Дитя любовного зелья.

Следующие две недели превратились в странный, тягучий ритуал, который Элли ждала с утра до вечера. Уроки, библиотека, иногда ужин в Большом зале, и снова библиотека. Том приходил всегда в одно и то же время — в четыре, когда заканчивались занятия у седьмых курсов, и оставался до шести, когда библиотека закрывалась. Они сидели за дальним столом у окна, он читал свои книги по зельеварению или тёмной магии, она делала уроки. А потом он объяснял ей то, что она не понимала. Это стало их временем. Их пространством. Их тихой, уютной рутиной, в которой Элли чувствовала себя почти счастливой. Она научилась распознавать его настроения. Когда он был сосредоточен, его лицо становилось неподвижным, как маска, и тогда лучше было не отвлекать вопросами. Когда он был в хорошем расположении духа, его пальцы отбивали по столу какой-то ритм — быстрый, нервный, будто он играл на невидимом пианино. Когда он уставал, тени под глазами становились глубже, и он иногда проводил рукой по лицу, словно пытаясь согнать с себя усталость. Она замечала эти мелочи, потому что не могла не замечать. Он был центром её мира, и всё остальное — уроки, однокурсники, даже мысли о доме — отступали на второй план, когда он был рядом. Но она старалась держать дистанцию. Старалась не смотреть на него слишком долго, не спрашивать о личном, не касаться случайно. Она поставила себе границы и пыталась их соблюдать. Дружба. Просто дружба. Дружба с человеком, который через пятьдесят лет станет чудовищем, но сейчас был просто Томом. Старостой. Отличником. Единственным человеком в этом времени, с которым она могла говорить на одном языке. Она почти верила, что у неё получается. Том делал всё, чтобы эта вера рушилась. Он замечал её неловкость. Не мог не замечать. Это было слишком очевидно — то, как она краснела, когда он садился слишком близко, как отводила глаза, когда их взгляды встречались, как замирала, когда его рука случайно касалась её руки, когда они передавали друг другу книги. Ему это нравилось. Он не мог бы объяснить почему — может, потому, что её неловкость была искренней, а искренность в Хогвартсе была редкостью. Или потому, что в её глазах, когда она смотрела на него, было что-то, чего он не видел у других — не страх, не подобострастие, не желание получить выгоду. Что-то тёплое, почти наивное. Он не знал, как это называлось. Но ему нравилось это чувствовать. И он хотел видеть её смущённой снова и снова. Поэтому он садился чуть ближе, чем нужно. Задерживал взгляд чуть дольше, чем следовало. Иногда, когда она что-то писала, он наклонялся к ней, чтобы посмотреть, и чувствовал, как она замирает, как её дыхание сбивается, как она сжимает перо так сильно, что костяшки белеют. Он не понимал, почему это забавляло его. Может, потому, что в мире, где всё было под контролем, её реакция была единственным, что он не мог предсказать до конца. Может, потому, что в её присутствии он чувствовал себя... живым. Он не анализировал это слишком глубоко. Ему было достаточно того, что она была рядом. Пока. Элли заметила, что он делает это специально, на третий день их совместных занятий. Они сидели в библиотеке, и он объяснял ей теорию магических полей — сложную тему, которую на пятом курсе даже не начинали. Она пыталась понять, но цифры и формулы сливались в сплошную кашу, и она чувствовала, как начинает злиться на себя за тупость. — Ты слушаешь? — спросил он. — Да, — соврала она. — Тогда повтори, что я сказал о векторных взаимодействиях. Она открыла рот и закрыла. Том вздохнул, отодвинул свой стул и подсел ближе. Настолько близко, что его плечо почти касалось её плеча. — Смотри, — сказал он, указывая пальцем на диаграмму. — Это основа. Каждое магическое поле имеет направление. Если направления совпадают — сила удваивается. Если противоположны — аннигилируются. Она смотрела на диаграмму, но чувствовала только его тепло. Запах его одеколона — древесный, горьковатый, — заполнял всё пространство вокруг. Она перестала дышать, боясь, что он заметит, как часто бьётся её сердце. — Понимаешь? — спросил он, поворачиваясь к ней. