Дитя любовного зелья.

Октябрь выдался дождливым. Лондон утопал в серой мороси, которая начиналась с утра и не прекращалась до глубокой ночи. Гермиона сидела в своём новом кабинете — просторном, светлом, с окнами во всю стену — и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя мутные дорожки. Повышение оказалось не просто формальностью. Работы стало в два раза больше. Отдел по работе с тёмными артефактами был создан наспех, когда выяснилось, сколько всякого дерьма осталось после войны. Амулеты, проклятые украшения, книги, которые могли свести с ума при прочтении, посохи с застрявшими душами, зеркала, показывающие не то, что нужно. Всё это стекалось в Министерство, и всё это нужно было классифицировать, обезвреживать, утилизировать или отправлять в музеи. Гермиона была в своей стихии. Исследования, анализ, систематизация — она обожала это. Но сейчас, глядя на дождь за окном, она не могла сосредоточиться. Мысли возвращались к одному и тому же. К той проклятой помолвке. К саду. К серым глазам, которые смотрели на неё с непонятным выражением. — Не ломай себе жизнь из-за того, чего не было, — сказал он тогда. Что он имел в виду? Что именно не было? Возможности? Шанса? Чувств? Гермиона откинулась в кресле и закрыла глаза. Она прокручивала в голове их разговор снова и снова, пытаясь найти подтекст, скрытый смысл, что-то, что объяснило бы, почему эта встреча так засела в ней. Может, дело было не в нём. Может, дело было в ней. В том, что она увидела в нём отражение собственной пустоты. Он тоже строил новую жизнь, тоже пытался выбраться из тени прошлого. Только у него получалось. А у неё — не очень. Работа не заполняла пустоту. Друзья — да, но вечерами, когда она возвращалась в свою маленькую квартиру, пустота возвращалась. Она ложилась в кровать, смотрела в потолок и думала: а что дальше? Она добилась всего, о чём мечтала: хорошая работа, уважение коллег, независимость. Но почему внутри так холодно? Рон звонил пару раз. Разговоры были короткими, натянутыми, как струна. Он спрашивал, как дела, она отвечала «нормально». Он говорил, что устроился в магазин Джорджа, помогает с расширением. Она говорила «молодец». Потом повисала тишина, и кто-то из них находил предлог попрощаться. Это не было больно. Это было просто... странно. Семь лет дружбы, восемь месяцев брака — и ничего, кроме неловкости. Гермиона открыла глаза и посмотрела на стол. Среди отчётов и запросов лежал конверт, который она отложила неделю назад. Обратного адреса не было, только её имя, выведенное изящным, чуть старомодным почерком. Она знала, от кого это. Знала, ещё не вскрыв. Внутри оказалась открытка — плотная, кремовая, с тиснёным вензелем. И одна строчка: «Спасибо, что пришла. Д.». Никаких объяснений, никаких подписей. Просто «Д.». Гермиона перечитала это раз двадцать. Спасибо за что? За то, что пришла на его помолвку? За то, что не устроила скандал? За то, что стояла у окна с отсутствующим видом и дала повод журналистам написать чушь? Она спрятала открытку в ящик стола, под папку с грифом «Совершенно секретно». Не потому, что боялась, что кто-то найдёт. А потому, что не знала, что с ней делать. Ноябрь принёс первые заморозки. Гермиона шла по Косому переулку, закутавшись в тёплое пальто, и пыталась вспомнить, зачем вообще сюда пришла. Ах да, пергамент. У неё закончился специальный пергамент для отчётов, а в магловском мире такого не купишь. Она уже собиралась зайти в лавку, когда взгляд упал на неприметную вывеску в конце переулка. «Магические ингредиенты и редкости». Старая лавка, которую она раньше не замечала, хотя ходила здесь сотни раз. Что-то дёрнуло её внутрь. Любопытство? Скука? Или та самая пустота, которая толкает людей на странные поступки? Внутри пахло травами, пылью и ещё чем-то сладковатым, почти приторным. Полки ломились от склянок, мешочков, связок