Дитя любовного зелья.

Комната Элли находилась на втором этаже коттеджа, под самой крышей. Драко когда-то хотел сделать там спальню для гостей, но Гермиона настояла, что у дочери должно быть своё пространство — достаточно большое, чтобы не чувствовать себя запертой, и достаточно уединённое, чтобы можно было спрятаться от всего мира. Элли любила свою комнату. Любила покатую стену с окном, выходящим в сад, любила старый дубовый паркет, который скрипел в одном месте, если наступить с определённой силой, любила запах книг — их было много, они заполняли стеллажи, лежали стопками на подоконнике, громоздились на письменном столе. История, её главная страсть, занимала три полки. Она знала каждую книгу в лицо, могла закрыть глаза и перечислить все названия в том порядке, в каком они стояли. Сегодня она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и читала «Историю Тёмных веков» Батильды Бэгшот. Читала не в первый раз — книга была старой, с пожелтевшими страницами и пометками, которые Гермиона делала когда-то, ещё в школе. Элли любила эти пометки. Ей казалось, что через них она прикасается к той, другой Гермионе — той, что была до войны, до Министерства, до всего. В дверь постучали. Три коротких удара — её код с Гарри. — Открыто, — сказала она, не поднимая головы. Гарри вошёл, прикрыл за собой дверь. На нём была та же куртка, что и всегда, — потёртая, с дыркой на локте, которую Джинни обещала зашить уже три года. Волосы торчали в разные стороны, очки сидели криво. Он выглядел уставшим — последние месяцы в аврорате были тяжёлыми, какая-то банда тёмных магов орудовала на севере, и Гарри мотался туда каждую неделю. — Привет, — сказал он, плюхаясь на кровать. — Твоя мать внизу рвёт и мечет. — Что на этот раз? — Элли отложила книгу, но с подоконника не слезла. — Говорит, ты нагрубила учителю по трансфигурации. — Я не грубила. Я сказала, что его метод преподавания устарел на пятьдесят лет. Это факт, а не грубость. Гарри усмехнулся. — Ты вся в неё. Она в твоём возрасте говорила то же самое. Флитвик тогда обижался. — И что? Она была неправа? — Нет. Но иногда важно не то, что ты говоришь, а как. — Дипломатия? — Дипломатия. Элли вздохнула, провела рукой по волосам — каштановым, с рыжими прядями, которые достались неизвестно от кого. У Гермионы волосы были тёмные, у Драко — светлые. Элли была их странной смесью: непослушная грива, как у матери, но цвет — ближе к отцовскому, с медным отливом. — Она опять позвонила директору? — спросила она. — Нет. Но собиралась. — Классно. Теперь вся школа будет знать, что Грейнджер-Малфой опять влезла не в своё дело. Гарри посмотрел на неё поверх очков. — А ты не влезала? — Я сказала правду. Если учитель не может этого принять — это его проблема. — Упрямая. — Это семейное. Он засмеялся, и она засмеялась вместе с ним. С Гарри всегда было легко. Он не давил, не читал нотации, не пытался быть «взрослым», который знает всё лучше. Он просто был рядом. Иногда ей казалось, что он понимает её лучше, чем собственные родители. — Как там твоя банда? — спросила она, меняя тему. — Поймали уже кого-нибудь? — Почти. Один ушёл, но мы его достанем. — Ты всегда так говоришь. — Потому что всегда достаю. — Он потянулся, хрустнул шеей. — Слушай, я принёс кое-что. Твоя мать сказала, ты интересуешься битвой за Хогвартс. Элли оживилась. — Да. У нас по истории магии задали реферат. Профессор Биннс, как всегда, рассказал только то, что написано в учебнике, а я хочу... — Я знаю, чего ты хочешь, — перебил он. — Правды. Не той, что в учебниках. Он полез во внутренний карман куртки и достал старую фотографию. На ней были они — Гарри, Гермиона, Рон, Невилл, Луна, Джинни. Стояли в Большом зале после битвы, грязные, уставшие, но живые. Элли видела эту фотографию раньше — она висела в гостиной, в рамке, которую Гермиона купила в магловском магазине. Но сейчас Гарри держал её в руках, и от этого она казалась другой — не картинкой из прошлого, а чем-то живым, настоящим. — Я был там, — сказал он. — Всё это — не история. Это моя жизнь. И если ты хочешь знать, как это было на самом деле, спроси меня. Не книжки. — Расскажешь? — Элли спрыгнула с подоконника, села на кровать рядом с