быть сигналом маяка

      — Ты не монстр, — Кэролайн произносит это быстро, надеясь, что ложь не осядет горечью на языке.       На самом деле она хочет сказать другое: быть [с] монстром не так уж страшно. Латинское слово monstrum означает «божественный предвестник краха»; на старофранцузском — «зверь, созданный из нескольких существ: кентавр, грифон или сатир». Быть монстром — значит быть гибридным созданием, сигналом маяка.       — Ты одновременно и убежище, и предостережение.       Клаус рвано вдыхает. Она видит, как под тонкой тканью рубашки перекатываются мышцы его плеч — тяжелые, напряженные, словно он ждет удара под дых. Его пальцы, до этого неподвижно лежавшие на подлокотнике, впиваются в дерево.       — Знаешь… — ее голос звучит тише, — монстра нельзя спасти.       В комнате становится слишком тесно. Воздух застывает, пропитываясь запахом его парфюма и холодом, веющим от открытого окна. За окном шелестит листва, но здесь, между ними, только мертвая тишина.       — Ты любишь меня так сильно, что это переходит в тошноту. Я вытаскиваю из тебя лучшее, но именно из-за тебя я срываю голос в крике. Когда ты теряешь контроль, я становлюсь твоим якорем, но я же сбиваю тебя с ног. Жить с тобой — значит медленно сгорать. Жить без тебя — значит не дышать вовсе.       Клаус медленно поднимает голову, и в его глазах отражается тень — та самая, что смотрит в ответ, не мигая. Его кадык дергается, но он не спорит. Он просто впитывает ее яд, и Кэролайн видит, как его зрачки расширяются, заполняя радужку чернотой.       — Знаешь… — она шагает ближе, сокращая пространство до минимума. — Когда ты ушел, я умерла.       Признание вылетает из ее губ, рикошетит от стен и бьет ему прямо в зрачки. Мир окрашивается в цвета «тихо», «много» и «рядом». Зуд под кожей становится невыносимым, и она почти чувствует, как по швам начинают сочиться густые, горячие капли. Так не должно быть. Так не может.       Клаус опускается на колени. Добровольно перед кем-то впервые. Его ладони обхватывают ее бестелесные бедра — пальцы обжигают кровь даже через воздух. Он держит ее так, словно она — собор, который невозможно достроить и нельзя разрушить. Его лоб утыкается в ее живот, и она видит, как его мелко бьет дрожь. Это не покаяние. Это подчинение силе, что больше их обоих.       Его губы всё же касаются иллюзии ее кожи. Сначала осторожно, почти невесомо, затем — жадно вжимаясь в источник этой невыносимой жизни. Она запускает пальцы в его волосы, оттягивая голову назад, чтобы видеть его лицо. Клаус смотрит снизу-вверх, и в этом взгляде сквозит вся его изломанная суть. Рот, полный слов, но не способный найти ни одного, чтобы выплакать эту боль. Гимн солнцу, выведенный ледяными пальцами на ее мертвом теле.