сушёных растений. За прилавком сидела старая ведьма с лицом, похожим на печёное яблоко — морщинистым, но с живыми, цепкими глазами. — Чего желает молодая госпожа? — прошамкала она. — Я... просто смотрю, — ответила Гермиона, скользя взглядом по полкам. — Смотреть можно. Но обычно те, кто заходят просто посмотреть, уходят с покупкой. Глаза у них не те. Гермиона хмыкнула и двинулась вдоль стеллажей. Кровь дракона, чешуя русалки, высушенные глаза какого-то существа, похожего на жабу. Она прошла дальше и замерла. Отдельная полка была посвящена зельям. Не стандартным, школьным — а особым. Приворотные, отворотные, усиливающие влечение, подавляющие волю. На некоторых склянках были предупреждения: «Опасно для жизни», «Вызывает привыкание», «Только для совершеннолетних». Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не интерес — нет. Скорее... любопытство исследователя. Она же учёный. Она имеет право знать, как это работает. — Интересуют любовные зелья? — прокаркала старуха за спиной. Гермиона вздрогнула и обернулась. Ведьма стояла в двух шагах, и её глаза блестели в полумраке. — Нет. То есть да. То есть просто интересно, как они работают. Теоретически. — Теоретически, — усмехнулась старуха. — Теоретики обычно самые опасные покупатели. Они думают, что контролируют процесс. А процесс контролирует их. — Я не покупатель. Я просто смотрю. — Как знаешь. — Ведьма пожала плечами и поплелась обратно к прилавку. Но на полпути остановилась. — Если надумаешь — бери то, что подальше, на верхней полке. Те, что снизу — дешёвка для школьников, час-два и выветриваются. А те, что наверху... — Она хитро прищурилась. — Те, что наверху, могут изменить жизнь. Навсегда. Гермиона проводила её взглядом и снова посмотрела на верхнюю полку. Склянки там были меньше, из тёмного стекла, без этикеток — только цифры, выцарапанные на пробках. Она потянулась было к одной, но отдёрнула руку. Что за хрень она делает? Она пришла за пергаментом, а не за... — Я пойду, — сказала она громко и почти выбежала из лавки. На улице морозный воздух ударил в лицо, и Гермиона глубоко вдохнула, прогоняя наваждение. Сердце колотилось, как после пробежки. — Ты дура, Грейнджер, — прошептала она. — Полная дура. Она зашла в лавку с пергаментом, купила всё, что нужно, и аппарировала домой. Но всю дорогу перед глазами стояла та полка. И цифры на пробках. И слова старухи: «Могут изменить жизнь. Навсегда». Ночью ей приснился сон. Странный, тягучий, как патока. Она стояла в саду поместья Малфоев. Было тепло, хотя по календарю — ноябрь. Розы цвели, хотя должны были давно завянуть. И Драко стоял напротив, в той же чёрной мантии, что и на помолвке, но без галстука, с расстёгнутым воротом рубашки. — Ты пришла, — сказал он. — Я всегда прихожу, — ответила она и не узнала свой голос — низкий, грудной, какой-то чужой. — Зачем? — Ты знаешь. Он шагнул ближе. Серые глаза смотрели в упор, и в них не было ни презрения, ни насмешки — только что-то тёмное, тягучее, затягивающее. — А если я не хочу знать? — спросил он. — Тогда зачем ты вышел в сад? — Увидел тебя в окно. — И? — И не смог не выйти. Он подошёл совсем близко. Теперь их разделял только шаг, и Гермиона чувствовала запах его одеколона — свежий, с нотками дерева и чего-то цитрусового. Или ей казалось? Она не знала. — Чего ты хочешь, Грейнджер? — спросил он тихо. — Не знаю. — Врёшь. — Знаю. Он протянул руку и коснулся её лица. Пальцы были прохладными, но прикосновение обожгло. Гермиона замерла, боясь дышать. — Я тоже не знаю, — сказал он. — Чего хочу. Но, кажется, это связано с тобой. — Это неправильно. — Я знаю. — У тебя невеста. — Жена. — Тем более. — Я знаю. Он убрал руку, и в ту же секунду сад начал таять, расплываться, как акварель под дождём. Драко отдалялся, становился всё меньше, пока не превратился в точку. — Вернись! — крикнула Гермиона, но