Дочери Евы и Дети Лилит

      Трое пришельцев из Ирландии выбрали местом своего пристанища Южную Каролину. Но Америка не спешила раскрывать им свои объятия. Штат, разоренный кровопролитной Гражданской войной, сам напоминал избитого калеку, которому отчаянно требовалась перезагрузка. Макинтайры осели в городке Гринвилл — месте, где пыль дорог смешивалась с запахом гари и безнадежности.       Эйдан нашел дело быстро, и оно пугающе соответствовало его нраву: местному гробовщику как раз требовался помощник с крепкими руками и отсутствием лишних вопросов. Эйлин же долго не могла приткнуться. Она обивала пороги лавок, предлагая услуги поломойки, но разоренный город не нуждался в чистоте — он нуждался в деньгах. Иногда она доставала свои акварели, и в редкие моменты вдохновение вновь касалось её бледного лица. Рисунки, на которых оживали далекие зеленые холмы, пользовались мимолетным успехом у тоскующих горожан, но вскоре и этот источник иссяк.       Удача улыбнулась ей лишь тогда, когда в местной галантерее освободилось место — прежняя продавщица сбежала с заезжим женихом, оставив хозяина в ярости. Владелец лавки, человек желчный и несговорчивый, поначалу смотрел на Эйлин волком, но её тихая ирландская вежливость и безупречные манеры заставили его смягчиться.       Жизнь начала обретать подобие порядка. На самом отшибе города они срубили себе деревянный дом — подальше от любопытных глаз, чтобы никто не смог потревожить их хрупкую тайну. По вечерам, когда в камине потрескивали сосновые ветки, они собирались за столом. Фергюсу исполнилось восемь; его определили в местную школу, и теперь мальчик приносил в их уединенное жилище запах чернил и пыли новых дорог.       Несмотря на внешнее спокойствие, Эйлин так и не смогла пустить корни в эту землю. Прошлое выжгло в ней способность доверять: она общалась с людьми вежливо, но отстраненно, словно через толстое стекло. У неё не появилось подруг, а редкие походы на танцы превращались в пытку — она стояла в тени стен, наблюдая, как американцы, шумные и пугающе свободные, кружатся в ритме, который был ей недоступен. Эйлин всё глубже уходила в себя, и иногда её взгляд застывал так надолго, что казалось, она и вовсе покинула этот мир.       В один из таких моментов, когда мысли её витали далеко за океаном, рука Эйлин неловко задела полку. Банка с патокой, стоявшая на самом краю, пошатнулась и с глухим стуком рухнула на пол. Стекло брызнуло в стороны, и по доскам медленно поползла густая, липкая и темная, как само горе Эйлин, субстанция.       Хозяин лавки, чье терпение давно источила нужда, увидел разбитый товар и взорвался. Он обрушил на девушку поток площадной брани, обвиняя её в криворукости, лени и во всех грехах иммигрантов разом. Его голос гремел под потолком, как гром, и этот шум окончательно разрушил хрупкую скорлупу, в которой пряталась Эйлин. Она не стала оправдываться. Не в силах вымолвить ни слова, она сорвалась с места и выбежала прочь из лавки. Эйлин бежала, не разбирая дороги, задыхаясь от слез и липкого чувства собственного ничтожества. Городские улицы сменились заросшими тропами, а цивилизация уступила место диким зарослям. Она остановилась, только когда силы окончательно покинули её, и обнаружила себя перед покосившимся домиком, утопающим в тени старых деревьев. Это было жилище Миллисент Трейси — местной ведьмы, о которой в Гринвилле говорили только шепотом.       Эйлин, обессиленная, рухнула на дощатый порог, и старое дерево жалобно скрипнуло под её весом.       В Гринвилле миссис Трейси не жаловали. Стоило её сухощавой фигуре появиться на улице, как за спиной тут же расцветал ядовитый шепот. В городе, разумеется, практиковал дипломированный доктор, лечивший от мигреней и несварения, но если дело принимало деликатный оборот — требовалась ли настойка от «случайного» плода или верный любовный приворот — все дороги неизменно вели к порогу Миллисент.       Самой Милли было глубоко плевать на пересуды соседей. Пока в её карман исправно падали монеты, а горожане не совали нос в её сад, она чувствовала себя хозяйкой положения. Гринвиллцы поговаривали, будто Трейси в сговоре с самим Дьяволом: по вечерам из её окон доносились пронзительные, почти нечеловеческие звуки, которые суеверные умы принимали за адскую музыку. На деле же женщина просто любила играть на флейте в окружении своих молчаливых котов и старого пса.       