Дитя любовного зелья.

Первая неделя в Хогвартсе 1944 года превратилась для Элли в череду серых, однообразных дней, которые она запоминала не по событиям, а по ощущениям. Утром — подъём, холодная вода из кувшина, мантия, которую она научилась гладить заклинанием, чтобы выглядеть прилично. Потом Большой зал, где за слизеринским столом всегда было тише, чем за остальными, — чистокровные семьи воспитывали в детях привычку не шуметь за едой. Потом уроки. Потом библиотека. Потом снова спальня. Она училась на пятёрки — не потому, что была гением, а потому, что программу пятого курса она знала почти наизусть. В её время эти темы проходили на четвёртом, и если бы не постоянная необходимость следить за языком и не выдать себя, учёба была бы совсем лёгкой. Сложнее было другое — скрывать, что она знает больше, чем должна. Нельзя было отвечать слишком быстро, нельзя было тянуть руку на каждый вопрос, нельзя было показывать, что трансфигурация на пятом курсе кажется ей детской забавой. Она старалась. Держалась в середине. Не высовывалась. Но иногда, когда профессор Дамблдор на защите от тёмных искусств спрашивал что-то про оборонные заклинания, она чувствовала на себе его взгляд — внимательный, чуть прищуренный, будто он видел сквозь её маску. Он знал. Конечно, знал. Но не выдавал. Самым сложным было не учёба. Самым сложным был Том. Он учился на седьмом курсе, и их пути пересекались реже, чем ей хотелось. Общий расписание почти не давало им поводов встречаться — только редкие перемены в коридорах, да иногда обеды в Большом зале, когда он садился на противоположном конце стола и разговаривал с Абраксасом Малфоем или другими слизеринцами, которых она начинала узнавать по именам. Малфой. Элли смотрела на молодого Абраксаса — элегантного, светловолосого, с той самой холодной красотой, которая станет фамильной чертой Малфоев на поколения вперёд — и думала о своём отце. Драко был похож на деда. Та же осанка, тот же разрез глаз, та же привычка смотреть на собеседника чуть свысока. Абраксас был старше её всего на пару лет, но выглядел взрослее — может, потому, что война ещё не успела его потрепать, а может, потому, что в 1944 году пятнадцатилетние были другими. Она старалась не попадаться ему на глаза. Дамблдор предупредил: никаких контактов с Малфоями. Слишком рискованно. Если Абраксас заподозрит, что эта странная австралийская переводчица как-то связана с его будущими потомками, вопросы будут такими, на которые у неё нет ответов. Поэтому она молча кивала, если он проходил мимо, и делала вид, что читает книгу, если он садился рядом. Но с Томом она не могла делать вид. Не могла не искать его взглядом в толпе. Не могла не чувствовать, как внутри всё сжимается, когда он появляется в дверях Большого зала — всегда чуть позже остальных, будто подчёркивая свою отдельность. Не могла не замечать, как другие студенты — не только слизеринцы, но и когтевранцы, и даже некоторые гриффиндорцы — провожают его взглядами. В нём было что-то, что притягивало внимание. Не только красота — хотя она была. Не только харизма — хотя она была. Что-то более глубокое, почти гипнотическое. Она пыталась привлечь его внимание. Сама не понимая, зачем. Может, потому что он был единственным, кто знал её тайну? Нет, он не знал. Дамблдор знал. Но Дамблдор был учителем, далёким, недосягаемым, почти божественным в своей мудрости. А Том был... просто Томом. Студентом. Старостой. Красивым молодым человеком, который иногда смотрел на неё так, будто видел сквозь стены. Она пробовала разное. Садилась в библиотеке так, чтобы он проходил мимо. Задавала вопросы на зельеварении чуть громче, чем нужно. Оставляла книги на столах в гостиной Слизерина — не свои, школьные, а те, что принесла из будущего, старые, с пожелтевшими страницами, которые пахли временем. Она надеялась, что он заметит. Что спросит. Что подойдёт. Он замечал. Но не спрашивал. Только бросал быстрые взгляды — холодные, оценивающие, будто взвешивал её на невидимых весах. А потом отворачивался и продолжал разговор с Абраксасом или Уолденом Макнейром, или другими слизеринцами, которых она ещё не выучила. Она чувствовала себя глупо. Как маленькая девочка, которая тянется к тому, что нельзя. Разница