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. Элли отшатнулась, ударилась спиной о спинку стула и почувствовала, как щёки заливаются краской. — Да, — выдохнула она. — Понимаю. Он смотрел на неё секунду, другую, потом улыбнулся — медленно, с прищуром. Улыбка была торжествующей, будто он только что выиграл партию в шахматы. — Хорошо, — сказал он и отодвинулся. Элли выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. После этого она стала замечать такие моменты постоянно. Он подсаживался ближе, чем нужно, когда объяснял. Он задерживал взгляд на её губах, когда она говорила. Он случайно касался её руки, когда они вместе читали одну книгу, и не убирал пальцы сразу, а держал секунду, другую, будто проверяя, как она отреагирует. Она реагировала всегда одинаково — краснела, замирала, сжимала перо так, что оно могло сломаться. И каждый раз, видя её реакцию, он улыбался. Не насмешливо, нет. Скорее... довольно. Как кот, который знает, что мышка никуда не денется. Она злилась на себя за эту реакцию. Злилась, что не может контролировать своё тело, что оно выдаёт её с головой. Но ничего не могла с собой поделать. В пятницу, после занятий, они сидели в библиотеке, и Элли пыталась разобраться с темой по трансфигурации. Профессор Дамблдор задал сложное эссе о превращениях человека в животных — тему, которая была опасной даже на пятом курсе, а в 1944 году к ней относились особенно серьёзно. — Я не понимаю, — сказала она, откладывая перо. — В учебнике написано одно, а на лекциях Дамблдор говорил совсем другое. — Что именно непонятно? — спросил Том, не поднимая головы от своей книги. — Природа анимагии. В учебнике сказано, что это врождённый дар, который нельзя приобрести. А Дамблдор сказал, что это навык, который можно развить. — Дамблдор прав, — Том поднял глаза. — Учебники врут. Анимагия — это не дар, это результат долгой и опасной работы. Но Министерство не хочет, чтобы студенты пробовали, поэтому в учебниках пишут, что это невозможно. — Откуда ты знаешь? — Я читал. В книгах, которые не входят в школьную программу. Он сказал это так просто, будто доступ к запрещённым знаниям был его естественным правом. Элли смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Не восхищение — нет, она знала, кем он станет, и восхищение здесь было неуместно. Но что-то другое. Уважение к уму, который не принимал чужих правил на веру. — Ты можешь помочь мне с этой темой? — спросила она. — Если тебе не сложно. — Когда? — Ну... в выходные. Если у тебя нет других планов. Он смотрел на неё секунду, другую. Потом кивнул. — В субботу. После обеда. — У меня в комнате, — добавила она и тут же испугалась, что это прозвучало слишком смело. — Там тихо. Никто не мешает. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме спокойного согласия. Она выдохнула. Субботнее утро тянулось бесконечно. Элли проснулась рано, перечитала конспекты, попыталась приготовиться, но мысли путались. Она убрала в комнате — хотя убирать там было почти нечего, — поставила на стол книги, заварила чай в маленьком чайничке, который одолжила у домовиков на кухне, и принялась ждать. Он пришёл ровно в два. Три коротких стука, дверь открылась, и он вошёл — в белой рубашке с закатанными рукавами, без мантии, с книгой под мышкой. Элли подумала, что он выглядит иначе, чем в библиотеке. Мягче. Домашнее. — Привет, — сказала она, чувствуя, как сердбится. — Привет. — Он