Средневековье давно кануло в лету, но из сердец обитателей Юга суеверия было не выжечь ни каленым железом, ни прогрессом. Овдовев, Миллисент лишь укрепила свою зловещую репутацию: шептались, что она сама свела мужа в могилу. В действительности Ричард Трейси скончался от сердечной немощи, оставив жене в наследство не проклятия, а знания. Будучи доктором, он обучил Милли свойствам целебных трав и основам хирургии. Её тонкие, юркие пальцы с удивительной скоростью запоминали движения скальпеля и иглы.       Когда-то они приплыли сюда из Англии в поисках новой жизни и бескрайних возможностей, но судьба распорядилась иначе. Теперь Милли была одна — хранительница опасных секретов в мире, который её боялся, но не мог без неё обойтись. Внешность Миллисент лишь подливала масла в огонь слухов. Вопреки приличиям, она не признавала корсетов и пышных юбок, предпочитая им удобные мужские панталоны, а её иссиня-черные волосы тяжелой рекой стекали до самой поясницы. Над головой она неизменно носила широкополую шляпу, отбрасывавшую глубокую тень на лицо. Само лицо Милли было из тех, что мгновенно стираются из памяти, — неброское, обычное, — но созданный ею образ врезался в сознание навсегда. И виной тому были глаза: кристально-голубые, пронзительные, они, казалось, видели человека насквозь, обнажая самые потаенные страхи.       — Оу, и кто это тут у нас топит порог в слезах? — раздался за спиной Эйлин низкий, чуть хрипловатый голос.       Девушка вздрогнула и инстинктивно сжалась, готовясь бежать дальше.       — Ну-ну, тише. Куда же ты? — Миллисент сделала шаг вперед, и тень от её шляпы накрыла дрожащие плечи Эйлин. — Я тебя не прогоняю. В моем доме слез не боятся — их здесь пролито столько, что хватило бы на второй Атлантический океан.       — Здравствуйте... — выдохнула Эйлин, не поднимая глаз.       — И тебе не хворать, — Миллисент присела рядом, и от неё пахнуло валерианой.— Рассказывай, что за беда выгнала тебя из города. Почему плачешь?       — Это долгая история... — Эйлин попыталась отмахнуться, но тяжелая ладонь Милли мягко легла ей на колено.       — Потрудись изложить, — голос знахарки был спокоен. — Времени у нас в достатке, а тишина здесь умеет слушать.       И Эйлин прорвало. Она вывернула душу наизнанку, выплескивая всё: ирландские туманы, хруст фарфоровой головы куклы, холодное предательство Джейми и липкую патоку на полу лавки. Она рассказала, почему сидит сейчас на этом пороге рядом с «ведьмой Гринвилла». Миллисент слушала, не пропуская ни единого вздоха, ни единой детали. Она была неподвижна, как изваяние, давая девушке выговориться до последнего слова.       — Милая девочка, — заговорила Миллисент, когда Эйлин затихла. Она улыбнулась, и её голубые глаза сверкнули под полями шляпы. — Запомни: ничто не стоит твоих слез. Усвой это раз и навсегда. Мы живем в жестоком мире слабых мужчин — холодных, пассивных и трусливых. Бывают, конечно, исключения — вроде моего покойного Ричарда. Но его сделала семья и ценности, вбитые с колыбели. Таких — единицы на тысячи. Миллисент посмотрела на закатное солнце.       — Но в то же время это мир великих и сильных женщин. Мы плывем против течения, пытаясь хоть что-то изменить, и раз за разом разбиваемся о камни мужского малодушия. Нами руководят чувства — и мир называет это нашим изъяном. Но если бы не эти чувства, Эйлин, земля бы давно сгнила от их сухой логики. Она придвинулась ближе, и её голос стал почти шепотом:       — Единственный человек, на которого ты можешь положиться, — это ты сама. Глупо бороться с течением, если не умеешь строить плот. Твоя сила — в твоей стойкости. Ты позволила себе сдаться, впасть в отчаяние, прозвучать в миноре — но лишь для того, чтобы после перестроить струны и снова заиграть в мажоре. То, что принадлежит тебе по праву, никогда от тебя не уйдет. Только испытания отсеивают слабых от тех, кто способен выжить.       Миллисент поднялась и поправила мужские панталоны, глядя на Эйлин с лукавым прищуром.       — Кстати... Не хочешь попробовать себя в качестве подмастерья ведьмы?