Мёртв до полуночи | dead before midnight

      (…Нет-нет-нет, только не снова это…)       Гарри сидел на своей кровати с пологом, рассматривая тонкий чёрный дневник, который Люциус Малфой ранее этим утром положил в котёл Джинни. На нём почти не было декораций — только золотая каллиграфическая надпись, вытянувшаяся вдоль корешка:       «Том М. Реддл».       Слова мерцали перед глазами так же ослепительно, как и тогда, в Косом переулке.       Возможно, в какой-нибудь другой вселенной Гарри бы не поднял его, отвлёкшись на выходки Малфоя. Может быть, дневник остался бы у Джинни — так же очарованной красивыми буквами, как и он.       Но с того самого момента, как Гарри увидел дневник — спустя считанные секунды после того, как Люциус Малфой так совершенно не подозрительно его подбросил, — его захлестнуло странное, гудящее тепло… вместе с ощущением, будто он должен был каким-то образом узнать этот предмет.       Именно данное тепло заставило Гарри залезть в котёл Джинни и взять то, что не принадлежало ни ему, ни ей, ни — по всей видимости — Люциусу Малфою. А теперь, когда дневник оказался у него, ничто не могло пересилить его жгучее любопытство и желание написать в нём.       («Нет!» — хотел закричать Гарри, будучи не в силах остановить воспоминание о том, как он открывает дневник.)       Его пальцы скользнули по шероховатому переплёту, по кожаной обложке; открыли и перелистали пустые страницы. Он вытащил новую чернильницу из тумбочки у кровати, окунул в неё перо и поставил кляксу на первой странице.       Чернила на секунду ярко блеснули на бумаге — и растворились, словно их втянула сама страница. На мгновение удивившись, Гарри взволнованно снова обмакнул перо и написал:       «Меня зовут Гарри Поттер».       Слова пару мгновений пробыли на странице — и тоже исчезли без следа. А потом, наконец, что-то произошло.       «Здравствуй, Гарри Поттер. Меня зовут Том Реддл. Как к тебе попал мой дневник?»       Гарри уставился на слова, появляющиеся на странице его собственными чернилами, слишком ошеломлённый, чтобы написать хоть что-нибудь.       (Не делай этого. Не отвечай, не…)       Когда слова начали исчезать, Гарри поспешно нацарапал ответ:       «Некто уронил его в котёл моей подруги».       Он с нетерпением ждал ответа Реддла.       «Ясно. Это, случаем, сделал не твой друг?»       Брови Гарри удивлённо поднялись. Он вывел:       «Определённо нет».       Он на мгновение остановил перо, а затем продолжить писать и выпустил мысль, которая уже какое-то время крутилась у него в голове:       «И он совершенно точно сделал это нарочно».       Потому что существовало множество способов избавиться от книги, кроме как бросить её в котёл одиннадцатилетней девочки. Но чем больше Гарри об этом думал, тем более намеренными казались действия Люциуса Малфоя. Он отчётливо помнил недоброжелательное выражение его бледных глаз…       «К счастью, я записал свои воспоминания более долговечным способом, чем чернила. Но я уже знал, что найдутся те, кто не захочет, чтобы этот дневник был прочитан».       «Что ты имеешь в виду?» — быстро написал Гарри, от волнения размазывая чернила по странице.       Ответ Реддла пришёл после паузы. Его изящная каллиграфия резко контрастировала со всё более небрежным почерком Гарри.       «Я имею в виду, что этот дневник хранит воспоминания о великих и ужасных вещах. О тайнах, которым было суждено навек оставаться нераскрытыми — пока ты, Гарри Поттер, не нашёл его».       Глаза Гарри расширились, а сердце в груди забилось чуть быстрее.       В том, как Том Реддл формулировал свои слова, проскальзывало что-то завораживающее. Они были столь же красивы, как и его почерк, и Гарри ловил себя на том, что цепляется за каждую букву.       «Но сначала… расскажи мне о себе».       