Твоя вина

Ацуши медленно шел по улице. Со стороны могло бы показаться, что он любуется закатным небом Йокогамы - розово-золотыми перистыми облачками и глубоким, невероятно красивым небосводом, прорезанным белыми следами самолетов, - но он ничего этого не видел, вернее, видел, но не осознавал. В голове нон-стопом прокручивался последний диалог с Дазаем. Чем дольше Ацуши его вспоминал, тем больше ему казалось, что он вел себя совершенно по-глупому. Надо было тщательно поразмыслить над словами, отвечать спокойно, взвешенно, привести доводы за и против. Не дергаться, как нервная барышня. Но у Ацуши никогда не получалось владеть собой. Его поступки всегда, всегда были нелогичными и импульсивными. Иногда Накаджима себя за это ненавидел. Да что уж там. Не иногда, а очень часто. Особенно если дело касалось некоего кашляющего мрачного эспера из Портовой Мафии. Ацуши не мог, просто не могу понять, почему каждый раз, когда речь заходит об Акутагаве (или просто когда он рядом), Ацуши начинает вести себя максимально взбалмошно и странно, постоянно оправдывается, краснеет по пустякам, мелет чушь и невероятно, просто из последних сил пытается произвести хорошее впечатление. Не дать разочароваться в себе. И из этого, как правило, не выходит ничегошеньки хорошего. *** По дороге домой Ацуши зашел в магазин и, придя домой, стал готовить ужин, убеждая себя, что вовсе не пытается избавиться от чувства вины за то, что Кёке пришлось готовить завтрак, хотя он бодрствовал - осознание таких эмоций могло лишь подчеркнуть его ничтожность и эмпатичность. Сам Ацуши был не голоден, спасибо Дазаю, но какое-то шестое чувство подсказывало, что скоро есть все-таки захочется, и поэтому он, немного поколебавшись, сделал все-таки две порции, как обычно. Кёка еще не вернулась, и хотя за окном уже ушли последние отсветы солнца в окнах дома напротив и начинало темнеть, Ацуши не сильно переживал. Девушка довольно часто задерживалась, и Накаджима, как правило, не допытывался у нее причин - хотя они жили вместе и вместе ходили на работу, их ничего, кроме этого, не связывало. Изредка они могли вместе посмотреть какой-нибудь фильм или сходить погулять, но Ацуши понимал, что Кёка любит свободу, и никогда не требовал от нее чего-то и не настаивал на совместном времяпровождении. Он боялся, что если будет слишком много ее расспрашивать, то надоест. Ацуши ушел в свою маленькую каморку и растянулся на татами, шумно выдыхая и блаженно прикрывая глаза. С непривычки из-за долгого перерыва в работе все тело ломило, но эта боль была приятной, она показывала, что он живой. Накаджима трансформировал руку в лапу тигра, прикоснулся к щеке и улыбнулся, ощутив теплый и жесткий мех. Трансформировал руку обратно и, свернувшись в клубочек, положил на нее голову. Сначала Ацуши спать не собирался, он хотел просто отдохнуть, дожидаясь Кёку, но лежать было так уютно, а он так устал, и сон начал наплывать со всех сторон, равномерно и мягко укачивая и утаскивая за собой. Накаджима уснул. *** Сначала лежать так хорошо и спокойно, он слышит гудки пароходов и шум машин, и где-то совсем рядом, может, над головой, с легким скрежетом тикают часы. Ацуши лежит на чем-то жестком, он ощущает, как в бок ему упирается что-то, наверное, пружина кровати, но ему довольно удобно. Единственное, что мешает - запах. Какой-то странный, неприятный, похожий на смесь мочи, тухлятины и сырости. Накаджима пытается его не замечать, но снова заснуть не выходит, и он раздраженно открывает глаза, чтобы посмотреть, что это так воняет. Кажется, в их с Кёкой квартирке никогда такого не было... И его сердце падает. Нет, не просто падает, а обрушивается в пропасть, бездонную и страшную пропасть, и все тело прошибает дрожь. Это не их с Кёкой квартирка. Господи, как он мог забыть, где находится? От беспомощности Ацуши снова закрывает глаза, а потом открывает, всем сердцем надеясь, что он не в грязной комнате с обоями цвета безумия. Напрасно. Будто в подтверждение этой мысли все тело внезапно вспыхивает болью, и детектив тихо стонет. Бросив взгляд на ноги (руки скованы за спиной, их не разглядеть), он понимает, вернее, вспоминает причину: вся кожа покрыта красивым и сложным узором, который вчера так старательно выводил Цуёси. Вот кто бы мог заподозрить в нем страсть к искусству? Точно не Ацуши. Вчера порезы выглядели зловеще, но сейчас Накаджима убеждается, что дело куда хуже: кожа покраснела и воспалилась, а некоторые продолжали кровоточить, хотя давно пора было образоваться тромбам. Матрас под юношей заляпан