COME WITH ME

АЛЕКСАНДРА 14 августа 2025 год, Сеул. ⛈️+27 Кажется, Сеул решил меня выгнать с помощью непрекращающихся дождей и сломанного кондиционера в квартире. Придя домой с работы, я поняла, что он не работает и позвонила в домовую службу, кому худо-бедно смогла объяснить на корейском чего я от них хочу. И придут его чинить они только завтра. Открытое настежь окно и проливной дождь, который сбил немного температуру на улице, не спасали от жары в помещении, поэтому я сидела дома в одних трусах и летнем лифчике. В гостиной пахло свежесваренным кофе и чем-то неуловимо древесно-цитрусовым – парфюмом Сэма, который я бы теперь узнала где угодно. Он ещё не вернулся с работы, поэтому я решила достать свои принадлежности для каллиграфии и немного пописать. Надела наушники и включила музыку. Надеюсь, что старая привычка поможет мне привести мысли в порядок. Я всё ещё переваривала то, что произошло за последние несколько дней. Нас метало в разные стороны с такой силой, что я уже не понимала, что происходит. Мне казалось, что мы с ним едем по горной трассе на полной скорости и любой неумелый манёвр приведёт к вылету с обрыва. Иероглифы ложились один за одним на белоснежную бумагу. Я бережно переносила из таблицы, как меня научила господа Чхве. Увлекшись процессом и глубоко погрузившись в свои мысли, я не заметила, как уже исписала весь лист и переключилась на… свою руку. В реальность меня вернул грохот закрывающейся двери. - Крошка, я дома! Ох! Что случилось? Почему такая жара? Что делаешь? Сэм бросил сумку у порога, разулся и подошёл ко мне сзади, обвив меня своими руками и целуя в макушку. - Кондиционер полетел. Завтра с утра придут чинить. Нам повезло, что сегодня двадцать семь, а не тридцать пять, и идёт дождь… - Сегодня мы ходим по дому как Адам и Ева? - он оттянул лямку моего лифчика и чмокнул в плечо. - Хочешь, я номер в гостинице сниму? Жарко, капец! - Господи, ты же сеулец! Ты что не переносишь местную жару? - Переношу, конечно, - ответил мне Сэм и в его глазах я увидела панику. Ох уж этот выпендрёжник, он и сейчас хочет казаться, а не быть… - Ну, тогда раздевайся и присоединяйся ко мне. Я сейчас закончу… - Не, погоди, не убирай. Я тоже попробовать хочу… Я сейчас. Сэм скользнул в ванную, умылся, снял украшения и надел домашнюю рубашку и шорты. - Ты голодный? – спросила я. - Нет, я ужинал. Не хочу. А ты? - Я тоже не хочу - Покажешь? - спросил он меня. - Что? - Как ты пишешь? Можно я посмотрю? Сэм подключил вторые наушники к моему телефону, а потом - сидел рядом, наблюдая за тем, как я осторожно растираю тушь. Его взгляд был сосредоточенным, он смотрел, пытаясь запомнить то, что я делаю. Свет настольной лампы золотил его скулы и выхватывал из полумрака тонкие пальцы, которые нервно постукивали по столу. Мы были так близко, что я слышала его размеренное дыхание, перекрывающее шум капель, бьющих в стекло. - Это выглядит как магия, - негромко произнес он, подаваясь вперёд. - Каждое движение такое точное. О чём ты думаешь, когда пишешь? Я улыбнулась, не поднимая глаз от листа рисовой бумаги, и аккуратно окунула кисть в чёрную, густую жидкость. В каллиграфии нельзя сомневаться: каждый штрих должен быть исполнен с первого раза. Поэтому нужно полностью расслабиться и отключить голову. - О пустоте, - ответила я, наконец взглянув на него. - Не нужно думать ни о чём, кроме самого процесса. В этом весь секрет. Хочешь попробовать? Сэм замер, а затем его губы тронула та самая лукавая улыбка, от которой у меня замирало сердце. Он придвинулся ещё ближе, и я почувствовала жар, исходящий от его тела, который заставил меня на мгновение забыть, как дышать. Он взял кисточку и уверенной рукой сделал первый штрих, затем второй, затем - третий. - Ты раньше занимался каллиграфией… - Нет, никогда… - начал врать он, но хитрая улыбочка выдала его с потрохами. - Это был не вопрос, врун. Он захихикал в ответ и не сводя с меня глаз, осторожно перехватил мою