Гарри резко остановился, подозрительно прищурившись на дневник у себя в руках. Но любопытство уже взяло верх, решение уже было принято. И, держа перо в руке, он начал писать ответ.       («Не ведись!» — отчаянно подумал Гарри. Но эта мольба походила на всего лишь шёпот в сравнении с зовом его кошмаров… его самых тёмных воспоминаний…)       Воспоминание померкло и исчезло. И вдруг мягкий, жестокий голос начал искажать память о тех чарующих словах из прошлого Гарри, осыпающих его вниманием, которое — он бы никогда не подумал — являлось столь желанным…              «Расскажи мне о себе ещё».              «1992?»              «Самый молодой ловец за целое столетие. Впечатляет…»              «Ты был очень храбр, Гарри».              Всё это восхищение, вся эта привязанность… всё оказалось ничем.       Высокий, красивый, черноволосый юноша стоял, прислонившись к ближайшей колонне, и наблюдал за ним. Его силуэт казался странно размытым по краям, словно Гарри смотрел на него через запотевшее окно. Но ошибиться было невозможно.       — Воспоминание, — тихо произнёс Реддл. — Сохранённое в дневнике на пятьдесят лет.       Он оттолкнулся от колонны и начал ходить взад-вперёд, его полупрозрачные каблуки застучали по каменному полу.       Гарри лежал на полу Тайной комнаты, едва оставаясь в сознании. Ослабевшие руки и ноги отказывались двигаться. Слёзы текли по его щекам — от боли и бессильной ярости. К горлу подступала тошнота по мере того, как к нему медленно приближался Реддл.       Человек, которому он доверил свои самые сокровенные страхи и самые глубокие желания.       Реддл всё ещё наблюдал за ним, лениво вертя палочку Гарри между своими длинными пальцами. Уголки его губ изогнулись в улыбке, а язык прошёлся по верхним зубам — он продолжал смотреть на свою жертву.       — Разве я не говорил тебе, — пробормотал Реддл, — что убийство грязнокровок больше меня не интересует? Уже много месяцев моей новой целью являешься… ты.       Он взмахнул палочкой, переставляя буквы на свои места:       ТОМ МАРВОЛО РЕДДЛ       Я ЛОРД ВОЛАН-ДЕ-МОРТ       Даже в своём ослабленном состоянии Гарри не смог сдержать испуганного вздоха.       И тогда юноша рассмеялся — высоким, холодным смехом, который, казалось, вовсе не должен был ему подходить, но каким-то образом подходил, причём идеально. Он звучал звонко, как перезвон колокольчиков, с холодным, металлическим оттенком. От него у Гарри волосы на затылке вставали дыбом, но одновременно с этим в его животе поднималось странное, невыразимое чувство — даже после всего.       Реддл взмахом палочки уничтожил буквы и снова устремил на него свои пронзительные глаза.       Теперь в них сверкал странный, голодный, красный отблеск. Он сделал ещё шаг вперёд. Его полупрозрачная ступня едва не наступила на пальцы Гарри, ломая их — так же, как он уже сломал его самого.       — Я буду сидеть здесь и смотреть, как ты умираешь, Гарри Поттер. — Его губы снова мягко изогнулись — и это было самое красивое зрелище во всей Тайной комнате. — Не торопись. Я никуда не спешу.       Тело Гарри снова свело судорогой, и он едва сдержал всхлип. Даже сейчас подобное мрачное, небрежное чувство юмора казалось почти очаровательно притягательным — и от этого становилось ещё больнее.       Боль. Предательство.       Боже, как же это жгло. Каждый вдох обжигал лёгкие.       — Я… — голос Гарри охрип, горло болезненно сжималось вокруг каждого слова. Когда он заговорил снова, это был почти шёпот. — Я любил тебя.       (Идиот. Замолчи, замолчи, замолчи!..)       Реддл поднял брови, глядя на мальчика у своих ног. Его улыбка дёрнулась, превращаясь в тень снисходительной усмешки.       — Глупый мальчик. Ты даже недостаточно взрослый, чтобы понимать, что такое любовь.       