кровью. Ему не хочется думать о том, сколько инфекции можно занести в раны. Сквозь заколоченное окно пробивается пыльный луч солнечного света. Сначала Ацуши просто воспринимает это как факт, но потом ему в голову начинают закрадываться странные мысли. Еще несколько минут он лежит неподвижно, а затем медленно, с невероятным трудом переворачивается на живот. Мышцы плеч сразу расслабляются и затекшую руку начинает покалывать, но зато вывихнутая нога простреливает такой дикой болью, что Ацуши едва подавляет вскрик. Некоторое время он лежит спокойно, стараясь успокоить свое бешено бьющееся сердце и шумно пульсирующую в голове кровь, а затем приподнимает голову и изгибается в спине, пытаясь разглядеть циферблат часов. В глазах темнеет и плывет, но наконец зрение фокусируется, и Накаджима может разглядеть старинные стрелки. 11:57. Переворачиваясь обратно на бок, юноша отчаянно пытается вспомнить, что же им говорили про положение солнца. Кажется, в полдень солнце строго на юге. Или нет? Может, на западе? Но даже если так, чем это поможет? Покажет, что он находится на севере острова? Или что? Ацуши утыкается головой в подушку и шипит, осознав свою глупость. Затея, казавшаяся такой умной, а на деле бесполезная. Господи, ну почему он такой слабый и неразумный? Вот будь на его месте Дазай, он бы что-то придумал. Обязательно придумал. Ацуши плачет. Накаджима широко распахнул глаза и уставился в потолок, поднес руку к лицу, ощутил дорожки слез и густо покраснел. Он сел и поспешно вытер лицо одеялом, надеясь, что не всхлипывал слишком громко и его не услышали, но потом увидел, что сквозь неплотно прикрытую дверь в гостиную не падает полоска света, и понял, что Кёка еще не вернулась, потому что она точно зажгла бы лампочку. И вот тут это его уже встревожило. Квартира еще не полностью погрузилась с темноту, но синий сумрак подкрадывался изо всех углов и заключал Ацуши в холодные объятия. Юноша выглянул в окно - фонари еще не зажглись, и улица тонула в тени, которую редкими вспышками пятнал свет фар проезжающих машин. Качающийся и мерцающий свет фонарей, пересекающий потолок размытыми полосами. Ветер, звенящий оконным стеклом. Шум порта. Ацуши помотал головой, прогоняя воспоминание, и схватил телефон. Вопреки ожиданиям, от Кёки не было ни одного сообщения. Накаджима набрал смс, стер, набрал и снова стер. Может, он просто паникер и ничего не случилось? Когда он набрал текст в третий раз, во входной двери щелкнул замок, и Ацуши облегченно выдохнул: как оказалось, действительно его волнения были напрасны. Он ринулся в прихожую, чтобы встретить Кёку, и замер. Рядом с девушкой стоял Акутагава. Высокий, худой, в обтягивающих черных штанах, белой слегка запыленной рубахе с манжетами и длинном черном плаще, он стоял, нахмурясь, и разглядывал стены прихожей. Ацуши пару раз удивленно моргнул, а потом перевел взгляд на Кёку. Та спокойно сняла сандалии, а потом вопросительно посмотрела на Накаджиму, не понимая, почему он застыл. Будто это не она без предупреждения притащила в дом чертова мафиози. "Возьми себя в руки, придурок. Стоишь как истукан. Скажи что-нибудь, боже, хоть что-то, только не тупи, идиот!" -Привет, Кёка. Привет, Акутагава. - бесцветным голосом произнес Ацуши, надеясь, что это прозвучало нормально. "Нормально? Да кому ты врешь? Это чертовски плохо." Кёка кивнула и шагнула к Накаджиме, так пристально вглядываясь в него с нечитаемыми эмоциями на красивом милом лице, что юноше стало неловко. -Почему у тебя красные глаза? - спросила она. Ацуши приподнял брови, надеясь, что это выглядит естественно, и краем глаза заметил, что Акутагава оторвался от разглядывания обоев и теперь сверлит Накаджиму взглядом. -Э-э... Красные? Не знаю, наверное, устал сильно... Кёку это устроило. Она направилась в ванную, кивнув через плечо на Акутагаву, который все еще стоял неподвижно, вперив тяжелый безразличный взгляд в Ацуши. -Акутагава сегодня ночует с нами, Ацуши. -А почему? - спросил юноша ей вслед, но она уже скрылась за дверью. В прихожей повисло неловкое молчание. С каждой секундой оно становилось все гуще и весомее, и Ацуши мялся, не зная, что сказать, но мафиози, очевидно, не намеревался первым нарушать тишину. -Что случилось? - спросил наконец Ацуши, неизвестно почему робея. - Я хочу сказать, почему ты ночуешь у нас? -Ничего особого. У меня дома прорвало трубу, вот и все. - голос Акутагавы был скучающим, как будто он отвечает по принуждению и вообще будь его воля, он оказался бы в тысяче километров отсюда. - Я собирался пойти к