Дочери Евы и Дети Лилит

      Дни складывались в недели, серые и однообразные, как дублинские туманы. Эйлин по-прежнему стирала ноги в кровь у балетного станка, Эйдан всё так же променивал алгебру на пороховой дым, а Брайан Макинтайр с неизменным усердием перекладывал в банке ценные бумаги. Но однажды за ужином привычный порядок вещей рухнул. Родители объявили: в семье Макинтайр ожидается прибавление.       Эйдану было всё равно — мир брата вращался только вокруг него самого. Но Эйлин сковал холодный, липкий страх. Она кожей чувствовала: этот «новый человек» отнимет у неё последнее.       Фергюс Финнеас Макинтайр ворвался в этот мир громким криком — крепкий, розовощекий и неутомимый. Весь дом закружился вокруг колыбели. И опасения Эйлин оправдались с пугающей скоростью. Брайан, всегда гордившийся своим умением считать деньги, вдруг обнаружил, что содержание трех детей требует жертв. Первым под нож его расчетливости пошел балет. За ним последовали уроки вокала и акварельные краски. Для Эйлин это не было просто «отменой занятий». У неё отняли воздух. Мечта о сцене, о свете софитов, единственное, что делало её жизнь в этом доме терпимой, рассыпалась в прах под тяжестью счетов за пеленки и детскую смесь.       Как только за спиной Эйлин закрылись двери школы, её судьба была решена. В «добровольно-принудительном» порядке её жизнь сузилась до размеров кухни и детской. Вместо того чтобы оттачивать фуэте, она училась правильно пеленать Фергюса; вместо запаха канифоли и театрального грима её преследовал запах кипяченого молока и жареного лука.       Эта несправедливость жгла её изнутри. Каждый раз, когда она баюкала брата, Эйлин видела в нем не младенца, а маленького захватчика, который не глядя растоптал её жизнь. Интересы «нового Макинтайра» стали законом, а её собственные амбиции были выброшены за порог, как старая, ненужная обувь.       Единственным спасением от кухонного чада и детского плача стали редкие прогулки. В один из таких вечеров к ней прибился Ред О’Райли. Он возник из ниоткуда, шустрый и нахальный, тут же перехватив у неё тяжелые сумки с продуктами. Ред был невысок, но этот изъян с лихвой окупался его неуемной энергией и мальчишеским задором. С ним серое небо Дублина словно становилось светлее. Эйлин и сама не заметила, как Ред стал для неё тем самым окном в мир, о котором она так тосковала. Вскоре дружба переросла в нечто большее: в его взгляде вспыхнуло то особенное признание, которое заставляет девичье сердце биться чаще.       Начались танцы, тайные свидания и смех — Эйлин казалось, что она наконец-то обрела свою тихую гавань. Но счастье оказалось с гнильцой. Вскоре она начала замечать, как взгляд Реда так же охотно цепляется за любую яркую юбку в округе. Подозрения, поначалу казавшиеся лишь плодом ревности, обернулись горькой правдой: однажды она застала Реда в тени переулка, обнимающим другую девицу.       Эйлин чувствовала себя так, словно ей под кожу загнали осколки того самого разбитого фарфора. Она открыла ему душу, а он всадил в неё нож, даже не обернувшись. Ред пытался молить о прощении, а сердце Эйлин предательски рвалось назад, в объятия обманщика. Но в ней проснулась холодная гордость Макинтайров: она знала, что разбитую чашу не склеить и в одну реку не войти дважды.       Печаль обещала быть вечной, но жизнь приготовила новый удар. Банк, где служил отец, разорился, погребая под своими обломками репутацию и достаток Брайана. В попытке отыграться он совершил самое страшное для христианина — влез в карточные долги. Фиона молила его о благоразумии, взывала к вере и совести, но Брайан уже не слышал.       Не в силах вынести позора и нищеты, глава семейства решил проблему одним выстрелом. Брайан Макинтайр, так боявшийся греховных мыслей своих детей, совершил самый тяжкий грех из возможных. Он застрелился, оставив семью один на один с долгами и ледяным презрением общества.       Выстрел Брайана разнес в щепки те остатки стабильности, за которые они цеплялись. Раньше они просто выживали, теперь же — начали тонуть. В доме, где всегда пахло воском и отглаженным бельем, поселился страх перед голодным завтраком, а на руках у Эйлин всё так же требовал еды маленький Фергюс.       Фиона, чьи белые руки никогда не знали тяжелого труда, теперь целыми днями остервенело вязала, чтобы к субботе отнести на рынок бесформенную стопку шерстяных вещей. Эйлин чудом нанялась поломойкой в отель для «чистой публики». Там, на коленях в холодной воде, оттирая следы чужих дорогих туфель, она иногда вспоминала о своих пуантах. Чтобы окончательно не сойти с ума, по ночам она рисовала акварелью — те редкие гроши, что давали за её рисунки на улице, были для неё дороже любого жалованья. Эйдан же сбросил с плеч гнет алгебры и пошел в плотники; работа с деревом и тяжелым топором подходила его угрюмому нраву куда больше, чем банковские счета.       Но беда, как голодный волк, не уходила от их порога. Ледяные сквозняки каморки и пронизывающие дублинские ветры доконали Фиону. Воспаление легких сожгло её за считанные дни. Она ушла тихо, оставив на хрупких плечах Эйлин непосильную ношу — заботу о двоих мужчинах Макинтайрах.       Казалось, по-настоящему мать оплакивала только Эйлин. Эйдан стал еще холоднее и молчаливее, скрывая чувства за стуком молотка, а маленький Фергюс просто не понимал, куда исчезла женщина, от которой пахло ромашковым чаем.       Они перебрались в крошечную, сырую комнатушку. По ночам, когда Эйлин не могла сдержать рыданий, Эйдан лишь раздраженно ворочался на матрасе, отворачиваясь к стене — его не трогало чужое горе. И только Фергюс, уже начавший лепетать свои первые слова, становился её спасением. Он подходил к ней, когда она, обессилев, роняла голову на руки.       — Почему ты плачешь, Йелин? — спрашивал он, путая буквы, и тянул к ней свои теплые ладошки.       И в эти минуты, когда маленькие руки обнимали её за шею, ледяные стены каморки словно раздвигались, и мир переставал казаться Эйлин таким безнадежно мертвым.