Он начал угрожающе вертеть палочку, словно размышляя, не стоит ли просто покончить с существованием Гарри прямо сейчас.       Но Гарри ещё не закончил.       — Я… заботился о тебе, — упрямо произнёс он, прежде чем его разразил сухой кашель, от которого заболело всё тело.       В глазах Реддла вспыхнуло нетерпение.       — Элементарное увлечение. Ты влюбился в ложь, как и все остальные…       Он не договорил.       «Все остальные… кто?»       Но юноша не дал ему времени додумать, потому что в следующую секунду направил палочку Гарри прямо на её владельца; его глаза потемнели от намерения убить…       Однако затем он опустил палочку, передумав.       Реддл начал шипеть:       — Говори со мной, Слизерин, величайший из хогвартской четвёрки!       И лишь тогда, когда огромный василиск выполз из отверстия в статуе, Гарри внезапно понял, что никто не придёт его спасать… что ему придётся спасти себя самому.       Как-то собрав последние силы, он приподнялся, поднял руку с мечом Гриффиндора и бросился вперёд.       (Кровь… Шипение… Укус… Он не различал свою руку и меч Гриффиндора… не различал Реддла и василиска Слизерина…)       И когда он победил огромную змею, Гарри не смог удержаться и посмотрел на Реддла.       Чтобы увидеть, был ли он зол.       (Чтобы увидеть, был ли он восхищён.)       Реддл смотрел на Гарри так же спокойно, как и прежде.       — Это не имеет значения. На самом деле, мне даже больше нравится так. Только ты и я, Гарри Поттер… Ты и я…       Ты… и… я…       Гарри вонзил клык василиска в дневник, и на красивом лице Реддла отразились ужас с яростью.       — Что ты наделал? — прошипел отчаянный голос… голос существа, стремительно исчезающего в небытии.       Казалось, время остановилось, когда Гарри снова повернулся к своему мучителю, всё ещё сжимая окровавленный клык.       (Он был бессилен наблюдать, как кошмары заражают его воспоминания.)       И вдруг прекрасные черты юноши нечеловечески исказились, становясь жестокими и уродливыми. Кожа Реддла побледнела за пару секунд, нос сплющился, словно прижимаясь к черепу. Его глаза вспыхнули ужасающим красным светом — чёрные щелевидные зрачки начали приближаться к Гарри всё ближе и ближе, пока единственным, что можно было увидеть, не стала…       Тьма.       Всё движение прекратилось. Тайная комната исчезла, и вокруг осталась лишь абсолютная пустота.       А затем Гарри полетел.       Он промчался по беззвёздному ночному небу, пронёсся через разбитое окно и оказался в тёмной комнате, где находилось лишь одно ветхое кресло.       (Когда это перестало ощущаться как… сон?..)       Сгорбленная фигура стояла на коленях, неконтролируемо рыдая и задыхаясь.       — Ну что ж, Хвост, — раздался леденящий высокий тон — холоднее любого, который Гарри когда-либо слышал, — возможно, тебе требуется ещё одно маленькое напоминание о том, почему я не потерплю новой ошибки…       — Мой Лорд… — взмолился далёкий голос, жалобно отдаваясь эхом в мрачных коридорах дома. — Нет… Молю вас…       — Круцио!       Гарри закричал — шрам на его лбу разорвало болью…              

***

             — Гарри! Гарри!              Гарри открыл глаза.       Он лежал на полу класса профессора Трелони, свернувшись в позе эмбриона. Когда он моргнул, зрение расплылось — глаза слезились от того, как сильно продолжал гореть его шрам.       Он вздрогнул, ощущая холод камня под собой. Боль от Круциатуса казалась настоящей. Но яркое воспоминание о словах Реддла было куда хуже. Завораживающие и прекрасные, острые и режущие…       — Ты в порядке? — спросил Рон, опускаясь рядом на колени. Его голос звучал тихо и испуганно.       Только тогда Гарри понял, что весь класс стоит вокруг него.       — Разумеется, нет! — объявила профессор Трелони, с воодушевлением пробираясь к Гарри. Она широко раскрытыми глазами уставилась на него. — Что это было, Поттер? Предзнаменование? Видение? Что ты видел?       — Ничего, — солгал Гарри, садясь и вытирая пот со лба.       Его всё ещё трясло от слов дневника — которые, если честно, были скорее воспоминанием, чем кошмаром…       «Нет. Забудь», — приказал он себе, заставляя себя вновь подавить события почти двухлетней давности… события, смирение с которыми ему до сих пор тяжело давалось…       Иногда Гарри помогало вспоминать тогдашние слова Дамблдора.       — Ты был жертвой, — твёрдо говорил Дамблдор, ни на секунду не отводя взгляда. — Главной жертвой дневника. И ты проявил огромную храбрость и силу воли, сумев освободиться самостоятельно.       Но чаще всего это не помогало.       Храбрость.       Гарри невольно вздрогнул, вспомнив это слово — вспомнив, как Том Реддл из дневника когда-то хвалил его за это же качество.       — Лорд Волан-де-Морт — мастер манипуляций; куда более взрослые и мудрые волшебники попадались в его сети…       Перед внутренним взором вспыхнули насмешливые тёмно-бордовые глаза и обаятельная улыбка — навсегда врезавшиеся в память. От них Гарри становилось плохо, от них он чувствовал к себе полнейшее отвращение…       А затем в ушах снова зазвенел тот высокий, колокольчиковый смех — и, боже, Гарри сейчас вырвет.       Почему он не может просто забыть?       Он резко втянул воздух, прижимая руку к скручивающемуся животу. Он сглотнул; слюна текла вниз по сухому, как наждачная бумага, болезненно сжимающемуся горлу.       Чувства, которые он давным-давно решил больше никогда не испытывать к этому предмету, продолжали безжалостно нападать на него, проникая обратно в его подсознание…       — Думаю, мне нужно в больничное крыло, — не обращаясь ни к кому конкретно, тихо сказал он, бросая взгляд на дверь. — Сильная головная боль, и горло немного…       — Дорогой мой, тебя, без сомнения, взбудоражил исключительный резонанс моего кабинета! — восторженно воскликнула профессор Трелони, сцепив руки. — Если уйдёшь сейчас, ты можешь потерять возможность увидеть дальше, чем когда-либо прежде…       — Я хочу увидеть только средство от головной боли, — резко перебил Гарри, и его тон не оставлял места для споров.       Когда он поднялся, класс расступился. Все выглядели встревоженными.       — Увидимся позже, — пробормотал Гарри Рону, игнорируя выражение сильного разочарования на лице Трелони.       Он схватил сумку и направился прямо к кабинету Дамблдора.       Сейчас были вещи гораздо важнее больного горла.              

***

             Завтрак за гриффиндорским столом утром перед третьем заданием Турнира Трёх Волшебников был невероятно шумным. Почтовые совы то и дело появлялись в Большом зале, и одна из них принесла Гарри открытку с пожеланием удачи от Сириуса — кусок пергамента с грязным отпечатком лапы на лицевой стороне.       Но вся эта суета не мешала троице тихо обсуждать события вчерашнего дня.       — Значит, тебе приснился сон, — напряжённо начал Рон, — о том, как Сам-Знаешь-Кто пытает… пытает Петтигрю. — Он, нахмурившись, покачал головой. — Что это значит?       — А что думает профессор Дамблдор? — спросила Гермиона, наклоняясь над столом. Яичница и книги давно были ею забыты. — Он… — её голос перешёл на шёпот, — становится сильнее?       Гарри вздохнул, отодвинул тарелку и посмотрел на них.       — Не знаю. Дамблдор сказал только, что, по его мнению, мой шрам болит, когда Волан-де-Морт находится рядом со мной или испытывает особенно сильную вспышку ненависти.       Рон побледнел.       — Рядом с тобой?       Гарри опустил взгляд на деревянную поверхность стола.       — Я… я не знаю. Пока это всего лишь теория.       