руку, разворачивая к себе китайские иероглифы, которые я написала, и его пальцы оказались неожиданно горячими. - Что ты здесь написала? - спросил он. - Прошлое, настоящее, будущее... - Напиши то же самое на мне. Только по-русски. Его просьба показалась мне очень… интимной и милой. Писать на нём по-русски – это так странно. Я откашлялась и спросила: - Хорошо, эти же слова? - Да. - Ну, тогда давай свою левую руку… Он положил руку на стол, открывая внутреннюю сторону предплечья. Обмакнув кисть в тушь, я начала аккуратно выводить буквы на кириллице. Теперь я была благодарна тому, что застала в школе уроки черчения, пока их окончательно не исключили из программы. Когда дело было сделано - Сэм внимательно рассматривал результат. Слова уместились в три строчки. - Это три слова? - Да. - Такие длинные, - он нервно хихикнул. Выглядит как так непривычно. Русский отличается от латиницы, хотя есть и похожие буквы… В хангыле всё стремится к аккуратному квадрату, а здесь... буквы будто хотят убежать за край моей руки. - Да. Есть такое. Хангыль в этом смысле более... компактный, - я улыбнулась. - Теперь моя очередь. Я хочу написать что-то на тебе на хангыле. Дай мне кисть, крошка… Если ты не против… - Кхм… не против, - у меня опять свело горло от смущения. - Я буду очень осторожен, обещаю. Я передала ему кисточку, наши пальцы встретились и через моё тело побежало знакомое электричество. Сэм аккуратно взял кисть и жестом попросил меня открыть шею, и я послушно отвела волосы в сторону, подставляя ему свою кожу. Я чувствовала себя неловко и уязвимо перед этой его манипуляцией. Сэм выводил буквы с такой тщательностью, будто рисовал шедевр в галерее. - Готово, - выдохнул он, отстраняясь. Я вскочила и побежала проверять написанное к зеркалу. Слог, который был одновременно и словом, был красиво выведен рукой Сэма. - Моя? – спросила я его, пытаясь прочитать буквы в зеркальном отражении. - Если ты не против… - Я не против, - заулыбалась я и, подойдя к нему, потрепала его по голове. – теперь моя очередь… Ты выбираешь слово, а я – место. Он коварно улыбнулся: - Звучит… интригующе, - Сэм на мгновение задумался, его взгляд стал сосредоточенным, почти серьёзным. Я видела, как тяжело вздымается его грудь, и поняла, что он заволновался. - Искренность, - наконец сказал он. - Напиши на мне «искренность». - О, хороший выбор. Так же на русском? - Да. - Сними рубашку, - попросила я его, кивнув в его сторону. Губастенький неожиданно замялся. - Ты чего? - спросила я. - Неуютно себя чувствую без одежды... - Ты серьёзно? - Я слишком худой, чтобы показывать своё тело. И дома... дома нужно быть одетым, - он виновато повесил голову. - Ты отлично выглядишь. Господи, Сэм! Ну, посмотри на меня, - я перехватила его за подбородок, поднимая его лицо к своему. - Нас же никто не видит. Мы друг друга видели и с меньшим количеством одежды. - Ну, мне неловко… - Ты шикарно выглядишь, мне всё нравится. Пожалуйста, расслабься. Просто будь собой. Хочешь, я тебя раздену? Я аккуратно расстегнула каждую пуговку на его рубашке. Стянула её с его плеч, проводя прохладными пальцами по его ключицам, груди и, наконец, животу, который он так неловко пытался скрыть. Я почувствовала, как от этого простого, принимающего жеста его напряженные мышцы под моими руками начали медленно расслабляться, а дыхание стало глубже. Сэм полез ко мне с поцелуем, но я его остановила, и он упёрся губами в мои пальцы. - Не торопись, сладкий. Мы не закончили… Набрав на кисть побольше туши, я старалась, чтобы рука не дрогнула. Кончик ворса коснулся его левой ключицы, и Сэм резко выдохнул, когда холодная жидкость соприкоснулась с его телом. Я начала выводить буквы, медленно, буква за буквой. Чернила ложились ровно, превращаясь в причудливую вязь кириллицы на его теле. - Кисточка не колется? - Нет, - Сэм прикрыл глаза, наслаждаясь процессом. - Но это очень щекотно. Хотя, я теперь знаю, как делать так, чтобы щекотно не было, - он