сделать ничего нельзя, то нет смысла открывать рот. Майк — это ощутимо даже в темноте — дуется, не находя возражений. Слишком острая потребность быть нужным, которая неожиданно натолкнулась на глухую стену. — Я ценю, нет, правда, — с Майком всё гораздо проще и Уилл наугад гладит его бок, промахнувшись мимо плеча. — Но не надо устраивать мне кабинет психотерапии у нас дома. Это не уменьшит проблему. Они лежат на кровати втроём впервые с того момента, когда Уилл был без сознания и от него боялись надолго отойти. И ощущение неловкости как будто бы висит в воздухе, но ещё недостаточно давящее, чтобы кто-то не выдержал и сорвался. — Уилл, — зовёт Оди. — Да? Она вытягивается, стараясь уместиться на самом краю, и Уилл поворачивается на бок, чтобы дать ей чуть больше места. Майк фыркает в шею, ткнувшись кончиком носа в волосы на загривке. — Мы называли его папа, — у Оди равнодушный голос. Он почти всегда такой, когда она начинает говорить о чем-то действительно важном. — Я думаю, что ему нравилось, что мы называем его так. Он появлялся каждое утро ровно в девять. И до его прихода можно было играть во что угодно. Всем было как будто бы всё равно, что мы делаем. Только, когда подходило это время... — Никому уже не хотелось ни во что играть, — заканчивает за нее Уилл. Кажется, в этот раз они не касаются сознаний друг друга. Но он всё равно чувствует эти чужие эмоции, понять их даже слишком легко. — Да. Как будто не хочешь делать уже больше ничего и нужно, чтобы это уже просто началось. А потом он приходил, и мы хором произносили «Доброе утро, папа». Всегда хором. Когда-то мне было даже любопытно, что случится, если кто-то один не встанет со своего места. И не скажет «Доброе утро». — И ты... — Нет. Никто из нас. Ни разу не попытался. Он не находит подходящих слов. Может быть, Оди ничего и не ждёт — это просто не ответ на его историю с Лонни. Откровение за откровение. Зато Майк шумно скатывается с кровати, стремительно доходит до двери, только там смущённо оборачивается: — Я хочу попить воды. Принести кому-нибудь? Нет? Уилл качает головой, забыв, что они сидят в темноте. Майк теперь будет сидеть на кухне, пока не успокоится, а потом опять вернётся с ледяными ногами. — Ещё одна история, о которой не надо было знать Майку, да? — Растерянно спрашивает Оди. — Нет. Всё нормально. Он справляется. Он со всем очень хорошо справляется... Серьёзно.

***

— Я хотел извиниться, — Майк так сосредоточенно намазывает тост, словно собирается презентовать его местному музею в качестве экспоната. — За что? Редкое здесь солнце пробивается сквозь сырой туман за окном и делает кудри Майка не такими темными, как обычно. Кофейно-золотистые, просвеченные насквозь кончики. Уилл рассматривает эти обжигающие лучи, совершенно потеряв нить разговора. Хочется спать. Может быть, взять Майка в охапку, оторвав от дел, завернуть в одеяло, ткнуться носом ему в горячий загривок и спать весь день до самого вечера. — Оди рассказала мне про Лонни. — Я просил ее не рассказывать. — Я знаю. А я попросил рассказать. — Ладно, я в любом случае проиграл бы в этом раскладе. — Извини, — Майк наконец откладывает тост и нож, так и не начав есть. Выпрямляется и скидывает ладони на столе, словно собирается отвечать учителю на уроке. — Я тоже тогда ничего не сделал. Я был мудаком. Майк, вообще-то, ужасно красивый. Эта мысль настигает всегда внезапно и неуместно, когда он требовательно смотрит в лицо, ожидая ответа. Но ответа нет. Старая, глупая, ерундовая история, не имеющая никакого смысла. Не значащая вообще ничего по сравнению с настоящим сегодняшним Майком, который сидит напротив, нервно постукивая пальцами по столу. — Когда мне было десять лет, тебе тоже было десять, ты знаешь, да? — Это отговорки. Я всё равно должен был быть рядом. Теперь это уже не ответ на уроке. Это противостояние. Борьба против Уилла, который почему-то не позволяет взять на плечи очередную бессмысленную ношу. Нервно сплетённые бледные пальцы и упрямо сжатые губы, просто-признай-что-я-был-прав. — Знаешь, как это работает — на самом деле, я сам не до конца понимаю, но это как будто бы полка в магазине с комиксами или полная коробка разноцветных карточек, — Майк качает головой, не понимая, о чем речь, но Уилл продолжает, не позволяя себя перебить. — И Оди... Она вынимает наугад что-то одно, одну карточку, которая показалась ей самой яркой. Но это просто одна тысячная доля всей картинки, вот что я имею в виду. — Никакие другие воспоминания не изменят того, что Лонни был уебком. — Нет, конечно, — легко соглашается Уилл. — Он и был уебком. Но именно это воспоминание — для меня оно не плохое. — Мы очень-очень-очень часто били тебя по голове, — заключает Майк, грохнув кружкой по столу. — Оно не плохое, потому что оно не про Лонни, а про Джонатана. Майк наконец откусывает уголок тоста, хмуро глядя в тарелку. — Всегда было про Джонатана. О том, что он пытался защитить меня. — Ты скучаешь? Солнечный луч ползет по столу и волосы Майка, не пронизанные светом, уже привычно темные. Смятые спутавшиеся кудри, которые легко скользят между пальцев, если решиться прикоснуться к ним. — Я скучаю, — соглашается Уилл. — Но хотел бы оставаться здесь. Он тянет по столу тарелку с тостом, утащив ее у Майка из-под носа. Находит ладонь Майка. Поднимает его на ноги, вытащив в центр крошечной кухни. Ничего не разбить или хотя бы постараться. Майк высокий. Когда он поднимается в полный рост, то удобнее всего уткнуться лицом ему в шею, касаясь губами челюсти. Кажется, вообще никогда не было между ними момента, когда Уилл мог бы обнять его, заставляя зарыться лицом себе в плечо. Ну что же, пусть так. — Ты — самое хорошее, что случилось в моей жизни. Майк вздрагивает, но неловко обнимает в ответ, сомкнув руки на пояснице. — Это неправда. — Правда. Было правдой, когда нам было десять. И есть сейчас. — Теперь я чувствую себя виноватым ещё больше, — Майк всё-таки укладывает подбородок ему на плечо. Возможно, избегая смотреть в глаза. — Нет. Мы говорим не об этом. — Я знаю, знаю…