голос пропал. Она проснулась в холодном поту. Сердце колотилось, простыня сбилась, волосы прилипли к лицу. Гермиона села в кровати, обхватила колени руками и попыталась успокоить дыхание. — Это просто сон, — сказала она вслух. — Просто дурацкий сон. Он ничего не значит. Но он значил. Он значил слишком много. Она не думала о Малфое. Совсем. Ни разу за эти месяцы. Ну, может, пару раз. Ладно, чаще. Но это ничего не значило. Просто стресс. Просто развод. Просто одиночество. Организм ищет, за что зацепиться, и цепляется за первого попавшегося мужчину, который проявил хоть каплю внимания. Даже если этот мужчина — Малфой. Даже если это полный бред. Гермиона встала, прошла на кухню, налила воды. Пить не хотелось, но нужно было занять руки. Мысли метались, как сумасшедшие. Она вспомнила старуху в лавке. Склянки на верхней полке. «Могут изменить жизнь навсегда». А что, если... Нет. Даже думать об этом нельзя. Любовные зелья — это мерзость. Это насилие над личностью. Это то, что осуждала вся магическая этика. Гермиона Грейнджер, поборница справедливости, никогда бы не опустилась до такого. Никогда. Она допила воду и вернулась в постель. Под утро ей приснился ещё один сон — на этот раз пустой, серый, без образов. Просто усталость. Утром Гермиона проснулась разбитой. Голова гудела, глаза слипались, всё тело ломило, будто она не спала, а таскала мешки. Она с трудом доползла до душа, долго стояла под горячей водой, но легче не стало. Работа не шла. Она сидела за столом, смотрела в бумаги и не видела ни строчки. Мысли возвращались к одному и тому же — к сну, к саду, к серым глазам, к старухе в лавке. — Гермиона? — Гарри заглянул в кабинет. — Ты как? — Нормально, — ответила она на автомате. — Выглядишь хреново. — Спасибо за комплимент. Он вошёл, прикрыл дверь. — Случилось что? — Нет. Просто не выспалась. Гарри сел напротив и уставился на неё с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда он чувствовал ложь. — Ты в последнее время сама не своя. Что происходит? — Ничего. — Гермиона. — Гарри. Он вздохнул. — Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Но я рядом. Помни. — Помню. Он ушёл, а она осталась сидеть, глядя в окно. Дождь кончился, но небо всё равно было серым, тяжёлым, как свинец. Во второй половине дня её вызвали к Кингсли. Обсуждали бюджет отдела, новые назначения, планы на следующий год. Гермиона отвечала механически, цифры сами складывались в голове, но мысли были далеко. — Мисс Грейнджер? — Кингсли смотрел на неё с лёгким беспокойством. — Вы слушаете? — Да, министр. Всё в порядке. — Вы уверены? Выглядите утомлённой. — Просто много работы. Я справлюсь. Кингсли кивнул, но в глазах его читалось сомнение. Закончив с министром, Гермиона вернулась в кабинет и просидела там до позднего вечера. Не работала — просто сидела. Смотрела на стопки бумаг, на часы, на дождь за окном, который начался снова. А потом, сама не зная зачем, открыла ящик стола и достала открытку. «Спасибо, что пришла. Д.» Она провела пальцем по буквам. Изящный почерк, чуть наклонный вправо, с завитушками на заглавных. Малфой всегда писал красиво — даже в школе, даже когда строчил домашние работы на зельях, его почерк был безупречен. Почему он вообще послал это? Что ему нужно? Или это просто вежливость? Чистокровные любят ритуалы, любые — даже благодарность за присутствие на помолвке. Но «Д.» вместо полной подписи — это было почти интимно. Как будто он хотел, чтобы только она поняла, от кого. Или она придумывала то, чего нет? Гермиона спрятала открытку обратно и захлопнула ящик. Хватит. Хватит думать о нём. Он женат. У него своя жизнь. А у неё — своя. Она собрала сумку, накинула пальто и вышла из Министерства. На улице моросил дождь. Она подняла воротник и быстро пошла к месту аппарации. Но ноги сами принесли её не к пустырю за углом, а к Косому переулку. К той