подмигнул мне и заулыбался. - «Искренность», - повторила я вслух, когда закончила. - Напоминает какую-то сказку… Сэм так же встал и подошёл к зеркалу, чтобы посмотреть: - Русские слова - такие длинные. Теперь «душа», - сказал он, забирая кисть обратно. Он написал это слово в районе сердца, на моей груди. - Беру это слово и для тебя, - я так же вывела его в том же месте на русском. Минуты замерли, превращаясь в часы. Наши тела медленно покрывались кириллицей и хангылем. Мы писали разные слова друг на друге: со смыслом и без, названия и любимые блюда. Мы хихикали от щекотки и сдерживали слёзы от смыслов, которые вкладывали в эти слова. - Можно я напишу на тебе "любовь"? – спросила я. Сэм кивнул, и я начала выводить это слово - то самое, которое мы до сих пор боялись произносить вслух. - Лью... - Лю-бовь, - повторила я. - Льюбовь, - повторил он за мной, пробуя слово на вкус. - Красиво. А как будет «секс»? Я рассмеялась. В этом был весь Сэм: он всегда балансировал на грани между драмой и страстью. Я написала «секс» на его животе, наблюдая, как чёрные линии подчеркивают его красивые мышцы пресса. Он в ответ вывел на моей руке ласковое «корица и сахар». Мы сидели за столом, перепачканные тушью, смеясь и продолжая наш странный диалог: - Крошка, посмотри на нас, - Сэм обвел руками наши тела, покрытые чёрными надписями. - Мы похожи на якудза. - Осталось последнее, - я решительно набрала тушь. - Самое главное. Я потянула его на себя, заставляя сесть ровнее. Мои пальцы коснулись его груди слева, там, где под кожей бешено колотилось сердце. Сэм замер, затаив дыхание, и я увидела, как в его зрачках отражается свет лампы. Я приставила кисть к его коже, прямо над его сердцем, и начала выводить своё имя. Буквы ложились прямо и растянулись через всю грудь. - Это моё имя, - прошептала я, заканчивая последнюю черту. - Александра. Напишешь на мне своё? Он замер на минуту, будто испугался. Но потом, что-то обдумав, обмакнул кисточку в тушь и начал писать. Он долго возился, и наконец, когда закончил, был похож на нашкодившего школьника. - Ты какую-то гадость написал на мне? Он так смутился, что я тут же побежала посмотреть, что написано. Буквы были в зеркальном отражении и прочитать было очень сложно: - Х... Хво... Нет, это Хван... - я щурилась, пытаясь разобрать в зеркале его почерк. Так, это его фамилия, как у его мамы... Сэм подскочил ко мне почти мгновенно, словно испугавшись того, что я увидела лишнее. Он не дал мне дочитать, потому что он поцеловал меня. Он целовал меня с такой страстью, почти с отчаянием. Что происходит? Тушь, которая ещё не успела просохнуть, размазалась под его длинными пальцами. - Ну вот, размазалось, - удручённо сказала я. - Я хочу размазать эту тушь по всему твоему телу, - выдохнул он мне в губы таким низким голосом, что у меня подогнулись колени. Незаметно мы перебрались в ванную. Она встретила нас влажным, тяжелым воздухом, который, казалось, можно было резать ножом. Из-за сломанного кондиционера и проливного дождя за окном влажность в квартире зашкаливала, превращая каждый вдох в небольшое испытание. Чёрная тушь на наших телах уже начала подсыхать, стягивая кожу. - Иди ко мне, - Сэм включил воду, и его голос, обычно мягкий, теперь звучал низко и требовательно. Струя воды с шумом ударила о дно душевой кабины, заполняя помещение гулким эхом и облаками пара. Сэм настроил температуру, пробуя воду ладонью. - Жалко смывать, - тихо сказала я, разглядывая «Александру» на его груди. - Если не смоем сейчас, завтра я буду похож на татуированного гангстера на работе, - он усмехнулся, но в глазах промелькнула тень усталости. - Хотя, признаться, мне бы хотелось оставить это… Я шагнула под тёплые брызги, чувствуя, как вода мгновенно облепляет кожу, смывая липкую духоту дня. Сэм взял мягкую губку и, намылив ее, осторожно коснулся моей шеи, там, где он вывел «моя». Тёмные ручейки туши потекли вниз по моей груди, смешиваясь с прозрачными