Дитя любовного зелья.

Новолуние наступило через три дня после того поцелуя в «Дырявом котле». Три дня, которые Гермиона провела как на иголках. Она почти не спала, почти не ела, работала на автомате, а в голове крутилось одно и то же: последняя доза, ритуал, его кровь, её кровь, навсегда. Навсегда. Слово звучало пугающе и сладко одновременно. Она представляла, как Драко смотрит на неё — уже не с той настороженной симпатией, которую создало зелье, а с чем-то большим. С чем-то, что невозможно будет отменить. И каждый раз, когда она представляла это, внутри поднималась волна торжества пополам с ужасом. Она знала, что делает. Знала, что это неправильно. Знала, что если бы кто-то узнал — Гарри, Джинни, любой из её коллег — они бы смотрели на неё с отвращением. Она сама смотрела бы на себя с отвращением, если бы видела со стороны. Но она была внутри. Внутри этой пустоты, внутри этой боли, внутри этой бесконечной серости, из которой зелье казалось единственным выходом. И чем ближе становился финал, тем меньше она сомневалась. В день новолуния она позвонила на работу, сказалась больной. Секретарь участливо поинтересовалась, не нужно ли чего, Гермиона ответила, что нужно только отлежаться. Потом достала из тайника последний флакон. Жидкость в нём была почти прозрачной, с едва заметным алым отливом. Она смотрела на неё на свет, и в какой-то момент показалось, что зелье пульсирует, как живое. Наверное, так и было — кровь, волос, роса, слёзы. Всё это теперь жило своей жизнью, ожидая последнего аккорда. Оставалось только одно — её кровь. Гермиона взяла ритуальный нож — маленький, серебряный, купленный в той же лавке у старухи. Клинок был острым, холодным, почти невесомым. Она смотрела на него и думала: «Это точка невозврата. После этого пути назад не будет». Она сделала надрез на левом запястье — неглубокий, ровно настолько, чтобы выступила кровь. Боль была резкой, но короткой. Гермиона собрала несколько капель в маленькую стеклянную пробирку, затем заживила порез бытовым заклинанием. Кровь смешалась с зельем, и жидкость в флаконе вспыхнула ярко-алым, а потом снова стала прозрачной. Готово. Она убрала флакон в карман и начала ждать. Драко нашёл её сам. Это было частью плана — после пяти доз зелья он уже не мог не искать её. Подсознание тянулось к источнику странного, необъяснимого счастья, которое он испытывал рядом с ней. Он не понимал, что это зелье, — думал, что влюбился. В конце концов, так и задумывалось. Он позвонил в каминную сеть в восьмом часу вечера. Гермиона услышала шум из гостиной, вышла и увидела его лицо в зелёных языках пламени. — Можно прийти? — спросил он. Голос был хриплым, глаза блестели. — Конечно, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он появился из камина через минуту — в чёрном пальто, с влажными от снега волосами. За окном мела метель, и на его плечах блестели тающие хлопья. — Ты как? — спросил он, оглядываясь. — Сказали, ты заболела. — Пустяки. Просто голова болела. — А сейчас? — Сейчас лучше. Он подошёл ближе. Смотрел на неё так, будто боялся, что она исчезнет. Зелье сделало своё дело — он был зависим. Физически, эмоционально, на всех уровнях. — Я не мог не прийти, — сказал он. — Думал о тебе весь день. Это ненормально, да? — Почему ненормально? — спросила она, беря его за руку. — Потому что у меня жена. Потому что я должен быть с ней, а я здесь. — Но ты здесь. — Да. — Он выдохнул. — Я здесь. Она провела его на кухню, усадила за стол. Достала бутылку вина — красного, терпкого, того самого, которое он любил. Она узнала это из разговоров, из наблюдений. Она знала о нём всё, что нужно, чтобы завершить план. — Выпей, — сказала она, наливая бокал. — Расслабься. Он взял бокал, сделал глоток. Гермиона следила за его горлом, за тем, как движется кадык, как он проглатывает вино. В её бокале зелья не было — она пила обычное вино, не желая мутнить собственное сознание. Они сидели на