Дитя любовного зелья.

Окна её кабинета выходили на восток, и по утрам здесь было нестерпимо светло, но сейчас, в половине шестого вечера, солнце уже клонилось к закату, заливая комнату тягучим, медовым светом, от которого у Гермионы всегда начинала болеть голова. Она сидела в своём кресле, откинув голову на высокую спинку и прикрыв глаза. На столе высилась стопка пергаментов — отчёты о наложении защитных чар на жилые дома маглов, запросы из Министерства по выявлению остаточных тёмных артефактов, прошения от семей погибших о компенсациях. Работа кипела, работа никогда не кончалась, и именно это Гермиону сейчас спасало. Она не открывала глаза, когда дверь скрипнула и впустила внутрь знакомые шаги. — Ты как призрак, — раздался голос Гарри. — Сидишь в темноте, пугаешь людей. Гермиона приоткрыла один глаз. Гарри стоял в проёме, держа в руках два стакана с дымящимся кофе. На нём была та же дурацкая магловская футболка, которую он носил уже третий день, и джинсы, перепачканные землёй — видимо, опять помогал Джорджу в магазине. — Я не в темноте, — ответила она хрипловато. — Солнце же жжёт. — А, ну да. — Он подошёл к столу, подвинул локтем стопку пергаментов и поставил кофе прямо поверх какого-то важного документа. — Пей. Ты выглядишь так, будто не спала неделю. Гермиона вздохнула, но стакан взяла. Кофе был горячий, крепкий, с тремя ложками сахара — именно так она любила раньше. Сейчас вкус показался приторным. — Я спала. Четыре часа. — Это не считается. — Считается, если ты аврор на половину ставки и глава отдела по реабилитации магических объектов на вторую половину. Гарри усмехнулся и плюхнулся на стул напротив. Стул жалобно скрипнул. Гермиона поморщилась — надо бы починить, да всё руки не доходили. — Я, вообще-то, по делу, — сказал он, делая глоток из своего стакана. — Тот особняк на Гриммо, мы наконец получили разрешение на снос защитного купола. Там внутри такая жесть, Гермиона. Мы нашли комнату с головами эльфов. Она поморщилась. — Блэк-хаус. Да, я читала отчёты твоего отдела. Там ещё были зачарованные ножи и собрание тёмных артефактов пятнадцатого века. — Ножи мы изъяли, — кивнул Гарри. — Но купол ставил ещё старый Блэк, и там такая вязь, что наши спецы уже месяц чешут репу. Кингсли просил, чтобы ты глянула. — Конечно. Передай, что я завтра подойду. Она отпила кофе и поморщилась снова. Слишком сладко. Слишком. Гарри смотрел на неё поверх стакана. Этот взгляд она знала слишком хорошо — он смотрел так каждый раз, когда хотел спросить о чём-то, что не касалось работы, но не решался. Раньше она злилась на эту его манеру. Сейчас было всё равно. — Что? — спросила она, не открывая глаз. — Ничего. Ты просто... — он запнулся, подбирая слова. — Ты какая-то другая. — Я устала, Гарри. Это не делает меня другой. Это делает меня уставшей. — Дело не в усталости. — Он поставил стакан на стол и подался вперёд, опираясь локтями о колени. — Ты отключаешься. Я прихожу к вам домой, ты молчишь. Рон пытается шутить — ты не смеёшься. Мы зовём тебя в «Три метлы» — ты отказываешься. Что происходит? Гермиона открыла глаза и посмотрела на него в упор. Тёмные круги под его очками, вечная взъерошенность, этот дурацкий шрам на лбу, который он давно перестал прятать. Гарри Поттер, герой войны, мальчик, который выжил, а теперь — просто уставший парень, который пытается склеить жизнь из осколков. Как и все они. — У меня с Роном проблемы, — сказала она ровно. Гарри моргнул. Видимо, не ожидал такой прямоты. — Проблемы? Какие? Вы же только полгода как поженились. — Восемь месяцев, — поправила она. — И это, видимо, и есть проблема. Он откинулся на спинку стула, сцепил пальцы в замок. Типичный жест — Гарри всегда так делал, когда пытался осмыслить сложную