каплями воды и исчезая в сливном отверстии. - Ой, щекотно! - я невольно дёрнулась и рассмеялась. - Терпи, крошка, - Сэм притянул меня ближе, его голос звучал низко и вибрировал в самой моей груди. Он с непривычной нежностью водил губкой по мне, словно боялся причинить мне вред. Его пальцы, длинные и изящные, скользили по моим ключицам, повторяя контуры тех букв, которые он так старательно выводил. Я закрыла глаза, отдаваясь этому моменту абсолютного доверия. - Теперь твоя очередь, - он протянул мне губку. - Сэм... - Что? - Что ты написал на мне? Это была твоя фамилия, а что ещё? Он замер на секунду, глядя в мои глаза и поджимая губы, будто боясь сболтнуть лишнего. - Я написал... Хван счастлив*. *(Здесь имеет значение написания слов на корейском: 현진 - Хёнджин и 행복 - счастлив, оба слова начинаются на букву "хиыт" и имеют два слога. Таким образом ГГ выкручивается из сложившегося положения, скрыв, что написал своё реальное имя - прим.авт.) Слова падали в тишину ванной комнаты, тяжёлые и искренние, как те капли дождя, что разбивались о стекло в гостиной. Он грустно улыбнулся, но в этой улыбке я прочитала не радость, а какую-то щемящую обречённость. Если он «счастлив», то почему его глаза сейчас полны такой невыносимой тоски? Я чувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло: это признание казалось слишком сложным для простого творческого эксперимента. Сэм забрал у меня губку и начал смывать остатки туши с моих рук, где ещё виднелись следы «будущего». Вода становилась всё темнее от растворенной краски, кружась в водовороте у наших ног, словно унося с собой все тайны, которые мы доверили друг другу. Мы стояли в облаке пара, прижавшись друг к другу, и я чувствовала, как тепло его тела передается мне, согревая не только кожу, но и самое нутро. Это была минута абсолютной истины, смешанной с тревогой- я понимала, что он говорит правду, но не всю. Он притянул меня к себе, и его поцелуй был на этот раз отчаянным, почти болезненным, словно он пытался запечатать мои губы и заглушить мои сомнения своей страстью. Я ответила на его порыв, утопая в ощущениях, но где-то на периферии сознания продолжала пульсировать его фамилия: «Хван». Почему она звучала так знакомо? Но страсть, вспыхнувшая между нами с новой силой, быстро вытеснила эти вопросы на задворки сознания, оставляя место только чувствам. Мы стояли под водой ещё долго, пока кожа не стала розовой от тепла и его прикосновений, а все буквы не исчезли окончательно, не оставив на телах ни единого следа нашего эксперимента. Сэм целовал меня, не прекращая, покрывая губами каждый сантиметр моего тела. В его движениях было столько непривычной нежности, что у меня навернулись слёзы. Я не знаю, как я должна буду отказаться от этого. Как мне теперь уезжать? Это какая-то очередная злая шутка. - Пойдём, нужно попытаться уснуть в этой сауне, - он мягко подтолкнул меня к выходу. - Если завтра не починят кондиционер, то мы поедем в отель. В квартире всё ещё пахло тушью и кофе, а на столе лежали исписанные листы рисовой бумаги. Воздух казался немного свежее из-за дождя, но отсутствие кондиционера всё равно превратило в лёгкое подобие бани. Мы легли на кровать, не накрываясь простыней, и я прижалась к его мокрому плечу, слушая, как за окном бушует стихия, смывая пыль с дорог Сеула. Сэм обнимал меня так крепко, словно боялся, что, если он ослабит хватку, я утеку вместе с этими потоками дождевой воды. Я закрыла глаза, чувствуя, как сон медленно накрывает меня своим тяжёлым покрывалом, но в моей голове всё ещё крутились буквы на наших телах. Он поцеловал меня в лоб, и я провалилась в беспокойный сон, где мне снились чёрные реки туши, разливающиеся по улицам города, и человек, чьё лицо я никак не могла разглядеть - оно постоянно ускользало, прячась за пеленой дождя и плотными тенями. Он звал меня по имени, но его черты смывались, как свежая краска под водой, оставляя вместо себя лишь пугающую пустоту.