Дитя любовного зелья.

Четверг выдался изматывающим. У Элли было пять уроков подряд — трансфигурация, затем защита от тёмных искусств, потом история магии, потом травология, и наконец зельеварение, от которого у неё всегда раскалывалась голова. Профессор Слайт был в своём обычном скверном настроении, и весь урок шипел на слизеринцев, которые перепутали последовательность добавления ингредиентов в усыпляющее зелье. Элли сварила его безупречно — за годы в будущем она знала этот рецепт наизусть, — но Слайт даже не взглянул в её сторону. После зельеварения она потащилась в библиотеку. Не потому, что нужно было учить — просто там было тихо, и можно было посидеть в углу, прикрыв глаза, делая вид, что читаешь. Ирма Пинс, библиотекарь, бросила на неё подозрительный взгляд, но ничего не сказала — Элли уже стала своей в этих стенах. Она села за дальний стол, у окна, где они с Томом обычно занимались. Разложила книги, раскрыла одну на середине, положила голову на руки и закрыла глаза. Только на минуту. Просто чтобы передохнуть. Она не помнила, как уснула. Том нашёл её через час. Он зашёл в библиотеку, как всегда, в четыре, и сразу заметил её фигуру за дальним столом. Она сидела, уронив голову на руки, волосы рассыпались по страницам раскрытой книги. Дыхание было ровным, глубоким — спала. Он подошёл тихо, остановился рядом. Смотрел на неё сверху вниз. В библиотеке было почти пусто, только Пинс что-то переставляла на стеллажах, да пара когтевранцев спорили у окна. Никто не обращал на них внимания. Он мог бы разбудить её окликом. Мог бы тронуть за плечо. Но вместо этого сел напротив и стал ждать. Прошло минут десять. Она не просыпалась. Он наблюдал за её лицом — спокойным, беззащитным, совсем детским. Ресницы дрожали, губы были чуть приоткрыты. Во сне она выглядела моложе, уязвимее. И в этом была какая-то странная, опасная красота. Он протянул руку, коснулся её плеча. — Элли. Она не проснулась. Только вздохнула во сне и повернула голову на другой бок. Он сжал плечо чуть сильнее. — Элли, проснись. Она вздрогнула, подняла голову. Глаза были мутными, непонимающими. Секунду она смотрела на него, как на незнакомца, потом узнала, и лицо расслабилось. — Том? — голос был хриплым, сонным. — Ты уснула. — Я... да. — Она провела рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. — Сколько времени? — Четыре. Я пришёл заниматься, а ты спишь на моём месте. Она посмотрела на стол, на разложенные книги, и густо покраснела. — Прости. Я не хотела. Просто устала после зельеварения. — Слайт? — Он сегодня был в ударе. Далтон перепутал ингредиенты, и полкласса чуть не усыпило. Слайт орал так, что стекла дрожали. — Я слышал. Профессор Диппет обсуждал это с Меррисотом на обеде. — И что сказал Диппет? — Что Слайту пора на пенсию. Но Слайт держится, потому что его боятся. Элли усмехнулась. — Похоже на правду. Она попыталась собрать книги, но руки ещё дрожали после сна, и одна выскользнула, упала на пол. Том нагнулся, поднял, протянул ей. Их пальцы встретились. Она отдёрнула руку, будто обожглась. — Ты сегодня странная, — заметил он. — Просто устала. — Ты всегда устаёшь, когда речь заходит о Слайте. — Потому что он выматывает. Как и ты, кстати. Он поднял бровь. — Чем я тебя выматываю? — Своими объяснениями. Ты слишком быстро говоришь. — Ты слишком медленно понимаешь. — Спасибо, — сказала она с иронией. — Очень поддерживаешь. Он усмехнулся. В этой усмешке было что-то новое — не холодное, не оценивающее, а почти живое. — Ты когда-нибудь получал замечания? — спросила она. — За что? — За то, что ты... такой. — Какой? — Не знаю. Надменный. — Никогда. Я слишком хороший актёр. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Когда-нибудь ты за это получишь, — сказала она. — Получу что? — То, что заслуживаешь. