Дочери Евы и Дети Лилит

      — Мама, ты не видела мою пачку и пуанты? — Эйлин замерла в дверях, в сотый раз оглядывая пустую гостиную. В голосе дрожала растерянность. Мойра Макинтайр даже не подняла глаз от шитья. В свои тридцать пять она сохраняла ту ледяную стать, которая заставляла окружающих выпрямлять спины. Высокая, безупречно затянутая в темное платье, она казалась частью строгой меблировки дома.       — Спроси у отца, — отрывисто бросила она. — И поправь волосы, Эйлин. Вечно ты в каком-то смятении. Настоящая растеряха.       Эйлин поникла, разглядывая мыски своих домашних туфель. — Папа не скажет. Он только отправит меня обратно к тебе… — она запнулась, чувствуя привычный ком в горле. — Ему всё это ни к чему. Как и Эйдану.       Эйлин Фиона Макинтайр с малых лет жила в ритме, который задавали другие. В свои тринадцать она не знала, что такое праздное воскресенье. За порогом приходской школы её ждали не игры, а изнурительные экзерсисы у балетного станка, уроки вокала и мольберт. Она никогда не спрашивала себя, хватает ли ей времени на саму себя — в доме Макинтайров такие вопросы считались признаком лени.       Тонкая, почти прозрачная, с той самой фамильной бледностью и льняными волосами, которые отличали их род, она казалась слишком хрупкой для этого мира. Но за этой хрупкостью скрывалась одержимость: по ночам, когда дом затихал, она грезила о свете софитов и триумфе примы, отвоевывая право на мечту бесконечными репетициями до кровавых мозолей.       Их семья считалась благополучной — крепкий средний достаток, безупречная репутация. Глава дома, банковский клерк Брайан Макинтайр, был человеком глубокой, почти суровой веры. Он распоряжался временем своих детей так же строго, как чужими вкладами в банке. Брайан искренне верил: каждая минута, не занятая делом или молитвой, — это распахнутая дверь для дьявола. Свободное время в его понимании было благодатной почвой для «грехоподобных мыслей», и он делал всё, чтобы головы Эйлин и её старшего брата Эйдана всегда были забиты чем-то полезным и одобренным церковью. Ирландия конца девятнадцатого столетия не баловала молодежь развлечениями, но Брайана Макинтайра это мало заботило. Он твердо решил втиснуть строптивого сына в тесный костюм банковского служащего. Жизнь Эйдана была завалена бесконечными счетами, дополнительными уроками и нравоучениями, которые отец вбивал в него едва ли не из-под палки.       Однако семнадцатилетний Эйдан был вытесан из другого камня. Угрюмый, вечно погруженный в тяжелые думы, он пропускал отцовские наставления мимо ушей, едва они шли вразрез с его собственной волей. Его подлинная жизнь начиналась там, где заканчивались приличия. Страстью Эйдана было железо — холодное, карающее, способное нести смерть. Будь то складной нож с костяной ручкой или старый револьвер — всё, что могло резать или стрелять, приводило его в состояние мрачного восторга.       Мир вокруг — с его правилами, скучными барышнями и церковными гимнами — казался ему пресным. Иногда, выждав момент, когда дом затихал, он прокрадывался к отцовскому тайнику и прикладывался к бутылке виски. Горькая, обжигающая жидкость помогала утихомирить зуд в руках, жаждущих нажать на курок.       Эйлин не раз ловила его за этим занятием. Заметив её взгляд, Эйдан не пугался. Он лишь медленно вытирал рот рукавом и притягивал сестру к себе за плечо.       — Пикнешь отцу — и я сделаю с тобой то же, что с теми воробьями в саду, — шептал он ей прямо в лицо, и от него пахло торфяным дымом и перегаром. — Помнишь, как у них разлетаются перья, Эйлин? Одно движение пальца — и тебя нет.       Эйлин молчала. Она видела тех воробьев и знала: брат не шутит.       