кухне, пили, разговаривали ни о чём. Драко был расслаблен, почти беззащитен — говорил о работе, о поместье, о матери, которая никак не могла смириться с тем, что он женился не по её выбору. Гермиона слушала, кивала, улыбалась, а внутри считала минуты. Зелью нужно было время, чтобы впитаться. Старуха говорила: «Час. Ровно час. Потом оно начнёт действовать на физическом уровне. Желание, влечение, потребность. А если ты добавишь свою кровь — навсегда». Час прошёл незаметно. Драко допил второй бокал, поставил на стол и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Гермиона, — сказал он. — Что ты со мной делаешь? — В смысле? — Я не могу без тебя. Это не просто «нравится». Это... это как наркотик. Я думаю о тебе, когда сплю, когда ем, когда разговариваю с Асторией. Я сравниваю её с тобой. Всё время. — И что ты чувствуешь? — Я чувствую, что схожу с ума. Он встал из-за стола, подошёл к ней. Встал так близко, что она чувствовала его дыхание — тёплое, с запахом вина. — Я хочу тебя, — сказал он. — Я хочу тебя так, что это физически больно. Это... это ненормально, да? — Может, это просто любовь, — тихо ответила она. — Любовь? — Он усмехнулся, но в глазах не было насмешки — только растерянность. — Я не знаю, что такое любовь. Мои родители... у них был договор. Астория... это был правильный выбор. А ты... ты вообще не вписываешься ни в какие рамки. Ты грязнокровка, которую я должен ненавидеть. Но я не могу. — И не надо. — Я не могу, — повторил он. — И это пугает. Она поднялась, оказалась с ним лицом к лицу. Их разделяли сантиметры. — Не бойся, — прошептала она. — Просто позволь себе чувствовать. Он смотрел на неё, и в его глазах боролись два человека — тот, кем его воспитали, и тот, кем он становился. Борьба длилась секунду, не больше. А потом он поцеловал её. Это было не так, как в баре. Тот поцелуй был лёгким, почти невинным. Этот — жёстким, требовательным, голодным. Он вжал её в столешницу, одной рукой сжал затылок, второй вцепился в бедро. Гермиона задохнулась от напора, но ответила с той же силой — вцепилась в его плечи, притянула ближе, раскрылась под его языком. Он пах снегом, вином и ещё чем-то тёплым, мужским, от чего у неё кружилась голова. Или это зелье действовало на неё? Она не знала. И не хотела знать. — Где спальня? — прорычал он, отрываясь от её губ. — Там. Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила. Гермиона обхватила его шею, прижалась лицом к его шее, чувствуя, как бьётся пульс под губами. Учащённо, бешено. В спальне он поставил её на пол и замер. Смотрел на неё так, будто видел впервые. — Ты уверена? — спросил он. — А ты? — Я хочу тебя больше всего на свете. — Этого достаточно. Он стянул с неё свитер — резко, нетерпеливо, чуть не порвав. Гермиона помогла ему, подняв руки. Следом полетела футболка, потом лифчик. Она стояла перед ним полуголая, и в его глазах было такое жадное, дикое желание, что у неё подкосились колени. — Ты красивая, — сказал он хрипло. — Чёрт, Грейнджер, ты всегда была красивой, а я был слишком туп, чтобы заметить. Он опустился перед ней на колени, обхватил её талию, прижался губами к животу. Поцелуи — горячие, влажные — спускались ниже, к краю джинсов. Гермиона запустила пальцы в его волосы, светлые, мягкие, пахнущие снегом. — Драко, — выдохнула она. Он расстегнул пуговицу, потянул молнию. Джинсы упали на пол. Остались только тонкие трусики, которые он смотрел так, будто они были последним препятствием на пути к чему-то священному. — Можно? — спросил он, касаясь пальцами резинки. — Пожалуйста. Он стянул их медленно, будто наслаждаясь каждым сантиметром открывающейся кожи. Гермиона стояла перед ним полностью обнажённая, и впервые за долгое время ей не было стыдно. Не было страшно. Не было ничего, кроме желания. Он поднялся, взял её за руку и повёл к кровати. Кровать была широкой, с тёмным покрывалом, которое она купила, когда переехала в эту квартиру. Тогда она