информацию. — Вы ссоритесь? — Мы не ссоримся, — усмехнулась Гермиона. — Мы вообще почти не разговариваем. — Из-за чего? Она задумалась. Как объяснить человеку, который вырос в любящей семье (пусть и приёмной, но Петуния с Дурслем, как ни странно, дали ему крышу над головой и три раз в день еду), что можно жить с человеком в одной квартире и чувствовать себя бесконечно одинокой? — Помнишь, как мы жили в палатке? — спросила она вместо ответа. — Во время охоты? Гарри кивнул, и на лице его мелькнула тень. Плохие воспоминания. — Мы там ругались. Постоянно. Рон психовал, я психовала, ты пытался нас мирить. Но при этом — я знала, что мы команда. Что завтра мы проснёмся и снова пойдём искать крестражи, потому что у нас есть цель. — И? — А сейчас цели нет, Гарри. Война кончилась. Мы выиграли. И оказалось, что кроме войны нас ничего не держит. Повисла тишина. Гарри смотрел на неё, и в его глазах медленно проступало понимание. Он всегда был проницательнее, чем думали окружающие. — Вы... вы не любите друг друга? — Я не знаю, — честно ответила Гермиона. — Я думала, что люблю. В школе, когда он ревновал меня к Кормаку, я думала: боже, какой дурак, но как же он меня бесит и как же я его хочу. После войны, когда мы начали встречаться, я думала: наконец-то, мы прошли через ад, теперь будет рай. А оказалось... Она замолчала, подбирая слова. В горле встал комок — не от боли, а от странного, выматывающего опустошения. — Оказалось, что рай — это когда ты приходишь с работы и хочешь рассказать человеку о том, что случилось за день. А он сидит на диване, жуёт пирожок и смотрит квиддич. Ты начинаешь говорить — он кивает, но не слышит. Потом ты замолкаешь. Потом он спрашивает: «Что-то случилось?» Ты говоришь: «Нет». И так каждый день. Гарри молчал долго. Потом тихо спросил: — А в постели? Гермиона усмехнулась горько. — Ты действительно хочешь это обсуждать? — Я хочу понять. Ты моя лучшая подруга. Я вижу, что ты мучаешься. Если проблема в этом... — В этом тоже, — перебила она. — И в этом. Он... как бы это сказать... он старается. Он думает, что если он меня трахнет, всё наладится. А мне не нужно, чтобы меня трахали, Гарри. Мне нужно, чтобы со мной говорили. Она допила кофе одним глотком, обжигая горло. — Он приходит, начинает лапать. Я говорю: «Я устала». Он обижается. Я говорю: «Давай просто поговорим». Он говорит: «О чём?» И я понимаю, что нам не о чем говорить. Мы пережили войну. А теперь, когда не надо выживать, мы не знаем, чем заполнить пустоту. Гарри снял очки и протёр стёкла краем футболки. Жест нервный, привычный с детства. — Ты хочешь развестись? Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, как свинец. — Я хочу перестать чувствовать себя куском дерьма, — ответила Гермиона. — Я хочу прийти домой и не вздрагивать, когда слышу его шаги. Я хочу, чтобы меня не трогали, когда я этого не хочу, и чтобы не обижались, когда я отказываю. Я хочу... я хочу, чтобы меня любили, а не использовали как грелку. Последние слова вырвались сами, и она удивилась их горечи. Она не планировала это говорить. Не планировала вообще ничего говорить. Но Гарри смотрел на неё своими честными глазами, и перед ним невозможно было врать. — Ты пробовала с ним поговорить? — спросил он осторожно. — Сто раз. — По-настоящему? Не в ссоре, а просто сесть и объяснить? Гермиона уставилась на него. — Ты думаешь, я идиотка? Думаешь, я не пробовала по-человечески? Я пыталась, Гарри. Я садилась напротив и говорила: «Рон, мне плохо. Мне нужно, чтобы ты меня слышал». Он кивал, говорил: «Я понял, Гермиона, я всё понял». А через день всё возвращалось на круги своя. Она встала и подошла к окну. Солнце почти село, и небо за окном стало тёмно-синим, почти чёрным. Где-то вдали зажглись