На свое четырнадцатилетие Эйлин грезила лишь об одном: фарфоровой балерине в фут ростом, чье изящество казалось ей земным воплощением совершенства. Когда крышка заветной коробки наконец поддалась, Эйлин замерла, боясь даже дышать на этот хрупкий идеал. Эйдан, наблюдавший за сценой из угла, лишь снисходительно хмыкнул, едва скрывая презрение к девичьей радости.       Эта кукла стала для Эйлин чем-то большим, чем игрушка — она была её отражением, её мечтой. Ей стоило немалых трудов уговорить Мойру зайти в фотосалон, чтобы запечатлеть их вместе. Выходя из студии с драгоценным свертком, Эйлин чувствовала себя окрыленной. Но до дома оставался всего квартал, когда путь ей преградили.       Шинейд Редмонд, главная заводила из балетного класса, выступила вперед. В окружении свиты она казалась не балериной, а хищницей, учуявшей добычу. — Что это у тебя в руках, Макинтайр? Опять таскаешься с каким-то белым барахлом? — ехидно бросила Шинейд. Остальные девчонки зашептались, сужая круг.       Эйлин инстинктивно спрятала куклу за спину. — Не стыдно тебе? — продолжала Шинейд, наступая. — В четырнадцать лет всё в куклы играешь? Пора бы о мальчиках думать, а не о кружевах. Давайте-ка преподадим этой святоше урок взрослой жизни! В следующее мгновение на Эйлин обрушился шквал рук и злых смешков. «Маленькие лебеди» превратились в разъяренную стаю: куклу вырвали с корнем, а саму Эйлин толкнули в липкую придорожную жижу. Гнев — горячий, праведный — захлестнул девочку. Она вскочила, не чувствуя холода грязи на лице, и начала бить наотмашь, вслепую, желая лишь одного: ужалить в ответ так же больно, как ужалили её. В голове набатом бил вопрос: «За что?»       Резкий свисток полицейского разрезал воздух. Нападавшие брызнули врассыпную, оставив Эйлин одну посреди улицы. Она стояла, дрожа, с головы до ног в рыжих пятнах грязи, а в луже у её ног валялось то, что осталось от подарка — безжизненное тельце с оторванной фарфоровой головой.       Домой её привел констебль. Тем вечером Эйлин рыдала навзрыд, не в силах постичь, откуда в людях берется такая беспричинная жестокость. Её хрустально-серые глаза опухли, а мир, еще утром казавшийся таким понятным, навсегда дал трещину — глубокую, как скол на лице её куклы.       — Ну и чего ты ревешь? Посмотри на себя, — Брайан Макинтайр возвышался над дочерью, словно судья. — Взгляни в зеркало: нос распух, лицо красное... Уродливое зрелище. Благочестивой девице стыдно лить слезы напоказ. Давно пора оставить эти пустые игры в куклы. В твои годы матери уже качали колыбели с настоящими детьми, а ты рыдаешь над куском фарфора. Не смей распускать нюни из-за чепухи!       — Рёва-корова! — Эйдан возник в дверном проеме, скалясь с озорством жестокого ребенка. — Слушай отца, сестренка. Пора взрослеть, а то так и останешься замарашкой. Он явно наслаждался моментом, подначивая её, как подстреленную птицу. Фиона, до этого молча наблюдавшая за расправой, наконец шевельнулась. Она не обняла дочь, не прижала её к себе, а лишь сухим жестом велела идти за собой на кухню.       Когда перед Эйлин поставили чашку с ромашковым чаем, мать произнесла тихим, бесцветным голосом: — Я понимаю, тебе была дорога эта вещь. Но подумай вот о чем: вероятно, ты сама спровоцировала девочек своим поведением. Твое ребячество раздражает людей. Пора перестать витать в облаках.       — Да каким поведением?! — Эйлин вскинула голову, голос сорвался на крик. — Что со мной не так, мама? За что они меня...       Фиона не ответила. Она лишь медленно, почти машинально погладила дочь по белокурой голове, но взгляд её оставался пустым. В этом доме истина мало кого интересовала.       А истина была прозаична и зла. До Шинейд Редмонд докатился слух, будто Джейми Флаерти — их общий одноклассник — тайно заглядывается на Эйлин. Этого хрупкого подозрения хватило, чтобы вспыхнула ненависть. Было ли это правдой или просто злой шуткой в «испорченном телефоне» школьных сплетен — никто уже не узнает. Но цена этой тихой симпатии оказалась для Эйлин слишком высокой.