Накахаре, но по пути встретил Кёку. Мы мило побеседовали. Она предложила заночевать у вас. -А... Ясно. Ты... Ты раздевайся. Можешь пройти в гостиную. Или ванную. Там, дальше, по коридору. Ну, конечно, когда Кёка выйдет. -Это ваша квартира, Джинко? - Акутагава обвел любопытствующим взглядом полупустые полки на голых, без единой картинки или фотокарточки стенах, куцый коврик на входе в кухню, хлипкие двери из одной комнаты в другую, отошедшие в некоторых местах от стены обои, мигающий и щелкающий счетчик на электричество. -Нет, мы снимаем, - поспешно ответил Накаджима. - Наших денег даже с помощью Агентства хватило бы максимум на однушку, а это... Неудобно. А сейчас у нас есть даже гостиная и балкон, правда, им мы не пользуемся... Акутагава ничего не ответил и принялся руазуваться, а Ацуши ушел на кухню и принялся разогревать мисосуро, мысленно радуясь, что приготовил не одну порцию, а две, но помимо радости в его сердце копошился червячок обиды. Не сказать ему ни слова и привести эспера Мафии в дом! Да еще и кого - Акутагаву! Кёка как никто должна понимать, как Ацуши тяжело его сейчас видеть... "Она не может понимать, гений. Ты же ничего не рассказывал. Сначала таишь ото всех, молчишь, строишь из себя недотрогу, а потом обвиняешь во всем других. Конечно, конечно, все виновны, кроме тебя. Ты же у нас белый и пушистый. Кёка просто хороший человек, нет, она замечательный человек, она добрая и чудесная, она помогает человеку в беде. В отличие от тебя. Герой." Ацуши сжал руку в кулак, ногти впились в ладонь. Прикрыл глаза и ощутил, что сердце ускоряет свой ритм. Какая там его любимая техника дыхания, которая спасала его столько раз? Вдох-задержать-выдох-задержать. Вдох-задержа... Ахнув, Накаджима отдернул руку - разливая ужин по тарелкам, он пролил горячую жидкость себе на руку. Благо, не кипяток. -Протяни-ка ручки, мистер детектив. Ацуши сидит на кровати лицом к стене, и оттого, что он не видит, что происходит за его спиной, становится еще страшнее. Сердце бухает где-то в районе горла, по плечам ползут едкие мурашки. -Ну же. Протяни их. Стараясь не сильно напрягать затекшие мышцы, юноша послушно вытягивает руки насколько может. Пару секунд ничего не происходит, а затем стоячая тишина комнаты разрывается хриплым криком - его кисти погружены в кипяток. Боль невыносима, она пульсирует, она перекатывается, она пожирает его мысли, она заглушает все вокруг, все погружается в пелену и есть только она - невероятная, нечеловеческая боль, такая живая, такая огромная, что глаза вылазят из орбит, слезы сами текут по щекам, а рот все распахивается и распахивается в безумном крике. Кажется, каждая ошпаренная клеточка воет с ним в унисон, и далеко, будто из другой вселенной, до Ацуши доносится смех. Почему-то он знает, что смеется не Сакаи. Смеется его правая рука. Тихим маниакальным смехом. Ацуши сунул руку под струю ледяной воды, но это вряд ли было так уж необходимо: суп был не особо горячий, а тигриная регенерация уже начала свою работу, и юноша ощущал, как постепенно боль становится тише. На секунду он снова задался вопросом, почему же все-таки регенерация не работала там, в плену, но ни одной дельной идеи ему в голову не пришло. Когда он заваривал чай, ниточка пакетика оборвалась и заварка бисерной россыпью разлетелась по всему столу. "Господи, да что ж это такое-то, почему мне так не везет сегодня..." На кухню проскользнула Кёка, такая маленькая и хрупкая в мятой домашней футболке и с распущенными волосами, скользящими волнами по ее спине и плечам. Ацуши часто задумывался о том, какой она ему больше нравится - в "боевом" кимоно или же вот так, в обычной евпропейской одежке. -Ты есть не будешь? - спросила она, глядя, как Накаджима ставит на столик только две тарелки. -Нет, меня Дазай-сан накормил, - улыбнулся он, хотя живот уже немного урчал. -Я видела, как он забрал тебя с работы, - кивнула девушка. - Что он тебе говорил? -Да-а-а... Не важно. Хотел прояснить кое-какие моменты. - Ацуши поставил на стол стаканы и повернулся к Кёке, которая внимательно за ним наблюдала. - Вы садитесь, а я пойду лягу, наверное. Устал что-то. -Вижу. - она кивнула на заварку, которую юноша кое-как сумел собрать и выкинуть, но отдельные листики кое-где валялись. -Где ляжет Акутагава? -В гостиной на футоне. -Окей. - Ацуши направился к себе в комнату, но в дверях кухни замялся, услышав доносящийся из ванной звук льющейся воды. - Э-э-э... Акутагаве нужно что-то... из одежды? -С собой, - лаконично ответила Кёка. -Хорошо... Спокойной ночи. -И тебе.