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла разобрать. Удивление? Интерес? Что-то более тёмное, глубокое, спрятанное за слоями идеальной маски. — Может быть, — сказал он. — Но не сейчас. Он открыл свою книгу, и разговор был окончен. Элли вздохнула, потёрла переносицу и попыталась сосредоточиться на учебнике. Но мысли всё равно возвращались к нему, к тому, как он смотрел на неё, когда она сказала про заслуженное. В его глазах было что-то, что заставило её сердце биться чаще. Она прогнала эти мысли и уставилась в книгу. Следующие два дня пролетели в суете. Элли готовилась к вечеру — не потому, что хотела произвести впечатление, а потому, что не хотела выглядеть глупо. В пятницу после уроков она зашла к Тому в гостиную старост — впервые за всё время — и застала его за чтением какой-то старой книги в кожаном переплёте. — Том, — сказала она с порога. Он поднял голову. — Что случилось? — Ничего. Я хотела спросить... ты не мог бы зайти ко мне сегодня вечером? — Зачем? — Мне нужно, чтобы ты кое-что посмотрел. И помог. — Помог с чем? — С платьем, — выпалила она и тут же пожалела об этом. — Для завтрашнего вечера. Я не знаю, подходит ли оно. В Австралии мы носили не так, как здесь, и я боюсь выглядеть глупо. Он смотрел на неё секунду, другую. Потом закрыл книгу. — Во сколько? — В восемь? — Хорошо. Буду. Ровно в восемь раздался стук. Три коротких удара — она уже знала, что это он. Открыла дверь, и он вошёл — в белой рубашке с закатанными рукавами, в тёмных брюках, без мантии. Волосы чуть влажные — видимо, только что из душа. — Платье на тебе? — спросил он, оглядывая её школьную форму. — Нет. Я думала, ты сначала посмотришь, а потом я надену. — Показывай. Она достала платье из шкафа — тёмно-зелёное, длинное, с длинными рукавами и глубоким вырезом на спине, который Гермиона купила ей на прошлое Рождество. Декольте было неглубоким, но всё же открывало больше, чем она обычно носила. Разложила на кровати. Том подошёл, посмотрел, провёл пальцем по ткани. — Откуда это? — спросил он. — Купила в Австралии. Перед отъездом. — Ткань необычная. Шёлк? — Да. — И вырез... — Он провёл пальцем по вырезу на спине, потом перевёл взгляд на декольте. — И здесь. — Слишком откровенно? — спросила она, чувствуя, как щёки начинают гореть. Он помолчал, рассматривая платье. — Оно красивое, — сказал он. — Но слишком... Он указал пальцем на декольте. Элли посмотрела туда, куда он показывал, и почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Я сверху мантию накину, наверное, — сказала она, отворачиваясь. — Не надо, — сказал он. — Это не скроет, только подчеркнёт, что тебе есть что скрывать. Лучше оставить как есть. — Ты противоречишь себе. — Я оцениваю, — сказал он. — Платье красивое. Ты в нём будешь красивой. Вопрос в том, готова ли ты к вниманию, которое оно привлечёт. — Какое внимание? — Мужское. На таких вечерах смотрят. Оценивают. И делают выводы. — И какие выводы сделают обо мне? — Что ты смелая. Или что ты глупая. В зависимости от того, как ты будешь себя вести. Она повернулась к нему. — И как я должна себя вести? — Как королева, — сказал он. — Которая знает, что она красива, и не нуждается в чужом одобрении. Она смотрела на него, и внутри что-то дрожало. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Это часть игры. — А сейчас ты играешь? Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Сейчас — нет, — сказал он. — Сейчас я просто говорю правду. Она не знала, верить ли ему. Знала, что он мастер манипуляции. Знала, что каждое его слово может быть ложью. Но когда он смотрел на неё так, когда его голос был таким спокойным и уверенным, она хотела верить. — Надень, — сказал он. — Я должен увидеть, как это сидит. Ткань может лежать иначе на фигуре. Она взяла платье, вышла в коридор — благо, соседних комнат не было, и в этой части подземелий всегда пустовато. Переоделась. Платье село идеально — как и в день, когда она надевала его в последний раз, на выпускной в школе для одарённых маглов, куда её отправили родители, прежде чем она узнала о существовании магии. Казалось, это было в другой жизни. Она вернулась в комнату. Том стоял у окна, смотрел на воду, которая плескалась за стеклом. Когда она вошла, он обернулся. Взгляд его задержался на ней дольше, чем она ожидала. Он медленно прошёлся по ней глазами — от лица к плечам, от плеч к талии, от талии к подолу. Потом обошёл вокруг, остановился за спиной. — Вырез открывает лопатки, — сказал он. — Это хорошо. — Хорошо? — У тебя красивая спина. Не надо это скрывать. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам. Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своей шее. — Ты умеешь танцевать? — спросил он. — Что? — Танцевать. На вечере будут танцы. Ты умеешь? — Не очень. — Покажи. Она повернулась к нему. — Как? — Как танцуешь. Сделай несколько шагов. Она сделала шаг, другой. Чувствовала себя нелепо, неуклюже. Том смотрел, и на его губах заиграла лёгкая усмешка. — Это катастрофа, — сказал он. — Я же говорила. — Придётся учить. Он подошёл к ней, взял за руку. Вторую руку положил ей на талию. Она замерла, чувствуя, как его пальцы сжимают ткань платья. — Считай до трёх, — сказал он. — Раз-два-три, раз-два-три. Это вальс. Самый простой танец. — Я знаю, как считать. — Тогда считай. Он начал двигаться, и она последовала за ним. В маленькой комнате, между кроватью и столом, они кружились под неслышную музыку. Том вёл уверенно, жёстко, не давая ей сбиться. Его рука на талии сжималась чуть сильнее, когда она ошибалось, и она чувствовала это давление каждой клеткой. — Не смотри на ноги, — сказал он. — Смотри на меня. Она подняла глаза. Он смотрел сверху вниз, и в его взгляде было что-то, от чего у неё перехватывало дыхание. — Ты слишком напряжена, — сказал он. — Я стараюсь. — Стараться не надо. Надо чувствовать. — Как? — Просто доверься мне. Она выдохнула, расслабила плечи. Он повёл её в повороте, и на этот раз она не споткнулась. Стены комнаты поплыли перед глазами, огонь свечи на столе размазался в золотую полосу. Она чувствовала его руки — одна на талии, другая держала её ладонь, — и ей казалось, что они движутся не по комнате, а по чему-то большему, чему она не могла дать названия. — Хорошо, — сказал он. — Уже лучше. — Я научилась? — Нет. Но перестала бояться. Он остановился. Она стояла, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится. Его рука всё ещё лежала на её талии, пальцы чуть сжимали ткань. — Ты будешь танцевать со мной на вечере? — спросила она. — Да, — ответил он. — Буду. Он убрал руки, отошёл к окну. Элли осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Платье подходит, — сказал он, не оборачиваясь. — Наденешь его завтра. — Хорошо. — Я зайду за тобой в семь. — Хорошо. Он повернулся, посмотрел на неё долгим взглядом. — Не нервничай. Ты будешь выглядеть лучше всех. Он вышел. Элли опустилась на кровать, чувствуя, как ноги подкашиваются. Суббота наступила быстрее, чем она ожидала. День тянулся медленно, каждая минута казалась часом. Она перечитала свои конспекты, попыталась сделать домашнее задание по трансфигурации, но мысли были далеко. В пять часов она начала собираться. Вода в душе была горячей, почти обжигающей, и она стояла под струями, пока кожа не покраснела. Вытерлась, нанесла на лицо тот самый крем, который Гермиона сунула ей в карман перед отъездом, — «для особых случаев», сказала она. Волосы высушила полотенцем, оставила распущенными — Тому, кажется, нравились распущенными. Платье легло на плечи, как в тот вечер, когда она мерила его при нём. Она повернулась к зеркалу, посмотрела на себя. Девушка в зеркале казалась чужой — взрослее, увереннее, красивее. Или ей просто хотелось так думать. Губы тронула помадой — едва-едва, чтобы придать цвет. Гермиона учила её: «Лучше недокрасить, чем перекрасить. Вульгарность — это когда слишком много». Элли всегда считала, что мать слишком много говорит о том, как выглядеть, но сейчас была благодарна за каждый совет. Том пришёл ровно в семь. Когда она открыла дверь, он замер. Секунду, другую. Потом медленно окинул её взглядом — от лица к плечам, от плеч к талии, от талии к подолу. Точно так же, как тогда, в её комнате. Но сейчас в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. — Ты готова? — спросил он. — Да. — Мантию брать не будешь? — Ты же