быть сигналом маяка

      Тьма в комнате была больше, чем просто отсутствие света. Она казалась осязаемой, тяжелой, пропитанной старой кровью. Единственный огонь догорал в камине; его языки лениво облизывали кожу кресла, оставляя на ней рыжие, лихорадочные пятна. За стеной свистом срывались хрипы. Глухие удары плоти о плоть звучали вязко — так хлюпала грязь под ногами или в симфонию вгрызалось скерцо.       Клаус прикрыл глаза. С каждым новым вскриком напряжение в его теле меняло форму: узлы мышц в плечах развязывались, челюсть становилась мягкой. Внизу живота разливалось знакомое, томительное тепло — то самое предвкушение первого глотка после долгой, иссушающей жажды. Это не было удовольствием в привычном смысле. Это был голод, который наконец-то начал захлебываться сам в себе. Клаус улыбнулся. Медленно. По-садистски нежно. Его губы едва разошлись, обнажая край зубов, и он сделал глоток.       Виски обожгло гортань ровно в тот момент, когда воздух в дверном проеме качнулся, став плотным и чужим. Напряжение принесло с собой запахи пота, крови и железа. В темной раме застыл Марсель. Его тень легла на пол, почти дотянувшись до ботинок Клауса, но Майклсон даже не пошевелился.       — Первая партия на сегодня… — Марсель замолчал. В этой тишине было слышно, как в камине обвалился прогоревший уголь и рассыпался искрами. — Разодрана, — наконец бросил он. Его голос прозвучал отстраненно и глухо.       Клаус медленно разомкнул веки. В самой глубине его зрачков догорал огонь, превращая взгляд в мутное, тяжелое варево из перенасыщения и скуки. Он не поморщился, но по лицу пробежала тень — едва заметный спазм челюстей и ноздрей.       — Казнена, Марсель, — поправил он. Голос прозвучал ласково, но от этой мягкости воздуха в комнате стало меньше. — Мы больше не животные на бойне. Мы — закон, а закон требует порядка.       Клаус поставил бокал на столик. Стекло звякнуло о дерево слишком остро, надвое расколов остатки тишины.       — Я ясно дал понять: никаких праздников и никакого веселья. Новый Орлеан должен замолчать. Каждый, кто посмеет растянуть губы в улыбке, пока я не позволю — нарушитель. Ты называешь это «растерзать»? Нет. Мы приводим приговор в исполнение. Марсель не двинулся с места, но его челюсть свело судорогой; на скулах отчетливо проступили желваки.       — Клаус, всему есть предел. Разумный, черт возьми, предел, — Марсель сделал шаг из тени, и его голос сорвался на хрип. — Сначала война, теперь этот террор. Кварталы задыхаются от страха уже четверть века. Ты выжимаешь из них всё живое. Скоро здесь останутся только камни и пепел твоего…       Договорить он не успел. Пространство между ними схлопнулось. Рывок — и пальцы Клауса уже припали к его горлу. Удар. Затылок Марселя встретился с дверной рамой с таким звуком, будто раскололся птичий череп. Дерево отозвалось протяжным, мучительным хрустом. Сверху посыпалась мелкая белая пыль, оседая на их плечах, как погребальная соль. Под глазами Клауса проступила сетка из вен — живая, пульсирующая тень его ярости.       — Еще одно слово о пределах, — прошипел Клаус, вдавливая кадык Марселя с такой силой, что тот захлебнулся собственным вдохом, беспомощно ловя ртом воздух. — И в следующей партии ты сменишь амплуа из палача в казненного.       Клаус сжал пальцы еще крепче, чувствуя, как под кожей бьется чужая жизнь, принадлежащая только ему. Одно движение — и эта симфония закончится тишиной. Лицо Марселя уже потемнело, вены на лбу вздулись, превращаясь в тугие жгуты. Он судорожно дернулся, прежде чем смог вытолкнуть из сдавленного горла рваный звук:       — Извини... — хрип едва походил на человеческую речь. — Извини.       Клаус замер. Золотой огонь в его глазах еще пульсировал, но пальцы разжались мгновенно, будто он внезапно потерял к жертве всякий интерес. Марсель рухнул вперед, едва успев упереться ладонями в колени. Он жадно втянул воздух, и этот свистящий, болезненный звук заполнил всю комнату.       Клаус постоял еще секунду, глядя сверху вниз на согнутую спину Марселя, а затем его лицо разгладилось. Ярость испарилась, не оставив и следа, сменившись той самой мутной скукой, с которой он начинал вечер. Он шагнул ближе и по-отечески постучал Марселя по плечу. Удары были легкими, как вбивание гвоздей в крышку гроба.       — Вот и славно, — протянул Клаус. Его голос снова стал бархатным, лишенным даже намека на недавний рык. — Мы ведь понимаем друг друга, не так ли? Порядок, Марсель. Без него ничего не получится.       Клаус прошел мимо него обратно к креслу, по пути небрежно стряхивая невидимую соринку с рукава.       — Иди, умойся. От тебя несет страхом, а мои люди не должны им вонять.