Октябрь 1986, Калифорния

Оди таскает его рубашки со времён старшей школы в Ленора Хиллс. И это бы никогда не стало проблемой, если бы речь шла только о наличии чистых рубашек. Джойс, кажется, даже не замечает. Или не придаёт значения. Хотя Уиллу всегда казалось, что именно ей стоило начать этот разговор — осторожный разговор о том, что Оди... выделяется. Все они очень разные на самом деле — девочки в их классе и параллельном, кто-то посимпатичнее, кто-то выглядит, пожалуй, смешно в своем желании казаться привлекательнее. Но всех объединяет одно — настойчивые попытки проявить хоть какую-то сексуальность. И Оди, которая старательно (как ей кажется, незаметно) избегает купленных Джойс женственных блузок и день за днём подвязывает на талии мужские рубашки с чужого плеча... Нет, точно не попытка показаться особенной. Уилл подозревает, что она просто в ужасе. Поэтому ни разу не поднимает эту тему. Но наивно было бы думать, что ее не поднимет кто-нибудь другой. — Так ты трахаешь её или что? Ваша мамочка об этом в курсе? — Обычно Оливер не пытается доставать, если бывает один, без компании подпевал, но в этот раз просто не может упустить возможность: Уилл дотащил до дверей класса сумку с учебниками Оди, невиданная пошлость. Сама Оди уже успела войти и не слышит этих слов, но тревожно оборачивается на них двоих, усевшись за парту. — Пойдем-ка, — Уилл неожиданно легко перехватывает Оливера за куртку, отгоняя от дверного проема. Оди не должна увидеть. — Мудила, хочешь, чтобы я тебя разукрасил? — Ткань выскальзывает из пальцев, оставляя после себя неприятное брезгливое чувство. Тёплая от чужого тела ткань. — Чего тебе от неё надо? — Один на один оказывается очень легко. Давить, нависая над противником, угрожающе упершись ладонью в стену. Первые четырнадцать лет своей жизни Уилл твёрдо знал, что проиграет в драке. Даже Майк, худой и нескладный, всегда оставался выше на полголовы. Остальные — ещё хуже. Не то чтобы их всерьез избивали в средней школе, но ощущение физического бессилия, когда не можешь вырваться из захвата, как ни бейся, хорошо отпечаталось в памяти. А потом ему исполнилось пятнадцать, и что-то переломилось. Вдруг оказалось, что это Оливер на полголовы ниже. И без своих дружков вряд ли сумеет справиться. Конечно, Джойс расстроится из-за школьной драки. Но расстройство Джойс — история на пару часов, пока она не переключится на что-то новое. А сломанная челюсть может срастаться очень долго. Жаль, что они сцепились не во дворе, и нечего взять в руку, кроме связки ключей от дома. — Чего ты так на меня пялишься, сучонок? — в голосе Оливера звучит что-то очень похожее на беспокойство, и Уилл осознаёт, что правда стоит и пялится, размышляя, как удобнее будет ударить. — Есть деловое предложение, — Уилл дергаётся, старательно стряхивая наваждение, — вы трое отстаёте от Джейн, а я пишу за тебя тесты по биологии до конца этого полугодия. — Да пошел ты нахер. Думаешь, если ты потрахиваешь свою сестрёнку, то никто другой... — Тебе-то какое дело, если сам ты по мужикам? — Уилл чувствует одновременно непреодолимую усталость и желание прямо здесь и сейчас сползти на холодный пол, и нервное напряжение, от которого подергивает кончики пальцев. Он сказал это вслух. Не о себе, конечно. Но он произнес эти слова, вытолкнул их из себя, слова о том, что кому-то могут нравиться парни. — Что за дерьмо ты несёшь, уебок? — Да брось, ты же пялился в душевой на Джейсона. Наверное, так же чувствовали себя те, кто когда-то травил самого Уилла. Если надавить и не найти сопротивления, то дальше тебя начинает нести от безнаказанности. Дальше можно делать что угодно. — Ты совсем головой ебанулся? — Почему вдруг я, а не ты?.. Он, и правда, не смотрел ни на кого из них. До мельчайших подробностей изучал треснувшую кафельную плитку в душевой и старался не думать. Или думать, но о чём-то очень нормальном. Уроки, домашка, заштопать спортивную футболку к пятнице, забрать Оди с дополнительных занятий, купить новые краски, как только Джойс выдаст им карманных денег. Выработанное годами чутье безошибочно подсказывает — сейчас его начнут избивать. И Уилл первым пихает Оливера в грудь, приложив о стену. — Мое предложение всё ещё в силе: вы обходите стороной Джейн, я — делаю за тебя тест. — Нахуй пойди, — его отталкивают, добавив напоследок слабый неуверенный удар под ребра. Он сдается. Этот разговор уже как будто вывернул его наизнанку до самого нутра, и даже вид торопливо убегающего Оливера не заставляет улыбнуться. Тошнит. Минуты две приходится простоять перед зеркалом в туалете, умываясь холодной водой, но его так и не выворачивает. От этой сырой, пахнущей ржавчиной, мути даже неожиданно отпускает. Только руки продолжают дрожать. Мистер Браун не делает замечания за опоздание на урок, только изумлённо выдыхает «Ох, Байерс» и взмахивает рукой в сторону свободного места. Уилл и сам не хотел бы знать, как выглядит, вероятно, совершенно зелёный и мокрый, и просто старается забиться в угол и даже не дышать слишком громко.