в возрасте — всего два года, но в Хогвартсе два курса разделяли пропастью. Семикурсники не замечали пятикурсниц. У них были свои заботы — выпускные экзамены, распределение, взрослая жизнь, которая маячила на горизонте. А у неё — только эта странная, неправильная, опасная тяга к человеку, который через пятьдесят лет станет самым страшным тёмным лордом в истории. Она знала, что это глупо. Но ничего не могла с собой поделать. Ночь, которая всё изменила, выдалась тёплой. Сентябрь в Шотландии был прохладным, но этот вечер будто вернул лето — воздух стал мягким, влажным, пахло травой и озером. Элли сидела в гостиной Слизерина, делала вид, что читает учебник по истории магии, и чувствовала, как стены давят на неё. В подземельях всегда было душно, особенно когда за окном — вода, а над головой — тонны камня. Она встала, выскользнула в коридор. Часы показывали половину одиннадцатого — отбой был через час, но в Хогвартсе 1944 года за порядком следили строже, чем в её время. Если поймают — будут неприятности. Но ей было плевать. Она вышла через боковую дверь, которую нашла на третьем дне. Дверь вела к озеру — маленькая, неприметная, заросшая плющом. Элли отодвинула ветки, выскользнула наружу и вдохнула полной грудью. Озеро было тёмным, гладким, как стекло. На той стороне, у Запретного леса, горели огоньки — может, кентавры, может, просто светлячки. Небо было чистым, звёзды висели низко, будто их можно было достать рукой. Элли села на траву, обхватила колени руками и уставилась на воду. Здесь было хорошо. Спокойно. Не надо было играть роль австралийской переводницы, не надо было следить за каждым словом, не надо было прятать знания и чувства. Можно было просто сидеть и смотреть на звёзды, которые через семьдесят пять лет будут теми же самыми. Она не знала, сколько просидела так. Минут тридцать, может, час. Замок за спиной темнел, окна гасли одно за другим — студенты ложились спать. Элли знала, что пора возвращаться, но не могла заставить себя встать. Ей было хорошо здесь. Среди тишины и темноты. — Мисс Грейнджер. Голос раздался совсем рядом, и она подскочила, как ужаленная. Сердце ухнуло куда-то вниз, потом забилось где-то в горле. Том стоял в трёх шагах, засунув руки в карманы брюк. На нём не было мантии — только белая рубашка с закатанными рукавами и тёмные брюки. Без школьной формы он выглядел старше, опаснее, и от этого у неё перехватило дыхание. — Вы... вы что здесь делаете? — выдохнула она. — Слежу за порядком. — Он сделал шаг ближе. — А вы? Прогулка после отбоя? Это нарушение. — Я просто... не могла уснуть. — И решили прогуляться к озеру? — Да. Он смотрел на неё. В темноте его глаза казались чёрными, но она знала, что на самом деле они тёмно-карие, почти без зрачков. Красивые. Опасные. — Вы знаете, что за такие прогулки накладывают штрафные баллы? — спросил он. — Знаю. — И что вас могут исключить? — Не исключат. Дамблдор не позволит. Том усмехнулся — тихо, почти беззвучно. — Вы уверены в своей защите, мисс Грейнджер. — Я просто знаю, что я ему интересна. — Чем же? — Не знаю. — Она поднялась, отряхнула платье. — Может, тем, что я не такая, как все. Он подошёл ближе. Теперь их разделяло меньше метра. Элли чувствовала запах его одеколона — какой-то древесный, горьковатый, очень мужской. — Вы действительно не такая, — сказал он. — Я пытаюсь понять, чем. — А зачем вам это? — Мне интересно. — Я польщена. — Не стоит. — Он улыбнулся, и улыбка была странной — не холодной, как обычно, а почти тёплой. — Я интересуюсь многим. Но вы... вы выделяетесь. — Чем? — Тем, что вы слишком умны для своего возраста. Тем, что вы знаете вещи, которые не проходят на пятом курсе. Тем, что вы смотрите на меня так, будто видите не меня, а кого-то другого. Элли молчала. Сердце колотилось так сильно, что она боялась — он услышит. — Вы наблюдательны, — сказала она. — Это моя черта. — Я заметила. Они стояли в темноте, у озера, и тишина между ними была не пустой, а какой-то... звенящей. Элли чувствовала, что сейчас — здесь, сейчас — она может сказать что-то, что изменит всё. — Том, — сказала она, впервые назвав его по имени. Он поднял бровь. — Я хочу... — Она запнулась. Слова застревали в горле. — Я хочу, чтобы мы могли