(от)горевать

Предновогодний снег в середине марта. Пушистый такой, липкий — самое то для Рождественских сказок и игр в снежки. Забивается в слишком рано для такой весны напяленные кроссовки, сугробом ложится на шапку. Антон как всегда без нее, но на нём, по виду всегда ледяном, снег тает подозрительно быстро. — Дорожка не такая заваленная, как у других. Это ты приезжал? — На прошлой неделе. Под крестом припорошенные снегом очертания букета — очередная вычурная охапка тоскливых гортензий. Можно было не уточнять. — Мог меня взять с собой. Антон не отвечает. Под нос себе сетует на то, что нужно было всё-таки взять с собой лопату — за последние сутки навалило по щиколотку. Коммунальщики, как и всегда, в панике, синоптики жмут плечами и тычут в прогнозы — кто был предупрежден, но не вооружился, тот сам виноват. Рука в перчатках сметает снег с овальной фотографии, и Дима чувствует, как ревниво ноет в груди. Он должен был первым пойти. Сам смести снег, сам поправить крест, сам притащить букет. Он вообще должен был быть здесь один. Стоять тут пафосной глыбой, как актер Шекспировской трагедии, смотреть несчастно и виновато на застывший портрет. А он мнется где-то на задах лишней деталькой, нечаянным вуайеристом, самоудовлетворяющимся на чужой эмоциональный надрыв, вину, недосказанность… что там ещё между ними было? Что там ещё между ними было — то, что Диму держит рядом с Антоном. Узнавать Олежу по чужим воспоминаниям, собирать его, незнакомо-живого, по чему-то сказанному впроброс, потому что разговорить Антона на трезвую невозможно. Его скорбь — камень на шее и прыжок с моста. Димина — вой в пустоту.  Он хочет говорить об Олеже, не затыкаясь, Антон хочет о нём молчать. Носить в себе мутную воду, из которой Дима все пытается выловить золотые крупинки. Заставить себя поверить в то, что у Олежи была жизнь до него и вне его, где он принадлежал кому-то другому. Всему миру, вообще-то. Но если сузить до тех, кто желал его его слышать, мир окажется муравьино-крошечным. Всегда идеально прямые плечи горбятся вздохом, чья вселенская тяжесть прибивает Антона поближе к земле. Он словно хочет привыкнуть к ней. Заглянуть внутрь могилы, поменяться с лежащим местами. Честно, Дима бы от такого не отказался. Но они тут со смертью в фишки не играют. Максимум, что можешь выторговать себе — иллюзия. Дима покупает её на все: обстругивает взглядом плечистую фигуру до Олежиной хрупкости, пришпиливает на нее улыбающуюся голову с семнадцатилетнего портрета. Позволяет наваждению поглотить себя на пару секунд, а потом рассеивает его в пару смыканий век. Чиркает зажигалкой, чтобы вернуться в реальность. Заземлиться, только не в этом инстраграммно-просветленном смысле. — Ты можешь меня оставить на пару минут? Поговорить хочу. Голос у Антона какой-то ломкий, как жухлая листва, и сиплый, как у наглотавшихся воды или дыма. Дима пробует это сейчас — втягивает в легкие полсантиметра сигареты, коптит внутренности, долго не выпуская дым. Но его голос все еще ровный и твердый. — Нет. Хочешь болтать тет-а-тет — один и приезжай. У тебя это и так еженедельный ритуал. А меня не каждый день дяденьки на машине готовы в такую даль подкидывать. Отказ Антона оживляет. Не пощечина, но слабый тычок под ребра, которого почему-то достаточно, чтобы отмереть. Он делает шаг назад, уступая Диме место в изножье могилы. — О чем ты с ним разговариваешь? Грехи свои замаливаешь? Прощения просишь? — Это тебя не касается.  Дима скрипит зубами. Не касается. И Олежа его туда не впускал. Хранил секретики в своем бесплотном сердечке, как девятилетняя девочка в дневничке на замочке. В таких на первых страницах еще написано что-то вроде «Не влезай, убьет!» или «Не брать без спроса хозяйки!» — Дима видел у сестёр. Никто не влез, и убило в итоге самого Олежу. Они смотрят на него с разных сторон, и Дима не знает, кому достались орел, а кому решка, знает только, что по одну сторону им никогда не оказаться.  Он занимает чужое место, встает на притоптанный снег, след в след. Через тонкие подошвы кроссовок телом всасывается могильный холод. Улыбающегося мальчика с фотографии никто из них не знал — у него в глазах детские мечты горят звездочками, он не в курсе, что станет ребром любовного треугольником посмертно. Дважды посмертно? Хочется изобрести машину времени. Бесцеремонно вклиниться в Олежину жизнь, изменить ход событий, чтобы он из плоти и крови перестал принадлежать кому-то другому. И так слишком много поводов для зависти к Антону, так дайте забрать хотя бы самое важное!  Это всегда странное чувство — знать, что до пересечения ваших прямых чья-то жизнь уже существовала, а ты не был её частью. Ты никогда не узнаешь всех её деталей наверняка, потому что не был им свидетелем. В случае с Олежей, до встречи с Димой прошла даже не часть жизни — прошла вся она целиком. — Поехали обратно. Я замерз. На улице не так уж и холодно, пусть весной и не пахнет, но температура почти плюсовая. Мягкий снег все так же одевает надгробия в новогодние шапочки. Но Дима дрожит. И знает — у его холода другая природа. Он не щиплет морозом щеки и не кусает за нос, он разрастается откуда-то изнутри. Антон заразен. Антон — болезнь. На плечо ложится ладонь, прихлопывая снежинки. Дима вздрагивает, оборачивается, но мягкость во взгляде потрясает его больше прикосновения. Это не жалость, это сочувствие. Это «Я понимаю тебя, даже если ты не хочешь меня понять» — такое же неожиданное, как новогодний снегопад в марте. — Я могу отойти и дать тебе с ним поговорить, если хочешь, — хрусткий шелест осенней листвы. — Нет.  Дима прячет в карман разбухший от снега бычок, пачкая пальцы размокшим пеплом. Не хочется как-то на кладбище мусорить. — Это не разговор, он мне не ответит. Я с тобой хочу поговорить. О нём. В янтаре Антоновых глаз дергает лапкой столетья назад застывший жучок. Что-то ещё способно на чувство.  — Поедем ко мне? Дима бросает взгляд на могилу. Комья снега залепляют лицо на фотографии. Им не оказаться по одну сторону, но протянуть друг другу руки можно. — Поедем.