Он не рассказал им, как Дамблдор подкрепил свою теорию доказательствами… что годы возвышения Волан-де-Морта сопровождались исчезновениями. Берта Джоркинс в Албании, мистер Крауч — на территории Хогвартса…       — Ты видел что-нибудь ещё? — спросил Рон. Они оба смотрели на него с искренней тревогой.       Мысли Гарри внезапно опустели, горло пересохло. Их взгляды вдруг показались ему слишком настойчивыми.       — Нет.       Ответ прозвучал коротко и слишком быстро — Рон и Гермиона сразу поняли, что он солгал, и продолжили внимательно смотреть на него.       Гарри прикусил губу и провёл рукой по своим растрёпанным волосам.       — Просто… всё как обычно. — Он прочистил горло, понизив голос. — История с Тайной комнатой.       Он напрягся и приготовился к их сочувственным взглядам ещё до того, как поднял глаза.       Рон снова пялился в свою тарелку, беспомощно разглядывая её содержимое. А Гермиона смотрела прямо на Гарри, её брови были нахмурены от безграничного беспокойства.       — Ох, Гарри… — тихо сказала она, выражая мягкую осторожность.       Гарри издал безрадостный смешок и покачал головой. Мерлин, лучше бы он просто продолжал лгать. Не существовало никакой необходимости напоминать друзьям о «приключении» их второго школьного года…       Даже если он сам провёл годы подавляя, вспоминая, тоскуя и желая и испытывая ненависть к себе…       Гарри сжал руки под столом, останавливая себя, чтобы не схватиться за голову. Горло горело, словно он только что кричал во весь голос. Почему именно накануне третьего задания он должен вспоминать всё так ясно? Почему именно сейчас, когда ему нужно быть сосредоточенным?       Когда они, закончив завтрак, желали ему удачи, Гарри заметил взмах длинных рыжих волос.       Джинни Уизли.       Она расслаблено смеялась над чем-то, что сказала её светловолосая подруга. Гарри невольно задумался, что было бы, если бы именно она первой нашла дневник Реддла и начала писать в нём. Осталась бы она всё такой же… беззаботной?       Затем он увидел, как Флёр Делакур поднялась из-за стола Когтеврана и вместе с Седриком вошла в боковую комнату напротив Большого зала. Вскоре к ним присоединился Крам. Наконец Седрик высунул голову из комнаты, огляделся по сторонам и встретился взглядом с Гарри.       — Гарри, давай сюда! Они ждут тебя — нам нужно спускаться на поле для квиддича.       Гарри поднялся. Тяжёлое предчувствие наполнило его тело при мысли о том, что потребует от него последнее задание.       Когда они пришли на поле для квиддича, оно было совершенно неузнаваемым. Вдоль его края тянулась живая изгородь высотой в двадцать футов, и только спереди в ней зиял разрыв — узнаваемый вход в огромный лабиринт.       Мистер Бэгмен наложил заклинание Сонорус и начал говорить:       — Дамы и господа! Наконец настало третье и последнее испытание Турнира Трёх Волшебников. Чемпионы, мы будем патрулировать внешний периметр лабиринта…       Глаза Гарри расширились, когда он увидел, сколько людей уже заполнило трибуны. Он нервно сжал палочку.       — …и если вы столкнётесь с трудностями и захотите, чтобы вас спасли, запустите в воздух красные искры…       Адреналин наполнял его тело, кровь всё громче гудела в ушах, пока Бэгмен заканчивал речь и начинал отсчёт.       — Итак… по моему свистку, Гарри и Седрик! — объявил Бэгмен, называя имена лидеров. — Три… Два… Один…       Он коротко свистнул, и дальше всё превратилось в размытое движение.       Гарри побежал вперёд, держа поднятой палочку с наколдованном светом. Каждые несколько минут он оглядывался через плечо — кожу на затылке покалывало от ощущения, будто за ним наблюдают. Но если кто-то и был там, Гарри его не видел. С каждой минутой лабиринт становился всё темнее — небо над головой меркло до глубокого синего и живые изгороди всё сильнее заслоняли обзор.       — Направление, — прошептал он палочке, положив её на ладонь.       