разговаривать. Не так, как в коридорах. Не формально. Просто... разговаривать. Вы — интересный собеседник. Мне кажется, вы понимаете вещи, которые другие не понимают. — Какие вещи? — Сложные. Тёмные. Те, о которых не говорят в классе. Он смотрел на неё долго, так долго, что она уже пожалела о своих словах. Потом медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я тоже не против. — Правда? — Правда. — Он шагнул ещё ближе. Теперь они стояли почти вплотную. — Вы правы, мисс Грейнджер. Вокруг слишком много посредственности. Слишком много людей, которые не видят дальше своего носа. А вы... вы видите. — Что я вижу? — Не знаю. Но мне хочется узнать. Он протянул руку, коснулся её плеча. Лёгко, почти невесомо, но этот жест заставил её замереть. — Вам пора в спальню, — сказал он. — Уже поздно. — Да, — ответила она, не двигаясь. — Я провожу вас. — Не надо. Я сама. — Настаиваю. Он пошёл вперёд, и она пошла за ним, чувствуя, как внутри всё дрожит. Они шли по коридорам молча, и этот молчаливый путь казался ей длиннее, чем был на самом деле. У двери в гостиную Слизерина он остановился. — Мисс Грейнджер, — сказал он. — Да? — Если вы захотите поговорить... о сложных вещах... вы знаете, где меня найти. Она кивнула, не доверяя голосу. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи. Она зашла в гостиную и прислонилась к закрытой двери. Сердце колотилось, щёки горели, в голове шумело. Он согласился. Он сказал, что тоже хочет. Он назвал её интересной. Элли закрыла глаза и улыбнулась в темноте. Том Реддл сидел в своей комнате и смотрел на потолок. Спальня старост была больше, чем обычные комнаты, но он не обращал на это внимания. Для него все комнаты были одинаковыми — просто пространство, где можно думать. А думать ему было о чём. Элли Грейнджер. Странная девочка, которая появилась из ниоткуда. Перевод из Австралии — звучало правдоподобно, но он не верил. Слишком много нестыковок. Акцент не австралийский, скорее южноанглийский. Знания — выше школьной программы. Она старается не выделяться, но иногда, на зельеварении или трансфигурации, он замечает, как её рука дёргается, чтобы ответить, и как она с усилием опускает её. Она знает больше, чем показывает. И она что-то скрывает. Но самое интересное — это она сама. То, как она смотрит на него. Не так, как другие девчонки — с заискиванием или жадностью. Она смотрит так, будто знает о нём что-то, чего не знают другие. Будто видит не старосту, не отличника, не сироту из приюта, а кого-то... другого. Он не понимал, кто это «другой», но ему хотелось узнать. Она сказала, что он интересный собеседник. Что он понимает сложные вещи. Это было... приятно. Не потому, что ему нужно было чьё-то одобрение — одобрение других людей никогда его не интересовало. Но в её словах было что-то большее. Будто она видела в нём не просто талантливого студента, а что-то... потенциальное. То, чем он мог бы стать. Он усмехнулся. Она наивна. Это сразу бросалось в глаза — за всей её осторожностью, за попытками не выделяться, за тщательно выстроенной маской скромной отличницы. Наивность проступала в том, как она смотрела на мир. В том, как она улыбалась, когда думала, что никто не видит. В том, как она сказала ему «вы интересный собеседник» — будто это было откровение, будто она признавалась в чём-то, что было для неё важным. Она не знала, что интерес к ней был не просто интересом. Она была загадкой, которую нужно разгадать. Книгой, которую нужно прочитать. Инструментом, который можно использовать. Он вспомнил её лицо, когда она сказала, что он понимает сложные вещи. В её глазах было что-то тёплое. Что-то, что он видел у других девушек, но никогда — у этой. Она была сдержанной, умной, осторожной. Но в тот момент её защита дала трещину. Интересно, знает ли она, как опасен тот, к кому она тянется? Или ей просто нравится опасность? Он встал, подошёл к окну. За стеклом плескалась чёрная вода озера. Где-то там, на берегу, она сидела полчаса назад и смотрела на звёзды. Такая открытая, такая беззащитная. И такая... нужная. Она много знает. Это было видно по её ответам, по её книгам, по её глазам. Она знает что-то, что могло бы ему пригодиться. И она сама придёт к нему. Он не сомневался. Она