Проснись

Ночь в Неверморе стояла плотная, вязкая, словно не воздух, а чернильный туман струился сквозь окна. Луна висела низко, тусклая и усталая, как выцветший глаз древнего божества, наблюдающий за спящими. Здание будто тихо дышало; где то скрипнула рама, вздохнуло дерево под ветром, и каждый звук отдавался эхом в пустоте... Комната дышала ночной прохладой. Сквозь резные витражи сине‑серебристым светом сочилась луна, рассеиваясь по стенам холодными бликами. Шторы колыхались едва заметно, будто ночной воздух сам боялся потревожить покой. Где‑то в углу тикали часы — медленно, хрипло, как старое сердце, пытающееся не остановиться. На одной стороне комнаты царил почти хирургический порядок; идеально сложенные книги, чернильница с черными перьями, свеча, догорающая ровным огоньком — территория Уэнсдей. Остальная часть тонула в мягком беспорядке Энид; подушка со звездами, брошенный плед малинового цвета, открытая коробка с лаками, блестящими в лунном свете. Казалось, даже тьма становилась теплее возле ее кровати. Энид во сне выглядела иначе — словно кто‑то стер с неё солнечный отблеск и оставил только мерцание больного света. Радужные волосы потускнели, будто краску смыло дождём, и теперь они стекали по плечам тусклыми струями серебра и чернил. На щеках дрожало бледное свечение — не живое, а лунное, холодное, как отражение от надгробного камня. В ее голове проигрывало отчётливое сновидение: Она идет по знакомой тропе. Роса сверкает на траве разноцветными искрами, воздух приятно пахнет лавандой, лунный свет щекочит плечи — все слишком идеально. Настараживающе. Энид оборачивается, и радужный свет исчезает, будто кто то одним взмахом кисти стер яркие краски. Цвет расплывается, деревья трескаются, а шаги с каждым разом становились все тяжелее... В темноте появляются глаза; сначала пара — золотистые, волчьи, а затем десятки. К ней сразу пришло осознание. Стая. Энид сразу узнала свою семью, но их морды были как то неестественно вытянуты, искажены, словно отражение в грязной воде. Один из них делает шаг вперёд, его голос как скрежет металла по кости "мы не узнаём тебя" Она хочет вскрикнуть, но вместо этого из ее рта вырывается звериный, чужой рёв, на руках стали появляться когти. Все тело сковало болью, кожа трескалась, будто под ней кипит лава. Луна краснеет, а все вокруг — темнеет. Ее глаза — больше не её. Она видит кого то, неподвижно стоящего, в нескольких метрах от нее. Бледное лицо. Черные косы. Уэнсдей. Энид хочет крикнуть ей "Не подходи!" Но ей не удается этого сделать; голос ломается, превращаясь в вой. Ее, теперь уже волчьи челюсти сжимаются сами по себе. Следующее мгновение — кровь. Теплая, сладкая. Энид чувствует вкус железа, и он чужой. Ужас пронзает сознание, но ее тело не слушается — оно хищник "Так вот кто ты на самом деле" —проносится во тьме, будто голосом Уэнсдей, но со стороны *** Уэнсдей пробуждается ото сна, из за всхлипов и неразборчивого шепота с противоположной стороны комнаты. Она не вскакивает с кровати, не бросается с утешениями — это для слабаков. Она медленно встает и садится на край кровати Энид. Сначала она просто наблюдает; фиксирует детали, словно коллекционирует улики. Радужные волосы ее подруги прилипли ко лбу от пота, ее губы дрожали. Уэнсдей наклоняется ближе, ее тень падает на лицо Энид, как саван. Холодные пальцы касаются запястья. Хватка твердая, но точная, прерывая дрожь в теле "Энид, проснись" Голос ровный, монотонный. Голубоглазая просыпается не сразу. Тогда Уэнсдей чуть сильнее сжала ее руку. Когда глаза Энид, наконец, распахнулись темноволосая чуть ослабила хватку, не прерывая зрительный контакт. Ее глаза словно черные дыры поглощали панику. "Дыши вместе со мной" Приказ, и она прижимает ладонь Энид к своей груди, где сердце бьётся медленно, гипнотически равномерно, как метроном в склепе. Нет слов о любви или страхе — только: "Расскажи детали. Монстр в твоём сне имеет имя? Или это я?" Энид начинает бормотать о стае и крови и получает ответ не в словах: Уэнсдей тянет её за локоть вниз, на матрас, плечом к плечу — их тела не обнимаются, а стыкуются, как механизм. Холод кожи Уэнсдей контрастирует с жаром Энид, и она начинает гладить ее по спине — не нежно, а методично, от лопаток к пояснице, выдавливая остатки ужаса, как яд из раны. Если слёзы текут, Уэнсдей смахивает их костяшками пальцев — резко, но без грубости. Уэнсдей лежит неподвижно, барьером от мира, пока дыхание Энид не синхронизируется с её собственным. Постепенно дрожь ушла. Воздух стал теплее, мягче. Свеча догорала, и комната погрузилась в спокойный полумрак — луна спряталась, уступая место серому рассвету. Энид тихо повернулась боком, прижимаясь лбом к плечу Уэнсдей. Та не отстранилась, только чуть дёрнулась — удивлённо, как от несвойственного ей жеста жизни "Ты не обязана..." — пробормотала Энид, ещё дрожащим голосом "Молчи," — коротко ответила Уэнсдей и уложила её обратно на подушку Она осталась рядом, лёжа на боку, лицом к ней. Глаза Уэнсдей ещё долго оставались открытыми: она наблюдала за каждой мелочью — как луна отступает и оставляет мягкий контур; как дыхание Энид превращается в ровное, почти размеренное. Руки Уэнсдей все ещё гладили спину Энид — не с жалостью, а с контролем, будто она проверяла: жива ли ещё, не утянула ли обратно тьма. Мир за окном медленно серел, птицы начинали свои робкие трели. Уэнсдей закрыла глаза в тот миг, когда почувствовала, как дыхание Энид коснулось её шеи — тёплое, человеческое, настоящее. Она не улыбнулась. Просто осталась. И тишина в комнате стала другой — не тревожной, а наполненной странным покоем, где даже кошмару больше не хотелось возвращаться.