самой лавке. Гермиона остановилась перед дверью, глядя на тусклую вывеску. Сердце колотилось. Разум кричал: «Не смей! Ты не такая!» А что-то другое, глубоко внутри, шептало: «Зайди. Просто посмотри. Ты же учёный. Это просто исследование». Она зашла. Старуха была на месте, будто и не уходила всё это время. — Я знала, что вы вернётесь, молодка, — сказала она, не поднимая головы от книги. — Глаза у вас были те самые. — Какие глаза? — спросила Гермиона хрипло. — Глаза человека, который ищет ответ. Или выход. Или того, кто заставит забыть о вопросах. Гермиона промолчала. Она прошла к стеллажу с зельями и уставилась на верхнюю полку. Склянки из тёмного стекла стояли ровным рядом, поблёскивая в тусклом свете. — Расскажите мне про них, — сказала она. Старуха поднялась и подошла. Теперь вблизи было видно, что глаза у неё не просто живые — они умные, расчётливые, как у игрока в шахматы. — Верхняя полка — для серьёзных дел, — начала она. — Те, что в синих пробках — усиливающие. Не создают чувство, а усиливают то, что уже есть. Если объект испытывает хоть каплю симпатии — через неделю будет готов на всё. Но если нет — бесполезно. — А в зелёных? — В зелёных — привязывающие. Создают зависимость. Объект не может жить без того, кто дал зелье. Тоскует, страдает, ищет встречи. Но это опасно — если зелье снимут, может наступить полное отторжение. До смерти. — А в красных? Старуха усмехнулась, обнажив жёлтые зубы. — А в красных — то, что вы ищете. Амортенция третьей степени. Не просто влюблённость, не просто зависимость. Полное подчинение воли. Человек становится вашим. Абсолютно. Навсегда. — Навсегда не бывает, — машинально возразила Гермиона. — Любое зелье можно снять. — Это — нет. — Старуха покачала головой. — Это не зелье в чистом виде, это ритуал. Зелье только проводник. Если принять его правильно, с кровью, с привязкой, снять нельзя. Только смерть. Гермиона смотрела на красные пробки и чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Вы продаёте такое? — Я продаю ингредиенты. Рецепт — в голове покупателя. А голову я не продаю. — Сколько стоит? — Для вас — бесплатно. — Старуха прищурилась. — Но с условием. — Каким? — Вы расскажете мне, зачем оно вам. Честно. Без вранья. Старухам вроде меня нужны истории. Жизнь скучная, а истории греют. Гермиона молчала долго. Минуту, две, пять. Старуха ждала терпеливо, как ждут кошки у мышиной норы. — Я не знаю зачем, — сказала наконец Гермиона. — Честно. Я просто... я не могу перестать думать об одном человеке. И это бесит. Потому что я не должна. У него семья. У меня... у меня вообще ничего. И я не понимаю, что это — наваждение, одиночество или... или что-то ещё. — И вы хотите это проверить? С помощью зелья? — Я хочу понять. — Гермиона подняла глаза. — Я хочу понять, что было бы, если... если бы всё сложилось иначе. Если бы не война, не кровь, не эта дурацкая вражда. — Зелье не даст вам понимания, — сказала старуха. — Зелье даст вам власть. Это разные вещи. — Я знаю. — И вы готовы к этому? К власти над человеком? К тому, что он станет вашей вещью? Гермиона представила Драко Малфоя, который смотрит на неё с обожанием, который делает всё, что она скажет, который принадлежит ей целиком. И внутри что-то ёкнуло — не радость, не удовлетворение, а что-то тёмное, тягучее, почти сладкое. — Я не знаю, — ответила она. — Я вообще перестала что-либо знать. Старуха кивнула, будто ожидала этого ответа. — Тогда приходите, когда узнаете. Или когда перестанете сомневаться. Склянки подождут. А решения — нет. Решения имеют свойство приходить внезапно и требовать действий. Гермиона вышла из лавки, и холодный воздух ударил в лицо. Дождь кончился, небо прояснилось, и даже показались звёзды — редкие, бледные, но звёзды. Она аппарировала домой и просидела на кухне до трёх ночи, глядя в стену. Декабрь принёс суету. В Министерстве