х х х

      В бутике было слишком светло и слишком стерильно. Зеркала в пол бесконечно двоили ее силуэт, затягивая пространство в холодную воронку из лака и слепящего блеска. Ребекка сидела на пуфе, обтянутом жемчужным шелком; ткань под ней податливо вздыхала, сминаясь в капризные складки. Она прижала телефон к уху плечом, чувствуя, как холодный корпус касается щеки. Пальцы с темно-бордовым маникюром медленно скользнули по щиколотке, поправлив тонкий ремешок.       — Он окончательно сошел с ума, Беккс, — голос Марселя в трубке звучал рвано. В нем всё еще слышался влажный свист пережатого горла. — Это уже не просто паранойя. Это какая-то… методичная деструкция. Он выжигает город.       Ребекка наклонила голову. Она придирчиво наблюдала, как свет стекает по лакированной коже туфель, подчеркивая острый, почти хищный изгиб стопы. Она медленно вытянула одну ногу, заставляя икроножную мышцу напрячься до короткого, сладкого спазма. Затем вторую. Это тягучее телесное удовольствие от того, как идеально колодка впилась в ее тело, сейчас весило больше, чем вся политика кварталов.       — Сошел с ума? — Ребекка издала короткий смешок. — Марсель, милый, ты говоришь об этом так, будто Ник когда-то был в уме. Чтобы что-то потерять, нужно этим обладать. Она встала. Шпилька, острая, как стилет, хищно вошла в ворс ковра. Ребекка расправила плечи, чувствуя, как ткань платья натянулась на груди, и замерла перед зеркалом, изучая свои зрачки.       — Он просто вернулся к базовым настройкам, — продолжила она. — А его базовые настройки всегда пахнут гарью и старыми обидами. Тебе ли не знать?       — Он чуть не раздавил мне кадык, — выдохнул Марсель, и Ребекка почти физически ощутила этот запах — кровь, пот и чужое отчаяние. — Из-за слова «разодрана». Он потребовал называть это казнью. Он хочет порядка в аду.       Ребекка замерла. Внутри что-то коротко и зло оборвалось. Она представила лицо Ника: вздувшиеся вены, золото в глазах и эту его манию превращать порядок в смерть. Ее дыхание стало тяжелее, кончики пальцев мелко закололо.       — Эстетика краха, — пробормотала она скорее себе, чем Марселю. — Он всегда любил красивые названия для своих представлений. Просто купи ему хороший виски и… старайся не дышать слишком громко в его присутствии.       — Беккс, послушай, это не выход, нам нужно…       — Мисс, вы определились с выбором?       Мягкий, вышколенный голос сотрудницы бутика перебил Марселя. Ребекка раздраженно дернула плечом — чужое присутствие отозвалось помехой, фоновым шумом. Она резко обернулась, чувствуя, как в груди вскипает привычное высокомерие, но набранный воздух стал в горле комом. Мир вокруг качнулся и поплыл, теряя четкость границ. Перед ней стояла Кэролайн Форбс. Те же золотистые пряди, та же матовая кожа и униформа бутика — тесная, подчеркивающая талию, с лаконичной табличкой «Каролин» на груди.       Ребекка почувствовала, как по позвоночнику хлестнул холод и как поплыла перед глазами реальность. Это было физически невозможным бредом. Кэролайн Форбс была мертва. Двадцать лет как мертва. Ребекка сама видела, как плоть Кэролайн рассыпалась в серую, невесомую пыль. Она сама вдыхала тот едкий запах конца, что неделями стоял в носоглотке, мешая глотать. Сейчас этот запах фантомным спазмом сжал ее внутренности, и Майклсон застыла. Ее рука, сжимавшая телефон, онемела, а зрачки сузились, впиваясь в живое лицо перед собой. Кожа на лице Ребекки натянулась, став похожей на тонкий фарфор, готовый треснуть от малейшего звука.       — Марсель, я перезвоню, — вытолкнула она из себя. Голос был чужим и ломким, словно его пропустили через ржавые тиски.       Ребекка не нажала «отбой» — просто разжала пальцы, позволяя телефону бесшумно упасть в складки ткани на пуфе. Ее взгляд всё еще испытывал консультантку, а в висках стучало.       — С вами всё в порядке? — спросила Каролин и чуть склонила голову набок.       Этот жест был знакомым до колик в желудке. Как и голос. Звонкий. Живой. Лишенный посмертного эха. Ребекка не ответила. Она стояла неподвижно, впившись ногтями в собственные ладони так сильно, что кожа под ними была готова лопнуть.       — Ты мертва, — сорвалось с ее губ едва слышным шепотом. — Тебя выжгло до костей. Зрачки девушки напротив едва заметно расширились в искреннем, но прикрытом профессионализмом недоумении.       — Простите? — она сделала крошечный шаг назад, и ее ладонь непроизвольно коснулась бейджа на груди, словно отчертив границу. — Вы, должно быть, меня с кем-то спутали…       — Заткнись, — резко выдохнула Ребекка, и в воздухе между ними, пахнущем дорогим шелком и кондиционером, вдруг возникла плотная, осязаемая пустота.       От Каролин исходило тепло, которое нельзя было спутать или не почувствовать. Это было тепло живой плоти. Пульсация тонкой вены на шеи. И стук сердца, разгоняющего кровь.