Сентябрь 1988, Миннесота

— Оди опять ушла в моей куртке, да? — Спрашивает он ещё из прихожей, но, заглянув в гостиную, не находит никого. Скомканный плед, совершенно пустая и уже подсохшая внутри кружка из-под кофе и рассыпанные по кушетке листки бумаги — Майк пытался работать. Распахнутая дверь, ведущая на задний двор. — А... Значит, в этот раз — не Оди. Майк дёргается от неожиданности. Взмахивает рукой с окурком, торопливо бросает его в траву и соскакивает с перил, на которых сидел. Выражение лица меняется с испуганного на пристыженное. Как у Джойс. Хотя никого из них Уилл ни разу не упрекал за сигареты. — Я не ждал, что ты так рано... Это был просто «Кэмел». Не трава. На нем, и правда, куртка Уилла, очевидно короткая в рукавах. — Я знаю, как пахнет трава, я жил с Джонатаном, помнишь, да? — Извини. Нет смысла уточнять, это извинения за пропахшую дымом одежду или за что-то ещё, что происходит у них в доме. Очевидно, что не за одежду. Майк, почти переставший выходить из дома, предоставленный целыми днями сам себе, выглядит неожиданно домашним и мягким. Никаких вызывающих футболок, только выцветшая затертая ткань. Босые ступни без носков, на которых болтаются стоптанные кеды. Несколько месяцев не стриженые волосы, которые вьются в разные стороны, совершенно не слушаясь, даже если пригладить их ладонью. Майк вызывает ощущение, что его непоправимо сломали, насильно вытащили из того мира, которому он был предназначен. Дорогие белые блейзеры, научные публикации, бокал шампанского в одной руке и такси, ожидающее на выходе. Никаких шмоток с чужого плеча. Нужно пообещать ему, что все обязательно наладится. Но Уиллу семнадцать, они застряли в этом чужом городе, и он понятия не имеет, что может сделать для Майка. Кажется, на самом деле, действительно ничего. — Пойдем в тепло, — произносит он. Майк пахнет сигаретами. Под курткой он худой и горячий, и легко подаётся в объятия, прижимается грудью, шумно вздыхает и позволяет увести себя в дом. В этот вечер между ними не происходит ничего. Они просто сидят в гостиной, и Майк позволяет согревать себе ступни, хмуро вытянувшись во весь рост среди своих измятых бумаг. — Я придумаю, как достать поддельные документы, — произносит Уилл. Уступив самому себе, делает это только в тот самый момент, когда Оди уже поднимается на крыльцо. Нет сил на долгое обсуждение. Майк открывает рот, чтобы возразить, но поворот ключа в замке временно отодвигает на потом эту тему. — Я обещаю. Будет лучше, правда, — добавляет Уилл. Снова не оставляя времени, чтобы возразить. Если пришла Оди, то настало время ужинать.