уже сказала, что хочет разговаривать. Что он ей интересен. Осталось только ждать. Том отвернулся от окна и лёг в кровать. Закрыл глаза, но сон не шёл. Перед глазами стояло её лицо — каштаново-рыжие волосы, серо-карие глаза, та улыбка, которую она прятала, но не всегда успевала. Она много знает. Но она очень наивна. И это сочетание — знания и наивность — делало её идеальной. Он будет ждать. Он будет слушать. Он будет узнавать. А когда узнает всё — тогда и решит, что с ней делать. Она сама пришла к нему. Сама захотела сблизиться. Сама протянула руку. Он улыбнулся в темноте. — Спокойной ночи, мисс Грейнджер, — прошептал он. Завтра будет новый день. И новая возможность. Элли не спала. Лежала в своей маленькой комнате, смотрела на зелёные блики, которые играли на потолке, и думала о том, что произошло сегодня у озера. Он согласился. Он сказал, что она интересна. Он провёл её до спальни. Он назвал её по имени — не «мисс Грейнджер», а просто «Элли». В тот момент, когда они прощались, он сказал: «Спокойной ночи, Элли». Она не сразу заметила. А потом сердце пропустило удар. Она знала, кто он. Знала, кем станет. Знала, что он не способен на настоящие чувства, что он использует людей, что для него она — просто игрушка, загадка, которую нужно разгадать. Она знала всё это. Но когда он смотрел на неё у озера, когда его пальцы коснулись её плеча, когда он сказал её имя — она забыла всё, что знала. Осталось только это странное, тёплое, опасное чувство, которое она не могла контролировать. — Ты дура, — сказала она себе. — Дура, дура, дура. Но сердце билось всё так же часто. И она не могла заставить себя не думать о нём. Она не спала до трёх. Ворочалась, сбивала простыни, снова поправляла их, смотрела на зелёные блики на потолке и прокручивала в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое движение. Когда он назвал её по имени. Когда его пальцы коснулись её плеча. Когда он сказал, что она интересна. «Ты дура», — повторила она в сотый раз, но это не помогало. Под утро она провалилась в тяжёлый сон без сновидений, а проснулась от того, что в дверь кто-то настойчиво стучал. Соседки — её так и не подселили, и она была одна, — видимо, ушли на завтрак без неё. Элли вскочила, посмотрела на часы. Половина девятого. Завтрак почти закончился, а у неё через час трансфигурация. Она умылась ледяной водой из кувшина, натянула форму, кое-как пригладила волосы и выбежала в коридор. В Большом зале было почти пусто. За слизеринским столом сидели несколько человек, но Тома среди них не было. Элли взяла тост с маслом, стакан тыквенного сока и быстро проглотила, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Трансфигурация прошла как в тумане. Профессор Дамблдор сегодня был особенно проницателен — несколько раз ловил её взгляд, и каждый раз она отводила глаза, боясь, что он прочитает в них то, что она так старательно прятала. Она превратила ежа в игольницу с третьей попытки — для неё это был провал, но профессор лишь кивнул и поставил «удовлетворительно». После трансфигурации было зельеварение. Слайт был в плохом настроении — кто-то из когтевранцев перепутал ингредиенты, и весь класс провонял тухлыми яйцами. Элли сварила усыпляющее зелье безупречно — это была одна из тех тем, которые она знала наизусть, — но Слайт даже не посмотрел в её сторону, занятый разносом неудачников. А потом наступило время, которое она ждала с той самой ночи. Библиотека. Библиотека Хогвартса в 1944 году была не такой, как в её время. Меньше стеллажей, меньше студентов, больше тишины — той особенной, плотной тишины, которая бывает только в старых книжных хранилищах. Здесь пахло кожей, пергаментом и ещё чем-то неуловимым — может, временем. Ирма Пинс, библиотекарь, была такой же строгой, как и в будущем, но моложе и не такой седой. Она окинула Элли взглядом поверх очков и кивнула на дальний стол — тот, что стоял у окна, выходящего на озеро. Элли села, разложила книги. Эссе по истории магии — тема была скучной: «Влияние международной конфедерации магов на статут о секретности в начале XX века». Она писала уже три часа вчера, осталось дописать вывод. Перо скрипело по пергаменту, мысли путались, и она то и дело ловила себя на том, что смотрит