сказал, что не надо. — Я сказал, что она не скроет, — поправил он. — Но если замёрзнешь, винить будешь себя. — Я не замёрзну. — Посмотрим. Он подал ей руку. Она взяла, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь. Зал, где проходил вечер, был украшен с той тяжёлой, помпезной роскошью, которую Элли привыкла ассоциировать с чистокровными семьями. Серебряные канделябры на столах, живые цветы в высоких вазах, портреты на стенах, которые не спали, а смотрели на гостей с любопытством и снисходительностью. В углу играл струнный квартет — скрипки, виолончель, альт. Музыка была медленной, тягучей, как патока. Профессор Слизнорт встречал гостей у входа, похожий на надутого индюка в своей бархатной мантии. Когда он увидел Тома с Элли, его глаза загорелись. — А, Том! Мой лучший студент! Рад, рад! — Он перевёл взгляд на Элли. — А это...? — Моя спутница, профессор, — сказал Том. — Элли Грейнджер. Перевелась к нам из Австралии в этом году. — Грейнджер? — Слизнорт нахмурился, перебирая в памяти фамилии. — Не припомню... Но ничего, ничего! Любые таланты приветствуются! Проходите, проходите, угощайтесь! Они прошли в зал. Элли огляделась — здесь было человек сорок, не меньше. Студенты — в основном седьмой курс, несколько шестикурсников, и ни одного с пятого, кроме неё. Выпускники — молодые люди в дорогих мантиях, с идеальными причёсками и уверенными улыбками. Девушки в длинных платьях, с жемчужными ожерельями и бриллиантовыми брошками. Она чувствовала себя самозванкой в своём платье из будущего. Том, казалось, чувствовал её неуверенность. Он не отпускал её руку, вёл через зал, кивая знакомым, но нигде не задерживаясь. Она заметила, как на них смотрят — с любопытством, с удивлением, с лёгкой завистью. Том Реддл, который никогда ни с кем не появлялся на таких мероприятиях, привёл девушку. И не какую-нибудь дочь из богатой семьи, а неизвестную переводницу с пятого курса. — Том, — раздался голос слева, и к ним подошёл молодой человек, которого Элли узнала по платиновым волосам и холодному, оценивающему взгляду. Абраксас Малфой. — Не ожидал тебя здесь увидеть. И с кем? — Он перевёл взгляд на Элли. — Представишь? — Мисс Грейнджер, — сказал Том. — Моя спутница. — Грейнджер? — Абраксас поднял бровь. — Не знаю такой семьи. — Я из Австралии, — ответила Элли, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мои родители не связаны с британским обществом. — Вот как. — Абраксас посмотрел на неё так, будто она была насекомым, которое случайно залетело в его оранжерею. — И как вам наш Хогвартс, мисс Грейнджер? — Очень нравится. — Рад за вас. — Он снова повернулся к Тому. — Профессор Слизнорт хочет тебя представить лорду Нотту. Иди, я присмотрю за твоей... спутницей. Том посмотрел на Элли. В его глазах мелькнуло что-то — она не могла разобрать, что именно. Беспокойство? Или расчёт? — Я быстро, — сказал он. — Не торопись, — ответила она, стараясь улыбнуться. — Я в порядке. Он ушёл с Абраксасом, и Элли осталась одна. Она отошла к столику у стены, взяла бокал с водой — шампанское ей не предлагали, да она и не хотела. Смотрела на танцующие пары, на блеск драгоценностей, на улыбки, которые не доходили до глаз. Всё здесь было ненастоящим. Люди говорили правильные вещи правильным голосом, смеялись в нужных местах, делали вид, что им интересно, хотя на самом деле они оценивали друг друга, как лошадей на ярмарке. — Вы одна? — раздался голос справа. К ней подошёл молодой человек в тёмно-зелёной мантии, с тёмными волосами и острыми чертами лица. Она узнала его — Уолден Макнейр, шестой курс, один из тех, кто всегда крутился вокруг Тома. — Мой спутник отошёл, — ответила она. — И кто же ваш спутник? — Том Реддл. Макнейр поднял бровь. — Том? Никогда не видел его с девушкой. Вы, должно быть, особенная. — Просто знакомая. — Просто знакомая, — повторил он с усмешкой. — Том не водит знакомых на такие вечера. Только тех, кто ему нужен. — А вы, значит, знаете, кто ему нужен? — Я знаю Тома. Он не делает ничего просто так. Элли смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Может, вам стоит спросить у него, почему он пригласил меня? — сказала она. — А не строить догадки за его спиной. Макнейр усмехнулся. — Осторожно, мисс Грейнджер. У Тома острые зубы. Не хотелось бы, чтобы вы об них поранились. Он отошёл, оставив её с бокалом воды в руке. Она искала взглядом Тома. Он стоял у дальней стены, рядом с высоким седым мужчиной в дорогой мантии — лорд Нотт, наверное, — и слушал, кивая с тем выражением сосредоточенного внимания, которое она научилась распознавать. Он не слушал. Он сканировал. Оценивал. Искал слабые места, которые можно будет использовать потом. Она вспомнила, что читала в книге Гарри: Том Реддл уже в школе умел очаровывать людей. Он знал, что каждому нужно сказать, чтобы тот стал союзником. Он коллекционировал связи, как другие коллекционируют марки. И сейчас, стоя рядом с лордом Ноттом, он делал именно это. Она отвела взгляд. Ей не нужно было это видеть. Она знала, кто он. Знала, кем станет. Но почему-то внутри всё сжималось, когда она видела его таким — холодным, расчётливым, идеальным. — Мисс? — раздался голос рядом. Она обернулась. Эльф — в накрахмаленной салфетке, с серебряным подносом в руках — стоял рядом и протягивал ей бокал с золотистой жидкостью. — Профессор Слизнорт передаёт, — сказал эльф. — Для новой гостьи. Элли взяла бокал. Шампанское было холодным, пузырьки поднимались кверху, лопались на поверхности. Она не хотела пить — не потому, что боялась алкоголя, а потому, что не хотела терять контроль. Но отказываться было неловко. Она поднесла бокал к губам. — Не стоит, — раздался голос за спиной. Она вздрогнула. Том стоял вплотную, его пальцы легли поверх её руки, сжимающей бокал. Она повернула голову — он был так близко, что она чувствовала запах его одеколона, видела, как играет желвак на скуле. — Я сама решаю, стоит или нет, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Он посмотрел на неё. В глазах — что-то новое, чего она не видела раньше. Не насмешка, не холод. Что-то более тёмное, более глубокое. — Правда? — спросил он, и в голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая насмешка. — Правда. Она сжала бокал сильнее, не давая ему забрать. Его пальцы на её руке стали жёстче. Не больно, но ощутимо. Он не отпускал, и она чувствовала, как тепло его кожи передаётся ей. — Отпусти, — сказала она. — Нет, — ответил он. — Ты не будешь пить. Не здесь. — Почему это ты решаешь? — Потому что я вижу, что здесь происходит. А ты — нет. — Я вижу достаточно. — Ты видишь бокал с шампанским. Я вижу ловушку. Слизнорт проверяет, как новые люди ведут себя под алкоголем. Это его способ оценивать. Если ты выпьешь, он сделает выводы. И не в твою пользу. — Откуда ты знаешь? — Я знаю Слизнорта. Он не делает ничего просто так. Она смотрела на него, и внутри боролись упрямство и понимание, что он прав. Бокал был холодным, пальцы на её руке — тёплыми. Она чувствовала, как её решимость тает. — Ты всегда всё контролируешь? — спросила она. — Да, — сказал он. — Всегда. — И это не утомляет? — Это спасает жизнь. Она выдохнула, разжала пальцы. Он забрал бокал, поставил на поднос эльфа и кивнул, чтобы тот уходил. Эльф исчез мгновенно. — Я не люблю, когда за меня решают, — сказала она. — Я заметил. — Это не значит, что я согласна. — Значит, что ты умна, — сказал он. — Ты услышала аргумент и приняла решение. Это ценнее, чем слепое упрямство. — Ты всегда так красиво говоришь? — Когда хочу быть убедительным. Она покачала головой. — Ладно. В этот раз ты прав. Но в следующий — я буду пить, что захочу. — Посмотрим. Он взял её за руку и повёл в центр зала. Танец был медленным, тягучим. Оркестр играл что-то старое, что Элли не узнавала, — тяжёлые звуки виолончели, томные вздохи скрипок. Том держал её за талию, и его пальцы лежали на её спине, там, где платье открывало кожу. Она чувствовала их — тёплые, сухие, уверенные. — Ты напряжена, — сказал он. — Я не умею танцевать. — Я уже слышал. Расслабься. Она попыталась, но не могла. Каждое его движение отзывалось