ним. — Расскажу. Но сначала пообещай, что не будешь перебивать. И не будешь рассказывать матери, что я тебе всё это говорил. — Почему? — Потому что она не любит, когда я вспоминаю. — Она вообще не любит, когда вспоминают о войне. — Вот именно. Элли кивнула, хотя не совсем понимала, почему Гермиона так старательно избегает разговоров о прошлом. В их доме война была табу — ни фотографий на стенах, ни старых газет, ни воспоминаний. Только книга Гермионы «Битва за Хогвартс: хроники последней войны», которую она написала через пять лет после Победы, стояла на полке в кабинете — и туда Элли не разрешали заходить без спроса. — Начинай, — сказала она. Гарри рассказывал долго. О том, как они искали крестражи, как жили в палатке, как Рон ушёл и вернулся. О битве, о Фредди, о Снейпе, о том, как он шёл в Запретный лес, зная, что идёт на смерть. — Ты правда думал, что умрёшь? — спросила Элли. — Я был уверен, — ответил Гарри. — Дамблдор сказал, что я должен умереть. И я пошёл. — Страшно было? — Очень. Но было страшнее, что я не успею. Что Волдеморт убьёт всех, пока я иду. Элли слушала, затаив дыхание. Она знала эту историю из книг, но сейчас, когда Гарри сидел рядом и говорил тихим, спокойным голосом, она понимала, что всё это было не героической легендой, а просто — жизнью. Страшной, грязной, настоящей. — А мама? — спросила она. — Как она там была? — Твоя мать... — Гарри замолчал, подбирая слова. — Она была сильной. Сильнее всех нас. Она держалась, когда мы разваливались. Она помнила то, что мы забывали. Она верила, что мы победим, даже когда верить было не во что. — Она была героиней. — Она была девчонкой, которой пришлось стать героиней. Как и все мы. Элли смотрела на него, и в голове крутилось что-то, что она не могла сформулировать. — А ты? — спросила она. — Ты был героем? — Я был мальчиком, который хотел, чтобы это всё закончилось. — Он вздохнул. — Знаешь, что самое сложное в войне? Не то, что ты видишь смерть. А то, что после войны ты должен жить дальше. Как ни в чём не бывало. Ходить на работу, растить детей, спорить о политике. А внутри — пустота. — У тебя пустота? — Не сейчас. — Он улыбнулся. — Когда родились твои братья, когда я женился на Джинни, пустота ушла. Но иногда она возвращается. Особенно когда я прихожу сюда и вижу, как ты выросла. — Я напоминаю тебе о войне? — Ты напоминаешь мне, что я не зря прошёл через всё это. Элли почувствовала, как к горлу подступает комок. Она не любила показывать слабость — это было семейным. Гермиона никогда не плакала при ней, Драко никогда не жаловался. Но сейчас, глядя на Гарри, она поняла, что иногда слабость — это не стыдно. — Расскажи ещё, — попросила она. — Про маму. Как она стала встречаться с папой. Гарри напрягся. Она заметила это сразу — как изменилось его лицо, как он отвёл глаза. — Это не моя история, — сказал он. — Но ты знаешь. — Знаю. — Расскажи. — Элли... — Крёстный, пожалуйста. — Она взяла его за руку. — Я хочу знать. Вся эта история — про войну, про битвы, про героев — она про вас. А про маму и папу я ничего не знаю. Только то, что они встретились после развода мамы с дядей Роном. Но как? Почему? Они же ненавидели друг друга. Гарри смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Боль? Страх? Сожаление? — Твоя мать... — начал он и замолчал. Потом снова: — Твоя мать очень хотела быть счастливой. После войны, после Рона, она была... потеряна. И когда появился Драко, она... — Что? — Она сделала выбор. — Какой выбор? Гарри молчал долго. Так долго, что Элли уже думала, он не ответит. Потом он выдохнул, провёл рукой по лицу. — Твоя мать напоила твоего отца любовным зельем. Слова повисли в воздухе. Элли смотрела на него и не понимала. Любовное зелье? Её мать, Гермиона Грейнджер, которая всегда говорила о свободе воли, о праве выбора, о том, что нельзя навязывать свою волю другим? Любовное зелье? — Что? — переспросила она. Голос прозвучал чужим, каким-то детским. — Твоя мать использовала любовное зелье, чтобы быть с твоим отцом, — повторил Гарри. — Она нашла рецепт, собрала ингредиенты, подмешивала ему в вино. Несколько месяцев. Пока он не влюбился. — Этого не может быть, — сказала Элли. — Ты врёшь. — Я не вру. Я был там. Я