думала, что будет спать одна. Теперь Драко лежал на ней, глядя на неё снизу вверх, и ждал. Гермиона нависла над ним, расстёгивая пуговицы его рубашки. Пальцы дрожали, и она злилась на себя за эту дрожь. Но он не торопил — просто лежал, смотрел, дышал тяжело и часто. Рубашка упала на пол. Под ней оказалась бледная, почти белая кожа, редкие светлые волосы на груди, дорожка вниз, уходящая за пояс брюк. Гермиона провела ладонями по его груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами. — Ты дрожишь, — заметил он. — Холодно. — Врёшь. — Да. Вру. Он перехватил её за запястья и перевернул, оказавшись сверху. Теперь он нависал над ней, и в его глазах плясали чёртики. — Я тоже дрожу, — сказал он. — Впервые в жизни. — От чего? — От того, что могу испортить. Что сделаю не так. Что ты передумаешь. — Не передумаю. — Хорошо. Он поцеловал её в шею — медленно, тягуче, проводя языком от уха до ключицы. Гермиона выгнулась, пальцы вцепились в простыни. Губы спускались ниже, к груди, и когда он взял сосок в рот, она вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Ласка была умелой, почти жестокой — язык, зубы, губы, смена давления, ритма. Он делал это так, будто знал её тело всю жизнь. — Драко... — М-м-м? — Не останавливайся. Он усмехнулся ей в грудь и продолжил. Вторая рука скользнула вниз, между её бёдер. Пальцы — длинные, прохладные — нашли влажное, горячее, и Гермиона закусила губу, чтобы не закричать. — Какая ты мокрая, — прошептал он. — Это всё для меня? — Да. Только для тебя. Он вошёл в неё одним пальцем, медленно, пробуя на ощупь. Гермиона выгнулась дугой, бедра сами подались навстречу. Второй палец, третий — растягивал, готовил, заставлял её выгибаться и стонать, забыв, где они и кто они. — Смотри на меня, — приказал он. Она открыла глаза. Он смотрел сверху вниз, и в его взгляде было что-то первобытное, дикое. Желание пополам с властью. Или власть пополам с желанием. — Не закрывай, — сказал он. — Хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь. Он ускорил движение пальцев, добавил давление большим пальцем на клитор, и мир вокруг перестал существовать. Гермиона кончала долго, судорожно, выгибаясь на постели и вцепившись в его плечи. Он не отводил взгляда ни на секунду. Когда спазмы утихли, он вытер пальцы о простыню и усмехнулся. — Это был только разогрев. Он стянул брюки, и Гермиона увидела его — возбуждённого, готового, нетерпеливого. Он был красив. Не той холодной красотой, которая пугала в школе, а живой, настоящей, с горящими глазами и тяжелым дыханием. — Ты хочешь этого? — спросил он. — По-настоящему? — Да, — выдохнула она. — Да, чёрт возьми. Он вошёл в неё резко, одним толчком, и она вскрикнула — от полноты, от резкости, от того, как идеально он заполнил её. Драко замер, давая привыкнуть, но его руки дрожали, мышцы спины напряглись. — Чёрт, — прошептал он. — Ты такая тугая. — Не останавливайся. Он начал двигаться. Медленно сначала, глубоко, чувствуя каждое движение. Гермиона обхватила его ногами, притянула ближе, и он ускорился. Ритм нарастал — быстрее, жёстче, глубже. Кровать скрипела, голова стучала о подголовник, но она не чувствовала ничего, кроме него — его рук, его губ, его тела, вжимающего её в матрас. Он целовал её грудь, шею, плечи, оставлял следы, которые завтра будут гореть. Она царапала его спину, впивалась ногтями, оставляя красные полосы. — Грейнджер, — прорычал он. — Ты сводишь меня с ума. — Взаимно. Он перевернул её на живот, приподнял бедра и вошёл сзади. Позиция была глубже, острее, и Гермиона закричала, уткнувшись лицом в подушку. Он держал её за талию, вбиваясь снова и снова, и каждое движение отзывалось в ней взрывом. — Ещё, — прохрипела она. — Ещё. Он взял её за волосы, оттянул голову назад, заставляя выгнуться. Второй рукой обхватил грудь, сжимая почти до боли. В зеркале напротив она видела их — его бледное тело, свои каштановые волосы, их сплетённые фигуры. И это было