на дверь. Он появился через полчаса. Том вошёл бесшумно, как всегда, но она почувствовала его сразу — какой-то внутренний сигнал, который невозможно было заглушить. Подняла голову и увидела его у стеллажа с книгами по зельеварению. Он выбирал что-то на верхней полке, и рубашка натянулась на плечах, обрисовывая мышцы, которые под тканью казались больше, чем были на самом деле. Она отвела взгляд. Слишком быстро. Слишком нервно. Сжала перо, сделала глубокий вдох и заставила себя смотреть в пергамент. Шаги приблизились. Скрипнул стул напротив. — Мисс Грейнджер. Она подняла глаза. Том сидел напротив, положив перед собой книгу — солидный том в кожаном переплёте с золотым тиснением: «Продвинутое зельеварение: теория и практика для седьмого курса». — Мистер Реддл, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не помешал? — Нет. Я как раз заканчивала. Она отложила перо, отодвинула пергамент. Смотреть на него в упор было сложно — слишком ярко она помнила прошлую ночь. Его пальцы на её плече. Его голос, сказавший «Элли». Но она заставила себя не отводить взгляд. Он открыл книгу, пролистал несколько страниц. Внимание у него было абсолютным — она заметила, как он читает: быстро, но вдумчиво, будто каждое слово оседало где-то глубоко, чтобы никогда не забыться. — У вас эссе по истории? — спросил он, кивнув на её пергамент. — Да. Влияние конфедерации на статут о секретности. — Скучная тема. — Очень. — И как вы собираетесь её раскрыть? — Написала о том, что конфедерация была полезна в начале века, но к двадцатым годам превратилась в бюрократическую машину, которая больше мешала, чем помогала. Он поднял глаза. — Смелое заявление для переводной ученицы. Профессор Биннс оценит? — Биннсу всё равно. Он спит на лекциях. Том усмехнулся — коротко, почти неслышно. — Это правда. Но он просыпается, когда видит нестандартные мысли. Любит спорить. Если хотите хорошую оценку, добавьте аргумент про американских магов. Они в двадцатых годах почти вышли из конфедерации из-за споров о границах. Биннс об этом пишет в своей последней статье. — Вы читаете статьи Биннса? — Я читаю всё, что связано с историей магического права. Это помогает понимать, почему мир устроен так, а не иначе. Элли смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Он не просто красивый и умный. Он интересный. С ним можно говорить о том, о чём с другими нельзя. Он понимает. — Спасибо за совет, — сказала она. — Я добавлю. Она взяла перо, сделала пометку на полях. Том снова углубился в книгу, и на несколько минут воцарилась тишина — не неловкая, а какая-то... правильная. Будто они уже тысячу раз сидели вот так, рядом, и им не нужно было говорить, чтобы чувствовать присутствие друг друга. Элли дописала вывод, отложила эссе в сторону. Закончила. Теперь можно было уйти — но она не хотела. Не могла заставить себя встать и уйти, оставив его здесь, одного, с его книгой. Он, будто почувствовав её взгляд, поднял голову. — Закончили? — Да. — Хорошо. — Он отодвинул свой стул. — Тогда можно перейти к более интересным вещам. — Каким? Он раскрыл книгу на той странице, где остановился, и развернул её к ней. — Вы знаете, что такое теория зельеварения седьмого курса? — В общих чертах. — В общих чертах, — повторил он с лёгкой усмешкой. — Это как сказать, что вы знаете трансфигурацию, потому что умеете превращать спички в иголки. Теория — это не рецепты. Это понимание, почему одни ингредиенты сочетаются, а другие — нет. Это математика магии. Самая сложная её часть. — И вы предлагаете мне... — Почитать вместе. Если вам, конечно, интересно. Сердце пропустило удар. Она смотрела на книгу, на его пальцы, лежащие на странице, на его лицо — спокойное, уверенное, с лёгкой тенью вызова в глазах. — Интересно, — сказала она. — Но я не уверена, что пойму. Я только на пятом. — Я помогу. Это было сказано так просто, так естественно, будто он предлагал ей не тайное знание, а чашку чая. Элли кивнула, не доверяя голосу. — Тогда садитесь поближе, — сказал он, отодвигая свой стул и указывая на место рядом. — Так будет легче читать. Она встала, обошла стол, села рядом. Ближе, чем сидела когда-либо с кем-либо в этой библиотеке. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров. Она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, видела, как его пальцы переворачивают страницы — длинные, белые, с идеальными ногтями. — Смотрите, — сказал он, указывая на диаграмму в книге. — Это основа. Семь уровней взаимодействия ингредиентов. Первые три проходят на шестом, четвёртый и пятый — на седьмом. Шестой и седьмой — это уже уровень мастеров, их изучают только те, кто собирается связывать жизнь с зельеварением. Он говорил спокойно, размеренно, иногда останавливаясь, чтобы проверить, понимает ли она. Элли слушала, смотрела на диаграммы, пыталась запомнить, но мысли путались — не от сложности материала, а от того, как близко он сидел. От того, как его голос звучал в тишине библиотеки. От того, как иногда, когда он поворачивался к ней, его плечо почти касалось её плеча. — Вам понятно? — спросил он, закончив объяснять четвёртый уровень. — Да, — ответила она. — То есть взаимодействие зависит не только от магической совместимости, но и от температуры варки? — Именно. Многие студенты забывают об этом. Они думают, что если ингредиенты правильные, зелье сварится. Но температура может изменить свойства так, что эйфорийное зелье станет ядом. Это тонкая работа. — А вы хотите связывать жизнь с зельеварением? Он посмотрел на неё. Вопрос, казалось, застал его врасплох — он на секунду замер, будто что-то просчитывая. — Я хочу понимать, как устроена магия, — сказал он. — Зелья — это только один из способов. Есть и другие. — Тёмные? — спросила она, и в голосе прозвучало что-то, чего она не планировала. Вызов? Интерес? Том улыбнулся. Медленно, с прищуром. — Вы не боитесь этого слова? — Нет. — Почему? — Потому что магия — она не светлая и не тёмная. Она просто есть. А то, как её используют, зависит от человека. Он смотрел на неё долго. Так долго, что она почувствовала, как щёки начинают гореть. — Вы правы, — сказал он наконец. — И большинство людей этого не понимают. Они делят мир на чёрное и белое, добро и зло, светлую магию и тёмную. А мир сложнее. — Вы тоже так считаете? — Я считаю, что глупо отказываться от знаний только потому, что кто-то назвал их опасными. Опасны не знания, а те, кто их использует. Элли кивнула. Внутри всё дрожало — от близости, от разговора, от того, что они говорили на одном языке. Она не знала, было ли это зелье — её мать использовала зелье, чтобы заставить отца полюбить себя. А здесь, сейчас, не было зелья. Только она и он. И этот странный, опасный, притягательный разговор. — Вы знаете, — сказал он, переворачивая страницу, — с вами интересно говорить. — Правда? — Правда. Обычно девушки на вашем курсе... — Он замолчал, будто подбирая слова. — Они не думают о том, как устроена магия. Они думают о том, как получить хорошую оценку и выйти замуж. — А я? — А вы... — Он повернулся к ней. Теперь они смотрели друг на друга в упор. — Вы думаете. Вы задаёте вопросы. Вы не боитесь того, что другие называют тёмным. Это редкость. — Спасибо. — Не за что. — Он помолчал, потом сказал: — Знаете, нам давно пора перейти на «ты». Это звучит странно — «мисс Грейнджер» и «мистер Реддл», когда мы сидим так близко и говорим о том, о чём не говорят в классе. Она смотрела на него, и сердце колотилось где-то в горле. — Хорошо, — сказала она. — Тогда, — он улыбнулся — той самой улыбкой, которая коснулась глаз, — давай знакомиться заново. Я — Том. Она выдохнула. Сделала это медленно, чтобы он не заметил, как дрожат руки. — А я — Элли. — Элли, — повторил он, и её имя в его устах прозвучало иначе. Глубже. Теплее. — Красивое имя. Необычное. — Моя мама выбрала. — Она была неглупой женщиной. — Она... — Элли запнулась. Она не знала, как говорить о матери здесь, в этом времени, с этим человеком. — Она до сих пор жива. Просто... я далеко. — Понимаю. Он не стал спрашивать больше, и она была благодарна ему за это. Вместо этого он снова перевернул страницу и указал на следующую диаграмму. — Смотри, это пятый уровень. Самый сложный. Он описывает взаимодействие ингредиентов, которые магически несовместимы, но могут быть соединены с помощью катализатора. Он снова начал объяснять, и она слушала, смотрела на его пальцы, на его лицо, на то, как он хмурится, когда ищет нужные слова, и улыбается, когда