знал. — Знал? — Она вскочила. — Ты знал и ничего не сделал? — Что я мог сделать? — Гарри поднял на неё глаза. — Сказать ему? Чтобы он ушёл? Чтобы ты не родилась? Элли отшатнулась. Слова били, как пощёчины. — Я... я ошибка? — Нет. — Гарри встал, подошёл к ней. — Ты не ошибка. Ты — то, что получилось. Но то, как это началось... это было неправильно. И твоя мать знала это. Она знала всю жизнь. — А отец? — Элли чувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Он знает? — Нет. И не должен узнать. Никогда. — Почему? — Потому что это разрушит его. Разрушит вашу семью. Разрушит всё. Она смотрела на него, и внутри всё кипело. Гнев, боль, предательство. Её мать, которую она считала идеалом, оказалась... кем? Преступницей? Насильницей? А отец, который любил её, — он вообще любил? Или это было зелье? — Сколько это продолжалось? — спросила она. — Несколько месяцев. — А потом? — Потом... — Гарри замолчал. — Потом ты родилась. И зелье больше не нужно было. Драко полюбил её сам. Или привык. Я не знаю. Но он остался. — Он остался, потому что не знал правды. — Да. — А если бы узнал? Гарри не ответил. Это молчание было красноречивее любых слов. Элли села на кровать, обхватила колени руками. Голова шла кругом. Всё, что она знала о своей семье, о любви родителей, о том, как они встретились, — всё это было ложью. — Зачем ты мне сказал? — спросила она. — Ты спросила. — Я спрашивала про войну, а не про... — Ты спросила про твоего отца. И я не могу врать тебе. Не могу. — А матери можешь? Вы же друзья. Вы прошли через всё. И ты всё это время молчал? — Я молчал, потому что она моя подруга. Потому что я люблю её. Потому что я видел, как она мучилась. — Она мучилась? — Элли усмехнулась — горько, не по-детски. — Она сделала это. Она выбрала это. Она строила нашу семью на лжи. — Да. — Гарри сел рядом. — Но она также растила тебя. Она любила тебя. Она была хорошей матерью. — Хорошая мать не делает того, что сделала она. — Может быть. Но люди ошибаются. Даже хорошие люди. Элли молчала. Она не знала, что сказать. Не знала, что чувствовать. Внутри была пустота, в которой эхом отдавались слова Гарри. — Ты никому не расскажешь, — сказал он. Это был не вопрос. — Почему? — Потому что это не твоя тайна. Потому что если узнает твой отец, всё рухнет. Потому что иногда правда — это не то, что нужно. — Ты веришь в это? — Я хочу верить. — Это не ответ. — Другого у меня нет. Они сидели рядом, глядя в одну точку. За окном темнело, в саду кричали птицы. Обычный вечер в обычном доме. Но для Элли мир только что перевернулся. — Что мне делать? — спросила она. — Ничего, — ответил Гарри. — Жить дальше. Делать вид, что ничего не случилось. Это трудно. Но это единственный способ сохранить семью. — А если я не смогу? — Сможешь. Ты сильная. Как твоя мать. — Я не хочу быть как она. Гарри посмотрел на неё долгим взглядом. Потом обнял — крепко, по-отцовски. — Ты уже не такая, — сказал он. — Ты лучше. Ты знаешь правду. И это делает тебя сильнее. Гарри ушёл через час. Они ещё долго сидели молча, потом он сказал, что ему пора — Джинни ждёт, дети уже легли спать. У двери он обернулся. — Элли. — Да? — Это останется между нами. Хорошо? — Хорошо. Он кивнул и вышел. Хлопнула входная дверь, заурчал камин — Гарри аппарировал. Элли осталась одна. Сидела на кровати, смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри нарастает что-то, чему нет названия. Не гнев. Не боль. Просто осознание того, что её жизнь — это ошибка. Что её отец любит мать, потому что его заставили. Что её мать — не героиня, а преступница. Что всё, во что она верила, — ложь. Она встала, подошла к окну. Внизу, в гостиной, горел свет. Гермиона сидела за столом, разбирала какие-то бумаги. Драко, наверное, был в кабинете — она слышала его шаги этажом ниже. Обычный вечер. Мама работает, папа читает. Скоро они пойдут на кухню, будут пить чай, обсуждать прошедший день. Гермиона скажет, что Элли опять нагрубила учителю. Драко скажет, что это потому, что учитель дурак. Гермиона закатит глаза, но улыбнётся. Элли смотрела на этот свет, на эту обычную семейную сцену, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Она подошла к комоду. Открыла ящик, где хранила самые