осмотрелся. — Уютно. — Спасибо. Садись. Она указала на стул у стола. Том сел, положил книгу, огляделся ещё раз. Элли знала, что его комната — спальня старост — была больше и лучше обставлена, но здесь, в этой маленькой комнатке с низким потолком и окном в озеро, было что-то своё. Что-то, что делало её убежищем. — Ты одна живёшь? — спросил он. — Да. Переводных учениц селят отдельно. — Удобно. — Очень. Она села напротив, разложила свои записи. Том взял один лист, пробежал глазами. — Ты хорошо пишешь, — сказал он. — Но есть ошибки в логике. Дамблдор говорил о трансфигурации человека, а ты пишешь о трансфигурации животных. Это разные вещи. — Я думала, принципы те же. — Не совсем. — Он отложил её записи, раскрыл свою книгу. — Смотри. Трансфигурация человека — это не просто изменение формы, это изменение магической сущности. Когда ты превращаешь крысу в чашку, ты меняешь только форму. Когда человек превращается в животное, он меняет свою магическую природу. Это сложнее и опаснее. Она слушала, смотрела на диаграммы, пыталась понять. Том говорил спокойно, размеренно, иногда останавливаясь, чтобы проверить, понимает ли она. Но сегодня что-то шло не так. Слова складывались в предложения, но смысл ускользал, и она чувствовала, как нарастает раздражение — на себя, на свою тупость, на то, что он сидит напротив и смотрит на неё так терпеливо. — Не понимаю, — призналась она наконец. — Что именно? — Всё. Я не понимаю, как магическая природа может меняться. Это же основа. Если я рождаюсь человеком, я всегда буду человеком. Даже если превращусь в кошку, внутри я останусь человеком. — А если ты не просто превращаешься, а становишься? — спросил он. — В чём разница? — В намерении. В вере. В том, насколько глубоко ты готова изменить себя. Он встал, подошёл к её стулу, и прежде чем она успела понять, что происходит, взялся за спинку и пододвинул её стул вместе с ней ближе к своему. Теперь они сидели почти вплотную. Его рука легла ей за спину, на уровне плеч, и она чувствовала тепло его пальцев через ткань рубашки. — Смотри, — сказал он, указывая пальцем на страницу. Она смотрела на диаграмму, но не видела её. Всё её внимание было сосредоточено на его руке, лежащей у неё за спиной, на его плече, почти касающемся её плеча, на его дыхании, которое она чувствовала на своей щеке. — Видишь? — спросил он. Она не видела. Она вообще ничего не видела, кроме его пальцев — длинных, белых, с идеальными ногтями. Он ждал. Она молчала. — Элли? — он наклонился ближе. — Да, — выдохнула она. — Вижу. — Что видишь? — Диаграмму. — И что на ней? Она замолчала. Он знал, что она не смотрела. Знал, что она отвлеклась. И, кажется, ему это нравилось. — Ты не слушаешь, — сказал он, и в голосе прозвучала усмешка. — Слушаю. — Тогда повтори. Она повернулась к нему — и оказалась так близко, что могла разглядеть тёмные крапинки в его глазах. Он не отодвинулся. Не отвёл взгляд. Смотрел на неё спокойно, уверенно, и на его губах играла лёгкая улыбка. — Ты делаешь это специально, — сказала она. — Что? — Пододвигаешься. Касаешься. Смотришь. Ты знаешь, что я отвлекаюсь, и делаешь это специально. Он усмехнулся — откровенно, без попытки скрыть. — А ты отвлекаешься. — Потому что ты делаешь это специально. — Может быть. Она смотрела на него, и внутри всё кипело. Злость на себя, на него, на эту странную игру, в которой она всегда проигрывала. — Это нечестно, — сказала она. — Жизнь вообще нечестна, Элли. — Он убрал руку, отодвинулся, и она выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. — Но если ты хочешь, я буду сидеть на своём месте. — Хочу. — Хорошо. Он вернулся на свой стул. Дистанция восстановилась, и Элли почувствовала, как напряжение спадает. Но где-то глубоко, там, где она не хотела признаваться даже себе, осталось