Пустые проходы убаюкивали его ложным чувством безопасности. Извилистые тропы ощущались именно такими, какими выглядели.       Сердце Гарри забилось быстрее, когда он услышал крик Флёр. Тяжёлое предчувствие лишь усилило его и без того не проходящий страх.       Один чемпион выбыл.       Гарри как раз сражался с огромным соплохвостом — его толстый панцирь блестел в свете палочки, — когда услышал голос Седрика.       — Что ты делаешь?! — закричал Седрик непривычно сердито. — Какого чёрта ты творишь?!       А затем Гарри услышал голос Крама.       — Круцио!       Он застыл, поражённый; в памяти эхом отозвался холодный, шипящий голос из его кошмаров, произносящий то же самое заклинание…       Крики разорвали воздух и вывели его из оцепенения.       Гарри рванул вперёд по тропе, пытаясь найти дорогу к Седрику. Он бросил Редукто в живую изгородь и, протиснувшись через почерневшую дыру, оказался по другую сторону. Крам оборвал заклинание, как только заметил Гарри; понял, что теперь он в меньшинстве; и бросился удирать в другую сторону. Но Гарри успел поразить его оглушающим заклятием в спину.       Он подбежал к Седрику, который уже перестал дёргаться и лежал на земле, тяжело дыша и закрывая лицо руками.       — Ты в порядке? — нервно спросил Гарри, хватая Седрика за руку и помогая встать.       — Да, — выдохнул Седрик, на ощупь ища на земле свою упавшую палочку. — Да… Не могу поверить… Он подкрался сзади… Я услышал его, обернулся — а он уже направлял на меня палочку…       Седрик поднялся; его ноги заметно дрожали. Они оба посмотрели на неподвижное тело Крама.       — Не могу поверить… Я думал, с ним всё в порядке, — хрипло прошептал Гарри. Даже когда более тёмный голос внутри напоминал ему, что кое-кто другой, кого он когда-то тоже считал совершенно нормальным, оказался настоящим монстром…       Он резко тряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли о Нём на задворки сознания.       — Думаю, нам лучше продолжить.       Они разошлись в разные стороны, и вскоре Гарри столкнулся со сфинксом — существом с телом льва, хвостовыми перьями птицы и головой женщины.       — Ты… ты не могла бы пропустить меня? — беспомощно спросил Гарри, прекрасно понимая, каким будет ответ.       — Нет, — сказала она, продолжая преграждать путь. — Пока ты не разгадаешь мою загадку.       Загадка. Прямо как «Riddle».       Это слово эхом отозвалось в его голове, неся куда больше смысла, чем от него требовалось.       Плечи Гарри напряглись, а в глазах мелькнула тень. Почему он вдруг начал видеть Его повсюду?       Он дал правильный ответ — «паук», — но почти сразу снова наткнулся на Седрика. Тот как раз сражался с пауком, который, правда, был размером почти с Хагрида. Гарри тоже послал заклинание в гигантского паука, а затем побежал дальше вместе с пуффендуйцем.       И они всё ещё держались вместе, когда достигли самого центра лабиринта.       Седрик резко остановился. Его жадный взгляд ясно отражался в золотистом свете, исходившем от — взгляд Гарри скользнул вправо — Кубка Турнира Трёх Волшебников.       — Бери его, — тихо произнёс старший школьник.       — Нет, Седрик, — возразил Гарри, покачав головой. — Это ты…       — Гарри, — твёрже сказал Седрик. — Без тебя мне бы пришёл конец.       Гарри узнал этот решительный взгляд. Он хотел было продолжить спор, но усталость взяла верх.       — Ладно. На счёт три возьмём кубок вместе, хорошо? — предложил Гарри и, дождавшись короткого кивка Седрика, начал отсчёт: — Раз… Два… Три!..       Когда они одновременно схватились за ручку, Гарри почувствовал резкий рывок где-то за пупком. Его ноги оторвались от земли, и он понял, что не может разжать пальцы, сжимающие Кубок Турнира Трёх Волшебников.       Мир вокруг растворился в вихре красок, а ветер завыл у них в ушах.