в ней дрожью. Когда он вёл, она следовала, но её тело было как натянутая струна. — Смотри на меня, — сказал он. Она подняла глаза. Он смотрел сверху вниз, и в его взгляде было что-то, от чего у неё перехватывало дыхание. Не холод, не оценка. Что-то более тёмное. Более личное. — Ты сегодня очень красивая, — сказал он. — Ты говоришь это всем своим спутницам? — У меня не было спутниц. Она моргнула. — Никогда? — Никогда. — Он повёл её в повороте, и она едва не споткнулась, но его рука на талии удержала. — Я не люблю эти мероприятия. Но сегодня... — Что сегодня? Он не ответил. Только улыбнулся — той улыбкой, которая не касалась глаз, но почему-то казалась почти тёплой. — Ты не должна была здесь оказаться, — сказал он. — Почему? — Потому что ты не такая, как они. — Он кивнул на танцующие пары. — Ты настоящая. А здесь всё — игра. — Ты тоже играешь? Он помолчал. Секунду, другую. — Да, — сказал он. — Но с тобой — нет. — Почему? — Потому что ты видишь меня настоящего. И не боишься. Она не знала, верить ли ему. Знала, что он мастер манипуляции. Знала, что каждое его слово может быть ложью. Но когда он смотрел на неё так, когда его пальцы сжимали её талию чуть сильнее, чем нужно, когда он вёл её в танце так, будто они были одни в этом зале, — она хотела верить. — Макнейр сказал, что у тебя острые зубы, — сказала она. — И что ты ответила? — Ничего. Просто подумала, что он, наверное, знает, о чём говорит. — И ты не испугалась? — А должна? Он усмехнулся — коротко, почти неслышно. — Ты странная, Элли. Ты смотришь на меня так, будто видишь что-то, чего не видят другие. — Может, вижу. — И что же? — Человека, — сказала она. — Который может быть разным. Он остановился. Музыка играла, пары кружились вокруг, а они стояли посреди зала, и он смотрел на неё так, будто видел впервые. — Ты слишком доверчива, Элли, — сказал он. — Может быть. Он отпустил её. Шагнул назад. Улыбнулся — той улыбкой, которая была одновременно и тёплой, и холодной, и от которой у неё замирало сердце. — Пойдём, — сказал он. — Я хочу тебя кое с кем познакомить. Он водил её по залу, представляя профессорам и выпускникам. Каждый раз, когда она чувствовала, что теряется, его рука на её талии сжималась чуть сильнее, возвращая в реальность. Профессор Диппет, директор, посмотрел на неё с любопытством, спросил, как ей учится в Хогвартсе. Она ответила, что очень нравится, и он кивнул с довольным видом. Профессор Меррисот, который в её время был уже стариком, а сейчас выглядел как мужчина средних лет, спросил, какие предметы ей нравятся. Она сказала — трансфигурация, и он одобрительно хмыкнул. Профессор Дамблдор, когда они подошли к нему, посмотрел на Элли поверх очков-половинок. — Мисс Грейнджер, — сказал он. — Рад видеть вас здесь. — Спасибо, профессор. — Вы выглядите прекрасно. Платье вам очень идёт. Она почувствовала, как щёки заливает румянец. — Спасибо, профессор. Дамблдор перевёл взгляд на Тома. — Том, вы сегодня в ударе. Лорд Нотт был впечатлён. — Я рад, профессор. — Не сомневаюсь. — Дамблдор улыбнулся, но глаза остались серьёзными. — Наслаждайтесь вечером. Они отошли. Элли чувствовала, как Том напрягся, когда они говорили с Дамблдором. Но когда она посмотрела на него, лицо было спокойным, расслабленным. — Ты не любишь Дамблдора? — спросила она. — Я уважаю его. Это разные вещи. — Но ты не доверяешь ему. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — А ты? — Я... не знаю. Он кажется хорошим. — Хорошие люди часто бывают самыми опасными, — сказал Том. — Они верят в свою правоту так сильно, что готовы на всё. К одиннадцати вечера Элли начала уставать. Ноги гудели, голова шла кругом от имён, лиц, улыбок. Том, заметив её состояние, наклонился к уху. — Хочешь уйти? — Да. Он попрощался со Слизнортом, кивнул нескольким знакомым и вывел её из зала. Коридоры были пусты, горели только факелы. Они шли медленно, и Элли чувствовала, как напряжение последних часов отпускает. — Ты хорошо держалась, — сказал Том. — Спасибо. Ты хорошо водил. — Я обещал. Они остановились