огни магловского Лондона — они не видели магию, не знали о войне, просто жили своей скучной, обычной жизнью. — Знаешь, что самое смешное? — спросила она, не оборачиваясь. — Мои родители. Я стёрла им память, отправила в Австралию, чтобы спасти. И сейчас, когда война кончилась, я боюсь их восстанавливать. Потому что что я им скажу? «Здравствуйте, я ваша дочь, я вышла замуж за рыжего идиота, который меня не слышит, и работаю в Министерстве магии, пытаясь отмыть страну от дерьма, которое натворил псих с красными глазами»? Гарри подошёл и встал рядом. Молча. Просто стоял, глядя в то же окно. — Ты не обязана терпеть, — сказал он наконец. — Если тебе плохо, ты имеешь право уйти. — Знаю. — Но что-то тебя держит. Она кивнула. — Страх. Страх, что все скажут: «Гермиона Грейнджер, золотая девочка, бросила героя войны через восемь месяцев после свадьбы». Страх, что я останусь одна. Страх, что он прав и проблема во мне. Что я просто не умею быть счастливой. — Ты умеешь, — твёрдо сказал Гарри. — Ты просто забыла, как это. Она повернулась к нему и впервые за долгое время улыбнулась — не вымученно, а почти искренне. — Когда ты стал таким мудрым? — Я всегда был мудрым. Просто ты не замечала, потому что я тупил на уроках зельеварения. Она фыркнула. Потом вздохнула. — Ладно. Иди уже. Мне ещё отчёты дописывать. — Ты сегодня придёшь домой? Вопрос прозвучал нейтрально, но она поняла подтекст: «Ты готова его видеть?» — Приду, — ответила она. — Рано или поздно всё равно придётся. Гарри кивнул, забрал пустые стаканы и направился к двери. У порога остановился. — Гермиона? — М? — Если что — я с тобой. Что бы ты ни решила. Дверь закрылась. Она осталась одна. Дом, который они снимали в магловском Лондоне, был маленькой двухкомнатной квартирой на третьем этаже старого здания без лифта. Гермиона настояла на магловском районе — ей надоела магия, надоело варить зелья и заколдовывать посуду, хотелось простых человеческих вещей: газа на плите, горячей воды из крана, электрического света. Рон сначала ворчал, потом привык. Она аппарировала в переулок за углом и медленно побрела к подъезду. В руке — тяжёлая сумка с документами, которые она притащила домой, потому что не успела доделать. В голове — пустота и гул. Лестница пахла кошками и варёной капустой. Где-то на втором этаже орал телевизор. Обычная магловская жизнь, которую она когда-то так любила, сейчас казалась чужой и неуютной. Ключ повернулся в замке с противным скрипом. Дверь открылась. В квартире горел свет. На кухне гремели тарелками. Из комнаты доносились звуки квиддичного матча — комментатор что-то возбуждённо вещал про снитч. — Гермиона? — крикнул Рон из кухни. — Ты есть будешь? — Не хочу, — ответила она, вешая пальто в прихожей. — Я тут ужин приготовил! — Голос приближался. — Ну, то есть разогрел то, что ты вчера сварила. Но всё равно! Он появился в проёме кухонной двери — рыжий, лохматый, в дурацкой футболке с эмблемой «Повелителей ада» (он думал, что это магловская рок-группа, и очень гордился своим вкусом). В руках — тарелка с дымящимся рагу. — Давай поешь, — сказал он, подходя ближе. — Ты сегодня опять ничего не ела, я знаю. — Откуда ты знаешь? — Гарри сказал. Заходил днём, сказал, что ты в кабинете сидишь мрачнее тучи и кофе хлещешь литрами. Гермиона вздохнула. Гарри и его забота. Иногда это бесило. — Я не голодна. — Гермиона... — Рон, я сказала — не голодна. Он замер с тарелкой в руках. На лице — смесь обиды и привычного непонимания. — Ты чего злая? — Я не злая. Я устала. — Опять? Это «опять» прозвучало как пощёчина. Она уставилась на него. — Что значит «опять»? — Ну, ты всегда устаёшь. Каждый день. Я прихожу — ты устала. Я хочу поговорить — ты устала. Я пытаюсь... ну, ты понимаешь... — Он