готовились к рождественским праздникам, украшали холлы, заказывали подарки для важных шишек. Гермиона ненавидела эту суету, но участвовала — потому что надо, потому что коллеги, потому что так принято. Мысли о лавке и зелье она задвинула в самый дальний угол сознания. Нет, она не пойдёт туда снова. Это было наваждение, минутная слабость, последствия стресса. Она сильная, она справится, она... Она снова пошла туда через неделю. И ещё через три дня. И ещё. Она не покупала, не спрашивала — просто заходила, смотрела на склянки с красными пробками, иногда переставляла их, иногда просто стояла. Старуха молчала, не мешала, только смотрела своими цепкими глазами. Это стало ритуалом. Гермиона приходила после работы, проводила в лавке полчаса, потом уходила. Дома пила чай, ложилась спать и видела сны. Всё чаще — о нём. Однажды она зашла и не нашла старуху на месте. За прилавком сидела молодая девушка с белыми волосами и пустыми глазами. — Бабушка умерла, — сказала она равнодушно. — Вчера. Завещала передать вам это. Она протянула свёрток. Гермиона развернула его дрожащими руками. Внутри оказалась склянка с красной пробкой и записка. «Детка, ты так и не решилась спросить. А время не ждёт. Бери. Это подарок. А история — потом, когда-нибудь, на том свете. Если встретимся. Используй с умом. Или не используй. Твой выбор. P.S. Рецепт внутри. И предупреждение: если передумаешь — вылей в проточную воду. Не храни. Оно имеет свойство ждать». Гермиона смотрела на склянку и не знала, что делать. Взять? Оставить? Вылить? — Вы будете что-то ещё? — спросила белоглазая девушка. — Нет, — ответила Гермиона. — Нет. Спасибо. Она сунула свёрток в сумку и вышла. На улице шёл снег — первый в этом году. Крупные хлопья падали на лицо, таяли, стекали холодными каплями за шиворот. Дома она положила склянку в дальний ящик комода, заваленный старыми вещами. И постаралась забыть. Рождество Гермиона встречала у Гарри и Джинни. Было шумно, весело, много народа — Уизли оккупировали гостиную, Молли носилась с пирогами, Артур рассказывал магловские анекдоты. Гермиона улыбалась, смеялась, участвовала в разговорах — и чувствовала себя бесконечно чужой. В полночь, когда все вышли на улицу запускать фейерверки, она осталась одна. Сидела на диване, глядя на ёлку, и думала. — Ты чего не с нами? — Гарри присел рядом. — Устала. — Врёшь. — Знаю. Он помолчал, потом тихо спросил: — Ты о нём думаешь? О Малфое? Гермиона вздрогнула. — С чего ты взял? — Ты в последнее время сама не своя. А единственное, что изменилось в твоей жизни за последние месяцы — это тот приём в поместье. И статья в «Пророке». И то, как ты на неё реагировала. — Я никак не реагировала. — Именно. Ты вообще никак не реагируешь на то, что должно вызывать реакцию. А это хуже, чем истерика. Гермиона смотрела на него и понимала, что он прав. Как всегда. — Я не знаю, что со мной, Гарри. Честно. Я просто... я не могу выкинуть его из головы. И это бесит. Потому что это неправильно. Потому что я не должна. — Ты никому ничего не должна, — сказал Гарри. — Ты имеешь право на любые чувства. Даже на неправильные. — Это не чувства. Это наваждение. — А какая разница? Гермиона не нашлась что ответить. Фейерверки за окном взрывались разноцветными искрами, кто-то смеялся, кто-то кричал «ура». А она сидела на диване и чувствовала, как внутри разрастается что-то, чему нет названия. Что-то, что толкало её к решению. Что-то, что заставляло вспоминать красную пробку в ящике комода. Январь тянулся бесконечно. Работа, дом, редкие встречи с друзьями. Гермиона научилась жить на автомате — вставать, есть, работать, спать. Эмоции притупились, мир стал серым и плоским. Но склянка ждала. Она знала, что она там. Иногда, лёжа в постели, она представляла, как открывает ящик, достаёт её, рассматривает на свет. Красная пробка, тёмное стекло, тягучая