сожаление. Они продолжили заниматься. Том объяснял, она пыталась слушать, и через час у неё начало получаться. Диаграммы обрели смысл, слова перестали быть просто звуками, и она даже смогла написать несколько абзацев эссе, которые Том одобрил. — Неплохо, — сказал он, пробегая глазами по её пергаменту. — Для первого раза. — Ты можешь просто сказать «хорошо», не добавляя «для первого раза». — Могу. Но не скажу. Ты должна понимать, что это только начало. Анимагия — сложная тема. Если ты хочешь разобраться в ней, потребуются месяцы. — Я справлюсь. — Я знаю. Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Это был один из тех редких моментов, когда его улыбка была настоящей — не холодной, не оценивающей, а просто тёплой. Они закончили около четырёх. Элли встала, начала убирать книги со стола, складывать пергаменты. Том сидел на стуле, откинувшись на спинку, и выглядел усталым — тени под глазами стали глубже, плечи опустились. — Ты как? — спросила она. — Нормально. — Не похоже. — Просто устал. Экзамены скоро. — Да, я слышала. Жалуются все седьмые курсы. Она убрала последнюю книгу, повернулась к нему. Он сидел с закрытыми глазами, и в этом расслабленном состоянии было что-то, что заставило её сердце сжаться. Он казался моложе. Уязвимее. Не тем Томом Реддлом, который контролировал всё и всех, а просто парнем, который устал. — Том, — сказала она. Он открыл глаза. — Можно спросить? — Спрашивай. Она помялась, не зная, как подойти к теме. Сказать прямо? Или ходить вокруг? — В конце месяца будет вечер в клубе Слизней. Я слышала, приглашают выпускников и учащихся. У тебя есть спутница? Он посмотрел на неё долгим взглядом. Она почувствовала, как щёки начинают гореть, но не отвела глаз. — Зачем тебе? — спросил он. — Просто интересно. Ты староста, отличник, Слизнорт тебя любит. Наверняка девушки сами предлагают. — Предлагают. — И? — И я отказываю. — Почему? — Потому что мне неинтересно. Эти вечера — показуха. Люди надевают маски, говорят правильные вещи, пьют дорогое вино и делают вид, что им не скучно. Я не люблю притворяться. — А если не притворяться? Если просто прийти и... быть собой? Он усмехнулся. — Ты наивна, Элли. В этих кругах нельзя быть собой. Можно только играть роль. Вопрос в том, какую роль ты выбираешь. Она замолчала. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. — Ты хочешь пойти со мной? — спросил он. Вопрос застал её врасплох. Она открыла рот, закрыла. — Я... — Она запнулась. — Я не это имела в виду. Я просто спросила... — Я знаю, что ты имела в виду. — Он подался вперёд. — Я спрашиваю, хочешь ли ты пойти со мной. Она смотрела на него и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Это было не то, что она планировала. Она просто хотела узнать, есть ли у него кто-то. Чтобы... чтобы понять. А теперь он предлагал ей пойти с ним. На вечер в клубе Слизней. Вдвоём. — Да, — сказала она, не успев подумать. — Хочу. Он кивнул, будто ожидал этого ответа. — Тогда договорились. Она выдохнула. А потом, сама не зная зачем, добавила: — Ты уверен? Может, ты хочешь пригласить кого-то с твоего курса? Кого-то... более подходящего? Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом закрыл глаза. — Так лучше, — сказал он. — Почему? — Потому что с тобой не нужно притворяться. Она не знала, что ответить. Слова застряли в горле. Том открыл глаза, встал. — Мне пора, — сказал он. — Увидимся в понедельник. — Да, конечно. Он вышел, и дверь закрылась. Элли осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё дрожит. Он сказал, что с ней не нужно притворяться. Он сказал, что она не такая, как все. Он пригласил её на вечер. Она села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в стену. — Что ты делаешь? — спросила она себя. — Ты же знаешь, кто