запнулся, покраснел. — Ты опять устала. — Потому что я реально устаю, Рон! Я работаю по двенадцать часов в день, тащу на себе отдел, который без меня развалится, и при этом ещё пытаюсь успевать готовить и убирать, потому что ты, видите ли, не умеешь пользоваться магловской плитой! — Я умею! — Ты спалил сковородку на прошлой неделе! — Это была случайность! — А позапрошлой — чайник! Рон поставил тарелку на тумбочку в прихожей и скрестил руки на груди. Поза обиженного ребёнка. — Ты просто придираешься. — Я не придираюсь. Я констатирую факты. — Факты, — передразнил он. — Вечно ты со своими фактами. Грейнджер, факты, книжки, умные речи. А по-человечески поговорить слабо? Гермиона почувствовала, как внутри закипает привычное раздражение. Этот разговор они повторяли уже сто раз, и он всегда заканчивался одинаково — она уходила в спальню, он оставался на кухне, и до утра они не разговаривали. Но сегодня что-то было по-другому. Сегодня она слишком устала для этого цирка. — О чём ты хочешь поговорить по-человечески? — спросила она устало. — О квиддиче? О том, как Пушок сожрал соседского кота? О том, что Джордж опять придумал новую шутку и Джинни в восторге? — Хотя бы об этом! — воскликнул он. — О чём-то нормальном! А не о твоих отчётах и защитных чарах! — Мои отчёты и защитные чары — это моя жизнь, Рон. Я этим занимаюсь. Я это люблю. А ты... ты даже не пытаешься понять, что мне интересно! — А ты пытаешься понять, что интересно мне? — Он шагнул ближе, и в его глазах вспыхнула злость. — Ты хоть раз спросила, как у меня прошёл день? Или сразу начинаешь рассказывать про свои проблемы? — Я спрашиваю! Каждый день спрашиваю! — Спрашиваешь и не слушаешь ответ! Они стояли друг напротив друга в узкой прихожей, и воздух между ними, казалось, искрил от напряжения. Гермиона смотрела на его знакомое лицо — веснушки, рыжие ресницы, вечно взлохмаченные волосы — и пыталась вспомнить, за что она его вообще полюбила. — Рон, — сказала она тихо. — Мы не можем так дальше. Он моргнул, сбитый с толку сменой тона. — В смысле? — В прямом. Мы не можем жить вместе, если каждый разговор заканчивается ссорой. — Ну, мы же не всегда ссоримся... — Всегда. — Она покачала головой. — Каждый вечер, Рон. Каждый грёбаный вечер одно и то же. Я прихожу с работы, ты пытаешься меня накормить или уложить в постель, я говорю, что устала, ты обижаешься, мы ссоримся. Это порочный круг. Он открыл рот, закрыл. Потом сказал: — А ты не думала, что я пытаюсь проявить заботу? Что я хочу как лучше? — Думала. И ценю. Но твоя забота душит меня, Рон. Мне не нужно, чтобы меня кормили и трахали по расписанию. Мне нужно, чтобы меня слышали. — Я слышу! — Нет! — рявкнула она. — Не слышишь! Если бы слышал, ты бы понял, что я не хочу, когда ты лезешь ко мне с руками после того, как я двенадцать часов разгребала дерьмо! Что я хочу просто лечь и закрыть глаза, а не чувствовать твои пальцы у себя между ног! Рон отшатнулся, будто она ударила его. Краска залила его лицо — от шеи до корней волос. — Так вот ты как думаешь? — голос его дрогнул. — Что я только этого и хочу? — Я не знаю, чего ты хочешь, — устало ответила Гермиона. — Я знаю только, что получаю. Она прошла мимо него в спальню. Рон не двинулся с места, так и остался стоять в прихожей, глядя на закрывшуюся дверь. В спальне было темно. Гермиона не стала зажигать свет — просто легла на кровать поверх покрывала и уставилась в потолок. Глаза щипало от усталости, но сон не шёл. Она думала о том, как дошла до этой жизни. В школе она представляла будущее иначе — война кончится, они будут счастливы, будут смеяться, растить детей, строить нормальный мир. Никто не говорил ей, что самое сложное начинается после победы. Дверь скрипнула. Рон вошёл, сел на край кровати. Его вес продавил матрас, и Гермиона чуть придвинулась к стене. — Прости, — сказал он тихо. — Я не хотел тебя бесить. — Я знаю. — Просто я правда не понимаю. Ну, чего ты хочешь. Ты говоришь одно, а я вижу другое. — Чего ты видишь? Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я вижу, что ты отдаляешься. Раньше ты смеялась, спорила, глаза горели. А сейчас ты как будто... как будто тебя здесь нет. Ты приходишь, делаешь дела, уходишь. А я... я не знаю, как до тебя достучаться. Гермиона повернула голову. В темноте его лица было почти не видно — только смутный силуэт, очерченный светом из прихожей. — Я не отдаляюсь, — сказала она. — Я просто устала. И мне кажется, что мы говорим на разных языках. — Можно выучить твой язык, — предложил он. — Научи меня. И в этом предложении было столько искренней, детской надежды, что у неё защемило сердце. Потому что она знала: он правда хочет. Он правда старается. Просто старается неправильно. — Рон, — начала она осторожно. — Ты хороший человек. — Ой, бля, — перебил он. — Только не начинай с «ты хороший человек, но». Я это уже слышал от Чжоу, когда она меня бросала. — Я не бросаю тебя. — Пока нет. Повисла тишина. Где-то за стеной залаяла собака. Внизу хлопнула дверь подъезда. Обычные звуки обычной жизни. — Я не знаю, что делать, — призналась Гермиона. — Я не знаю, как нам стать счастливыми. — Может, нам просто нужно время? — предположил он. — Перетерпеть? Все говорят, первый год самый тяжёлый. — Не знаю. Может быть. Он лёг рядом, поверх покрывала, и взял её за руку. Пальцы у него были тёплые, чуть шершавые — следы от метлы. — Давай попробуем, — сказал он. — Ещё раз. Честно попробуем. Я буду слушать. Правда буду. А ты будешь говорить. Договорились? Гермиона смотрела в потолок и думала, что уже сто раз это слышала. Но как отказать человеку, который так отчаянно хочет верить в лучшее? — Договорились, — ответила она. Он поцеловал её в висок и уткнулся носом в плечо. Через пять минут его дыхание стало ровным — он уснул. А она лежала с открытыми глазами до трёх ночи, глядя, как лунный свет ползёт по стене. Месяц спустя всё было точно так же. Обещания Рона хватило на три дня. Три дня он слушал, кивал, задавал вопросы. А на четвёртый — вернулся к привычному: квиддич, еда, секс по расписанию. Гермиона пыталась напоминать, злилась, плакала — бесполезно. Он просто не умел по-другому. Не потому что был плохим, а потому что был Роном. И сейчас, сидя в своём кабинете с чашкой остывшего кофе, она принимала решение. Не спонтанное, не под влиянием эмоций — выстраданное, обдуманное, вымороженное за месяцы бессонных ночей. Гарри вошёл без стука. Глаза тревожные. — Ты вызвала? Случилось что? — Садись, — кивнула она на стул. — Разговор есть. Он сел, не сводя с неё взгляда. — Я ухожу от Рона, — сказала Гермиона ровно. Гарри открыл рот, закрыл. Потом выдохнул: — Ты уверена? — Уверена. — Последний шанс давала? — Сто раз. — А он? — Он не меняется, Гарри. Не потому, что не хочет, а потому что не может. Мы разные. Совсем разные. И чем дальше, тем больше я это понимаю. Гарри молчал долго. Потом спросил: — Что я могу сделать? — Помочь собрать вещи. И быть рядом, когда он начнёт звонить и писать. Потому что он будет. — Буду, — пообещал Гарри. — Всегда. Она улыбнулась — благодарно, устало. — Ты лучший, Поттер. — Знаю. Они посидели молча минуту. Потом Гарри встал. — Когда? — Сегодня. Прямо сейчас. Пока я не передумала. — Тогда идём. Квартира встретила их тишиной и запахом жареной картошки — Рон был дома и, судя по звукам, возился на кухне. Гермиона вошла первой, Гарри остался в прихожей, давая ей пространство. — Рон, — позвала она. Он вышел из кухни с лопаткой в руках, улыбаясь. — О, вы