видит, что она понимает. В библиотеке было тихо. Солнце, пробиваясь через окно, золотило его волосы, и в этом свете он казался почти нереальным — слишком красивым, слишком умным, слишком... правильным. Для того, кем он станет. Для того, кого она знала из книг. Но сейчас он был просто Томом. Старостой. Отличником. Парнем, который сидел рядом с ней в библиотеке и объяснял теорию зельеварения, потому что она попросила. Она знала, что это опасно. Знала, что он не тот, кем кажется. Знала, что она не должна чувствовать то, что чувствует. Но когда он повернулся к ней, чтобы проверить, понимает ли она, и его глаза оказались так близко, что она могла разглядеть в них отражение своего лица, она забыла обо всём. — Ты слушаешь? — спросил он. — Да, — ответила она, хотя не слышала ни слова из того, что он говорил последние пять минут. Он усмехнулся, будто знал, что она врёт. — Тогда повтори, что я сказал про катализаторы. — Ты сказал, что они соединяют несовместимое. Что без них некоторые зелья просто невозможны. — Это я сказал пять минут назад. А что я сказал про температуру? — Что она меняет свойства. — Какие? — Магические. — Недостаточно. Она вздохнула. — Ладно, ты поймал. Я отвлеклась. — На что? — На то, как солнце падает на твои волосы. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. Она замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как внутри всё сжимается от ужаса. Том смотрел на неё. Секунду, другую, третью. Потом улыбнулся — медленно, с какой-то странной, новой интонацией. — Ты всегда говоришь то, что думаешь? — Не всегда. Иногда я слишком много думаю. — А иногда — слишком мало? — Видимо. Он отодвинул книгу, повернулся к ней всем корпусом. — Знаешь, что я думаю? — Что? — Я думаю, что ты не такая, как все. И это одновременно твоя сила и твоя слабость. — Почему слабость? — Потому что не такие, как все, привлекают внимание. А внимание бывает разным. — Ты имеешь в виду, что меня могут заметить? — Тебя уже заметили. — Он посмотрел на неё в упор. — Вопрос только в том, кто и зачем. Элли молчала. Она знала, что он прав. Знала, что играет с огнём. Знала, что каждый раз, когда она смотрит на него, когда говорит с ним, когда сидит рядом, она приближается к чему-то, что может её уничтожить. Но она не могла остановиться. — А ты? — спросила она. — Зачем ты меня заметил? Он наклонился ближе. Теперь их лица разделяли сантиметры. — Я ещё не решил, — сказал он. — Что значит «не решил»? — Значит, что ты — загадка. А я люблю загадки. Но люблю и разгадывать их. Рано или поздно я узнаю всё, что хочу. Вопрос в том, что будет потом. — Ты думаешь, я боюсь? — Думаю, что тебе стоило бы бояться. — Но я не боюсь. — Знаю. — Он отстранился, взял книгу. — Это и пугает. Он снова углубился в чтение, а Элли сидела рядом, чувствуя, как сердце колотится, и не понимала, было ли это предупреждением или приглашением. --- Они просидели в библиотеке ещё два часа. Том объяснял теорию зельеварения, показывал схемы, задавал вопросы. Элли отвечала, иногда правильно, иногда нет, и каждый раз, когда она ошибалось, он терпеливо поправлял, не смеясь, не иронизируя — просто объясняя. К четырём часам она уже ничего не соображала. Голова шла кругом от уровней, катализаторов, температурных режимов. Том, заметив её состояние, закрыл книгу. — Достаточно на сегодня. — Я не всё поняла. — Никто не понимает всё с первого раза. Это материал седьмого курса. Ты справляешься лучше, чем большинство моих однокурсников. — Ты преувеличиваешь. — Я никогда не преувеличиваю. Он встал, собрал книги. Элли смотрела на него, и ей хотелось, чтобы этот день не кончался. Чтобы они сидели здесь, в библиотеке, и он говорил о зельях, о магии, о чём угодно — только бы не уходить. — Завтра в это же время? — спросила она. Он посмотрел на неё. В глазах мелькнуло что-то — удивление? интерес? — Хочешь продолжать? — Да. — Хорошо. Завтра, в это же время. Он взял книгу и вышел, не оглядываясь. Элли осталась сидеть за столом, глядя на закрывшуюся дверь. Она знала, что это опасно. Знала, что он не тот, кем кажется. Знала, что она играет с огнём. Но когда он сказал «завтра», её сердце сделало сальто. И она поняла, что не может, не хочет, не будет останавливаться.