жидкость внутри. Что она там — алая, как кровь, или прозрачная, как вода? Она не проверяла. Боялась. Однажды ночью ей приснился сон. Не о Драко — о себе. Она стояла на краю обрыва и смотрела вниз. Внизу бурлила река, тёмная, холодная. И голос шептал: «Прыгни. Всего один шаг. А потом либо полетишь, либо разобьёшься. Но стоять на месте — хуже». Она проснулась с мыслью: «Я должна решить». Утром она достала склянку. Поставила на стол и долго смотрела. Потом открыла — внутри оказалась записка, свёрнутая в трубочку. Рецепт. Ингредиенты: кровь объекта, волос объекта, слёзы того, кто даёт зелье, и капля росы, собранной на рассвете в день летнего солнцестояния. Смешать в определённой последовательности, варить на медленном огне три часа, дать настояться сутки. Принимать вместе с вином в новолуние. И приписка старухи: «Кровь и волос — для связи. Слёзы — для искренности. Роса — для чистоты намерений. Но главное не это. Главное — ты сама. Если в тебе нет любви, зелье не сработает. Оно только усилит. Если есть — сделает вечным. Так что проверь себя, детка. Любишь ли ты его настолько, чтобы запереть в клетку? Или любишь настолько, чтобы отпустить?» Гермиона перечитала это раз десять. Потом спрятала рецепт обратно в склянку, а склянку — в ящик. Она не знала ответа. Февраль принёс оттепель. Снег таял, текли ручьи, воздух пах сыростью и приближающейся весной. Гермиона шла по Косому переулку, выполняя поручение Кингсли — нужно было забрать заказ у Флориша для министерской библиотеки. Она уже заходила в магазин, когда краем глаза заметила знакомую фигуру. Драко Малфой стоял у витрины с мётлами, разглядывая новую модель «Молнии». Обычный, неприметный, в магловском пальто и без привычной надменности на лице. Гермиона замерла. Он обернулся, будто почувствовав её взгляд. Серые глаза встретились с карими. Секунда, другая. — Грейнджер, — кивнул он. — Малфой. — Как жизнь? — Нормально. А твоя? — Тоже. Разговор был дурацким, бессмысленным, но сердце колотилось где-то в горле. — Я слышал, у тебя повышение, — сказал он неожиданно. — Глава отдела. Поздравляю. — Откуда ты знаешь? — «Пророк» писал. Я читаю иногда. — А, ну да. Повисла неловкая пауза. Мимо проходили люди, кто-то толкнул Гермиону плечом, извинился. — Ладно, мне пора, — сказала она. — Да, конечно. — Он помялся, потом добавил: — Ты получила мою открытку? — Получила. — Хорошо. — Зачем ты её послал? Вопрос вырвался сам, резче, чем она хотела. Драко посмотрел на неё долгим взглядом. — Не знаю, — ответил он честно. — Просто захотелось. — У тебя жена. — Я в курсе. — Тогда зачем? Он шагнул ближе. Теперь их разделяло меньше метра. — Ты когда-нибудь делала то, что не можешь объяснить? Просто потому, что иначе нельзя? Гермиона вспомнила лавку. Склянку в ящике. Бессонные ночи. — Делала, — тихо ответила она. — Ну вот. Он развернулся и пошёл прочь, оставив её стоять посреди улицы с бешено колотящимся сердцем. В ту ночь она не спала. Сидела на кухне, пила чай, смотрела в темноту за окном. А в голове крутилось одно: «Ты когда-нибудь делала то, что не можешь объяснить?» Она делала. Она делала это много раз. Но самое страшное — то, что она собиралась сделать, — тоже не могла объяснить. Она достала склянку. Поставила на стол. Открыла. Внутри оказалась не жидкость — порошок. Тонкий, алый, как кровь, переливающийся в свете луны. И записка, которую она пропустила раньше: «Смешать с вином. Одной капли достаточно. Не больше — убьёшь». Гермиона смотрела на порошок и думала. Она не знала, любит ли Драко. Не знала, есть ли в нём хоть капля того, что можно усилить. Не знала, хочет ли она запереть его в клетку или отпустить. Но она знала одно: она устала от серости. Устала от пустоты. Устала от жизни, в которой нет ничего, кроме работы и одиночества. Она закрутила пробку и убрала склянку обратно. Не сегодня. Но скоро. Очень скоро.