вместе? Отлично! Я как раз картошки нажарил, сейчас поеди... Он осекся, увидев её лицо. — Что случилось? — Нам надо поговорить. Он перевёл взгляд на Гарри, потом обратно на неё. Лопатка медленно опустилась. — О чём? — О нас. О том, что у нас не получается. — Гермиона... — Выслушай меня, — перебила она. — Просто выслушай, ладно? Я устала. Я очень устала, Рон. Устала делать вид, что всё хорошо, когда это не так. Устала надеяться, что ты изменишься. Устала просыпаться каждое утро с мыслью: «Ещё один день». Он побледнел. Веснушки на носу стали ярче. — Ты... ты бросаешь меня? — Я ухожу. Это не одно и то же. — Для меня одно и то же. Он шагнул к ней, но Гарри качнулся вперёд, и Рон замер. Взгляд его заметался между ними. — Ты с ней заодно? — спросил он Гарри. — Я за неё, — ответил Гарри твёрдо. — Всегда. — Мы друзья! Мы... — Мы останемся друзьями, — сказала Гермиона. — Если ты дашь нам шанс ими остаться. Но жить вместе мы больше не можем. Рон смотрел на неё так, будто она говорила на древнегреческом. В его глазах плескалась боль пополам с неверием. — А любовь? — спросил он хрипло. — Ты говорила, что любишь. — Я люблю. Но любви недостаточно. — С каких это пор? — С тех пор, как я поняла, что любовь — это не только бабочки в животе. Это работа. Это умение слышать. Это готовность меняться. А ты... ты не меняешься, Рон. И я устала ждать. Она прошла в спальню и открыла шкаф. Рон стоял в дверях, наблюдая, как она достаёт чемодан и начинает кидать туда вещи — без разбора, просто чтобы быстрее. — Подожди, — сказал он. — Подожди, не надо вот так сразу. Давай поговорим нормально. — Мы говорили. Сто раз. — Ещё раз! Ещё один раз! — Нет. — Она остановилась и повернулась к нему. В глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Я не могу. Каждый раз, когда я соглашаюсь на «ещё один раз», я теряю кусочек себя. И если я останусь ещё, от меня ничего не останется. Рон шагнул в комнату. Гарри шагнул следом. — Не надо, — тихо сказал Гарри. — Не усугубляй. — Заткнись, Поттер! — рявкнул Рон. — Это не твоё дело! — Моё. Она моя семья. — А я? Я кто? — Ты тоже семья, — ответила Гермиона, застёгивая чемодан. — Но мы с тобой — разные семьи. Теперь. Она подхватила чемодан и пошла к выходу. Рон рванул за ней, схватил за руку. — Гермиона, прошу... — Отпусти. — Не могу. — Отпусти, Рон. Он сжал пальцы сильнее. На секунду в его глазах мелькнуло что-то тёмное, отчаянное — и она испугалась. Не за себя — за него. За то, во что он превращается. — Рон, — голос Гарри прозвучал резко. — Отпусти её. Иначе я применю силу. Рон перевёл взгляд на друга. Долго смотрел. Потом рука разжалась сама. Гермиона вышла в коридор, накинула пальто, схватила чемодан. У двери остановилась. — Я позвоню, — сказала она, не оборачиваясь. — Когда всё уляжется. — Не надо, — глухо ответил Рон. — Не звони. Она вышла. Дверь закрылась. Гарри остался стоять в прихожей, глядя на друга, который медленно сползал по стене на пол. — Ты как? — спросил Гарри. Рон не ответил. Он сидел на полу, уронив голову на колени, и молчал. Только плечи чуть подрагивали. Гарри постоял ещё минуту, потом вздохнул и вышел. На улице Гермиона ждала его, прислонившись к стене дома. Чемодан стоял у ног. Слёзы текли по щекам, но она не всхлипывала — просто стояла и плакала молча, глядя в тёмное небо. — Ты как? — спросил Гарри, подходя. — Не знаю, — ответила она. — Спроси завтра. Он забрал у неё чемодан и взял за руку. — Пошли. Переночуешь у меня. — А Джинни не будет против? — Джинни будет только за. Она тебя любит. Гермиона кивнула и позволила увести себя в темноту. А за их спинами, на третьем этаже старого магловского дома, в окне горел свет, и чей-то силуэт сидел на полу, обхватив голову руками, и не двигался очень долго.