важные вещи — дневник, старые фотографии, письма от бабушки Нарциссы. И там, на самом дне, под стопкой писем, лежал он. Маховик времени. Она украла его у Гарри два года назад. Тогда ей просто было любопытно — как это работает, как выглядит, можно ли его использовать. Гарри хранил его в сейфе в кабинете, вместе с другими артефактами Министерства. Элли была у него в гостях, увидела открытый сейф (Гарри всегда был неряшливым), и что-то щёлкнуло. Она не планировала красть. Просто... взяла. Посмотреть. А потом не вернула. Гарри не заметил. Или заметил, но не сказал — с ним всегда было сложно понять. Теперь она смотрела на тонкую золотую цепочку с маленьким песочными часами и думала. Можно вернуться. Исправить. Помешать матери сделать то, что она сделала. Тогда отец не будет жить во лжи. Тогда семья... а будет ли семья? Если она помешает матери, она не родится. Это парадокс. Но может, так будет правильно. Может, лучше не родиться, чем быть рождённой из лжи. Она взяла маховик в руки. Металл был холодным, тяжёлым. Песчинки внутри переливались золотом. — Что ты делаешь? — спросила она себя. — Ты серьёзно? Серьёзно. Она была абсолютно серьёзна. Элли надела цепочку на шею. Подошла к зеркалу. На неё смотрела девочка с каштаново-рыжими волосами и серо-карими глазами. Девочка, которой не должно было существовать. — Да простит меня крёстный, — сказала она вслух. — За то, что спиздила у тебя маховик. Она прокрутила песочные часы. Мир вокруг завертелся, закружился, размазываясь в цвета и звуки. Элли зажмурилась, чувствуя, как её выворачивает наизнанку, как время просачивается сквозь кожу, как прошлое тянет её к себе. Она упала на траву. Больно, плечом. Вокруг было темно, пахло сыростью и чем-то знакомым — травой, деревьями, магией. Хогвартс. Она узнала этот запах сразу — он был с ней с одиннадцати лет, когда она впервые переступила порог школы. Элли поднялась, отряхнулась. Маховик всё ещё висел на шее, но песчинки застыли — время замерло. Значит, она на месте. В нужном времени. — Кто вы? — раздался голос сзади. Молодой, уверенный, с лёгкой насмешкой. Элли обернулась. Перед ней стоял парень. Высокий, темноволосый, в школьной мантии с зелёной отделкой. Слизерин. Лицо красивое, но какое-то... холодное. И глаза — тёмные, глубокие, смотрели так, будто видели её насквозь. — Я... — Она запнулась. — Я ученица. Заблудилась. — В Хогвартсе? — Он поднял бровь. — В такое время? После отбоя? — Я... да. Я искала библиотеку и... — Библиотека закрывается в девять. Сейчас полночь. Он шагнул ближе, и Элли инстинктивно отступила. Что-то в этом парне было не так. Что-то, что заставляло её внутренний голос кричать: «Опасно». — Какая у вас фамилия? — спросил он. — Грейнджер, — ответила она, не подумав. — Грейнджер? — Он нахмурился. — Я не знаю такой семьи. — Я... не из Британии. Я из... — Откуда? — Из Австралии. Мои родители переехали. Я учусь здесь по обмену. Он смотрел на неё долго, пристально. Потом улыбнулся — холодно, оценивающе. — Хорошо. Пойдёмте, мисс Грейнджер. Отведу вас к директору. Дамблдор будет рад познакомиться с австралийской обменной ученицей, которая бродит по школе после отбоя. Он протянул руку. Элли не взяла. — А вы кто? — спросила она. — Реддл, — ответил он. — Том Реддл. Староста. Элли похолодела. Том Реддл. Волдеморт. Она знала это имя из книг, из рассказов Гарри, из истории магии. Том Реддл, который станет самым страшным тёмным лордом века. Том Реддл, который сейчас стоял перед ней, живой, молодой, красивый, и смотрел так, будто она была интересным экземпляром для коллекции. — Что такое? — спросил он, заметив её заминку. — Вы знаете мою фамилию? — Нет, — быстро сказала она. — Просто... вы сказали, что вы староста. Я думала, старосты спят. — Старосты следят за порядком. — Он усмехнулся. — Идёмте, мисс Грейнджер. Дамблдор ждать не любит. Элли пошла за ним. В голове стучала одна мысль: 1944 год. Она попала в 1944 год. Не в 2003, не к матери, а в прошлое, которое станет её будущим кошмаром. Она смотрела на спину Тома Реддла — прямая, уверенная, идущая вперёд, будто он знает, куда и зачем. И внутри у неё всё сжималось. Она хотела исправить прошлое. А вместо этого оказалась в сердце тьмы.