он. Ты знаешь, кем он станет. Ты здесь не для этого. Но сердце не слушалось. Вечером она лежала в кровати и смотрела на зелёные блики, которые играли на потолке. В голове крутилась одна и та же мысль, которую она не могла прогнать. Она знала его историю. Знала, что он станет Волдемортом. Знала, что он убьёт сотни людей. Знала, что он будет охотиться на её родителей, на Гарри, на всех, кого она любила. Но здесь, сейчас, он был просто Томом. Умным, интересным, красивым Томом, который смотрел на неё так, будто она была важна. Будто она была не просто очередной дурочкой, влюблённой в него, а кем-то особенным. Что, если она сможет его изменить? Мысль пришла внезапно, но, возникнув, не уходила. Она знала, что он станет чудовищем. Но она знала и то, что чудовища не рождаются — они становятся. Что, если он стал таким, потому что никто не протянул ему руку? Потому что все видели в нём только опасность, талант, инструмент — но не человека? Что, если она сможет стать тем, кто покажет ему, что есть другой путь? Она перевернулась на бок, уставилась в стену. Это безумие. Она пятнадцатилетняя девочка, которая заброшена в прошлое случайно. Она не психолог, не спаситель, не героиня. Она просто Элли. Девочка, которая влюбилась в чудовище и теперь ищет оправдания своим чувствам. Но что, если сработает? Что, если она сможет сделать так, что он не пойдёт по тому пути? Что, если она сможет спасти его — а значит, спасти всех, кого он убьёт? Гарри, её мать, её отца, всех тех, кто погиб в войне? Для этого нужно быть очень близкой к нему. Очень близкой. Элли закрыла глаза. Она представляла, что значит «очень близкой». Близкой подругой? Девушкой? Она чувствовала, как щёки горят, даже в темноте. Он старше. Ей пятнадцать, ему — семнадцать. Он на седьмом курсе, она на пятом. Он взрослый, умный, опытный. А она — просто девочка, которая краснеет, когда он садится рядом. Но она видела, как он смотрит на неё. Как задерживает взгляд. Как наклоняется ближе, чем нужно. Как его пальцы касаются её руки и не убираются сразу. Может, он тоже что-то чувствует? Может, не только интерес к её тайнам, но что-то большее? — Не думай об этом, — сказала она вслух. — Даже не думай. Но мысли возвращались. Она представила, как он обнимает её. Как его руки лежат у неё на спине, как в библиотеке, но дольше. Как он наклоняется и целует её — не в щёку, не в лоб, а в губы. Она зажмурилась, пытаясь прогнать образ, но он не уходил. — Ты идиотка, — прошептала она. — Полная идиотка. Он не станет заниматься сексом с пятикурсницей. Он слишком умён, слишком осторожен, слишком... правильный. Он староста, он должен подавать пример. Он не позволит себе ничего, что могло бы повредить его репутации. И потом, она ему просто интересна. Как загадка. Как книга, которую нужно прочитать. Не больше. Но что, если... Нет. Даже думать об этом нельзя. Она перевернулась на другой бок, натянула одеяло до подбородка. Глаза слипались, но мысли всё ещё крутились. Она может изменить ход истории. Она может спасти его. Для этого нужно быть рядом. Быть очень близко. Близкой подругой? Девушкой? А может... Может, если он полюбит её, он не захочет становиться тем, кем стал? Может, любовь способна изменить даже того, кто считается неспособным любить? Она не знала. Она ничего не знала. Но она хотела попробовать. — Я сделаю это, — прошептала она в темноту. — Я не дам тебе стать чудовищем. За окном плескалась вода, в комнате было тихо, и только где-то далеко, в спальне старост, Том Реддл сидел на кровати, перелистывал книгу по тёмной магии и думал о странной девочке, которая смотрела на него так, будто видела что-то, чего не видели другие. Он не знал, что она задумала. Но чувствовал, что она станет важной. В его планах. В его жизни. В его будущем.