неправильно, и это было прекрасно, и это было то, чего она хотела больше всего на свете. — Посмотри на нас, — сказал он. — Посмотри, что ты со мной делаешь. Она смотрела. Видела, как он входит в неё, как напряжены его мышцы, как горят глаза. Видела себя — растрёпанную, раскрасневшуюся, не похожую на ту Гермиону, которая сидела в кабинете и писала отчёты. — Кончай со мной, — прошептал он. Она кончила первой — волной, которая накрыла с головой, заставила тело выгнуться, пальцы вцепиться в подушку. Он кончил следом, вжавшись в неё так глубоко, как только возможно, и замер, тяжело дыша. Они лежали так несколько минут — он на ней, она под ним, оба мокрые, обессиленные, живые. Потом он скатился на бок и притянул её к себе. Они лежали в темноте, переплетённые, и дышали в унисон. Гермиона чувствовала, как его сердце бьётся у её спины, как рука лежит на её животе, как дыхание щекочет волосы. — Гермиона, — сказал он тихо. — М? — Я развожусь с Асторией. Она замерла. — Что? — Я развожусь, — повторил он. — Уже подал документы. Сегодня утром. Она перевернулась, посмотрела ему в лицо. В темноте глаза казались чёрными. — Почему? — спросила она, хотя знала ответ. — Потому что я не могу быть с ней, когда думаю только о тебе. Потому что каждое утро я просыпаюсь и хочу, чтобы ты была рядом. Потому что... — Он замолчал, провёл пальцами по её щеке. — Потому что я люблю тебя. Сердце пропустило удар. — Ты любишь меня? — Я не знаю, что это, — честно ответил он. — Но это сильнее меня. Я никогда никого так не хотел. Ни к кому так не тянулся. Если это не любовь, то я не знаю, что тогда. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри смешиваются триумф и ужас. Она добилась своего. Он сказал то, что она хотела услышать. Он разводится с женой. Он готов быть с ней. Но почему тогда в груди так больно? — Астория знает? — спросила она. — Знает. Мы поговорили вчера. Она... она поняла. Сказала, что чувствовала, что я отдаляюсь. Что я стал другим. — Как она отреагировала? — Спокойно. Она всегда была спокойной. Сказала, что не будет препятствовать, что хочет, чтобы я был счастлив. Гермиона закрыла глаза. Астория Гринграсс. Милая, тихая, добрая. Которая не заслужила того, чтобы её муж ушёл к другой женщине. Которая даже не знает, что её муж — под действием зелья. — Тебе жаль её? — спросил Драко. — Да, — честно ответила Гермиона. — Мне жаль. — Мне тоже. Но я не могу жить во лжи. Он поцеловал её в лоб, притянул ближе. — Завтра я приду к тебе с вещами. Можно? — Можно. Он заснул через пять минут, уткнувшись носом в её волосы. А Гермиона лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Она добилась того, чего хотела. Драко Малфой, её школьный враг, муж другой женщины, теперь принадлежал ей. Он сказал, что любит. Он разводится. Он переедет к ней. И всё это — благодаря зелью. Гермиона смотрела на его спящее лицо — спокойное, красивое, беззащитное. И чувствовала, как внутри разрастается что-то, что не имело названия. Не радость. Не удовлетворение. Что-то тёмное, липкое, что-то, что заставляло её сжимать кулаки и кусать губы. Она вспомнила слова старухи: «Зелье даст тебе власть. Власть над человеком. Он станет твоей вещью». Теперь она понимала, что это значит. Он станет её вещью. Он будет любить её, потому что зелье заставит. Он будет хотеть её, потому что не может иначе. Он будет счастлив, потому что она решила, что он будет счастлив. А она? Будет ли она счастлива? Гермиона смотрела на его спящее лицо и не знала ответа. Утром он ушёл рано, поцеловав её на прощание долгим, сладким поцелуем. Обещал вернуться к вечеру с вещами. Она кивнула, улыбнулась, помахала рукой. А когда дверь закрылась, села на пол в прихожей и заплакала. Слёзы текли сами, без спроса. Не от счастья, не от раскаяния — просто от усталости. От того, что всё наконец случилось. От того, что пути назад больше нет. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и думала о том, что сделала. О том, что теперь Драко будет любить её. По-настоящему. Искренне. Страстно. Но это будет не его любовь. Это будет любовь, которую она создала. Сконструировала. Вырастила в пробирке. Как эксперимент. Она вспомнила его лицо, когда он говорил «я люблю тебя». Вспомнила его руки, его губы, его тело, вжимавшее её в постель. Всё это было настоящим для него. Он верил. Он чувствовал. Он страдал. И это было самое страшное. Потому что если бы он был холодным, если бы зелье не работало так хорошо, ей было бы легче. Она могла бы сказать себе: «Ну и что, это просто магия, он ничего не чувствует». Но он чувствовал. Он чувствовал так сильно, что развёлся с женой. Так сильно, что пришёл к ней посреди ночи. Так сильно, что смотрел на неё так, будто она была всем. И это была неправда. И это была её вина. Гермиона поднялась, вытерла слёзы и пошла в душ. Вода была горячей, почти обжигающей. Она стояла под струями, смотрела на своё тело — следы его пальцев на бёдрах, засосы на шее, царапины на спине. Всё это было настоящим. Всё это было тем, что она хотела. Так почему же она чувствовала себя так, будто съела что-то несвежее? Вечером он вернулся. С двумя чемоданами и небольшой коробкой, в которой, как он сказал, были личные вещи. Гермиона помогла ему разобрать вещи, освободила полку в шкафу, нашла место для его туалетных принадлежностей в ванной. Всё было как в нормальной жизни. Как у нормальных пар. Они ужинали, разговаривали, смотрели что-то по магловскому телевизору (он удивился, что у неё есть телевизор, и долго щёлкал каналы, как ребёнок). А потом легли в постель и снова любили друг друга. Это было не так, как в прошлый раз. Не жёстко, не голодно. Медленно, нежно, почти грустно. Он целовал её веки, губы, пальцы. Она гладила его спину, чувствуя под ладонями шрамы — старые, оставшиеся после войны. — Ты не жалеешь? — спросил он, когда они лежали в темноте. — О чём? — О нас. Гермиона повернулась к нему. — А ты? — Нет, — ответил он без колебаний. — Ни секунды. Он заснул, а она снова не спала. Смотрела на его лицо, освещённое луной, и думала о том, что будет дальше. Они будут жить вместе. Будут строить отношения. Будут любить друг друга. Он будет верным, заботливым, страстным. Она будет счастлива. Должна быть счастлива. Потому что ради этого всё и затевалось. Гермиона закрыла глаза и приказала себе спать. Завтра начнётся новая жизнь. Та, которую она выбрала. Та, которую она создала. И пусть она была построена на лжи — какая разница? Главное, что теперь она не одна. Через неделю Драко подписал все бумаги о разводе. Астория не устраивала скандалов, не требовала денег, не пыталась сохранить брак. Она просто взяла свои вещи и уехала к родителям. Гермиона видела её один раз — в Косом переулке. Астория шла с какой-то подругой, выглядела спокойной, даже улыбалась. Но в глазах была та тихая печаль, которая бывает у людей, потерявших что-то важное. Гермиона хотела подойти, извиниться, объяснить. Но что она могла сказать? «Извините, я опоила вашего мужа любовным зельем, и теперь он мой»? Она свернула в переулок и пошла домой. Дома её ждал Драко. Он готовил ужин (учился готовить по магловским рецептам и каждый раз что-то поджигал), слушал музыку и улыбался, когда она входила. — Привет, — сказал он. — Как прошёл день? — Нормально. — Устала? — Немного. Он подошёл, обнял, поцеловал в макушку. — Садись, я накормлю. Гермиона села за стол и смотрела, как он колдует над плитой. Светлые волосы падают на глаза, рубашка закатана до локтей, на лице — сосредоточенность, как на зельеварении. Она улыбнулась. Может, всё будет хорошо. Может, она сможет быть счастлива. Может, со временем она забудет, как всё началось. И будет просто жить. Любить. Быть любимой. А зелье... зелье останется в прошлом. Вместе со старухой, с лавкой, с рецептом. Она выбросит пустые флаконы, сотрёт записи, забудет, как это было. И никто никогда не узнает. Никто.