у входа в гостиную Слизерина. Элли повернулась к нему. — Спасибо за вечер, Том. Мне было... интересно. — Только интересно? — И немного страшно. Он усмехнулся. — Страх — это нормально. Главное — не показывать его. — Ты никогда не показываешь? — Никогда. Она смотрела на него, и внутри что-то дрожало. Сейчас, в полумраке коридора, он был другим — не тем идеальным студентом, который очаровывал профессоров и выпускников, а просто парнем, который стоял напротив неё и смотрел так, будто видел её насквозь. — Том, — сказала она. — Да? — Ты правда считаешь, что я не такая, как они? — Правда. — И поэтому ты пригласил меня? Он помолчал. Секунду, другую. — Поэтому, — сказал он. Она сделала шаг к нему. Не знала зачем — просто тело двигалось само. Он не отступил. Стоял, смотрел, ждал. — Ты не должен быть один, — сказала она. — Знаешь? — Кто сказал, что я один? — Я вижу. Ты всегда один. Даже когда вокруг люди. Он смотрел на неё долго. Так долго, что она уже пожалела о своих словах. — Ты слишком много видишь, Элли, — сказал он. — Это плохо? — Не знаю. — Он шагнул ближе. Теперь их разделяли сантиметры. — Но это опасно. Он протянул руку, коснулся её плеча. Провёл пальцами по открытой коже, от плеча до локтя. Она замерла, чувствуя, как каждое прикосновение оставляет след. — Ты дрожишь, — сказал он. — Это от холода. Он убрал руку. Сделал шаг назад. Улыбнулся — той улыбкой, которая была одновременно тёплой и холодной. — Иди спать, Элли. Завтра будет новый день. Она кивнула, не доверяя голосу. Повернулась, открыла дверь. — Элли, — окликнул он. Она обернулась. Он стоял в коридоре, и факелы бросали тени на его лицо. В свете огня его черты казались более резкими, более опасными. Или ей просто хотелось так думать. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи. Она зашла в гостиную. Дверь закрылась. Она прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Вернувшись в комнату, она долго стояла под душем, смывая с себя запах духов, табака и шампанского. Вода была горячей, почти обжигающей, но внутри всё равно было тепло — от его взгляда, от его слов, от того, как он коснулся её плеча на прощание. Она легла в кровать, уставилась в потолок. Мысли путались. Он сказал, что с ней не играет. Он сказал, что она видит его настоящего. Он сказал, что она не такая, как все. Он коснулся её плеча, провёл пальцами по коже, и этот жест был таким интимным, таким личным, что у неё до сих пор горело всё тело. Что, если это правда? Что, если она действительно может его изменить? Что, если ей не нужно быть его девушкой или любовницей — просто быть рядом, говорить с ним, показывать, что есть другой путь? Она закрыла глаза. В голове крутилась одна и та же мысль: она может спасти его. Она может спасти всех. Для этого нужно только быть рядом. Но где-то глубоко, там, куда она не хотела заглядывать, шевелился червячок сомнения. Он сказал, что она ошибается. Что он страшнее, чем она думает. Макнейр сказал, что у Тома острые зубы. Том сказал, что доверчивость опасна. Она прогнала эти мысли. — Я справлюсь, — прошептала она в темноту. — Я не дам тебе стать чудовищем. Том сидел в своей комнате, смотрел на огонь в камине и думал. О ней. О её платье, которое открывало спину. О её глазах, когда она смотрела на него в танце. О её словах: «Ты не должен быть один». Она ошибалась. Он был один. Всегда. И это было его силой. Одиночество делало его свободным. Никаких привязанностей, никаких слабостей, никаких рычагов, за которые его можно было бы дернуть. Но она... она была другой. Она смотрела на него так, будто видела кого-то, кого не видели другие. Она не боялась его остроты, не льстила, не пыталась получить выгоду. Она просто... была рядом. И это было странно. И это было приятно. Он вспомнил, как её пальцы дрожали, когда он коснулся её плеча. Как она смотрела на него, когда он сказал, что она сияет. Как она сказала: «Ты не должен быть один». Она была инструментом. Пока — инструментом. Но она была и чем-то большим. Чем-то, что он не мог объяснить. Тем, что заставляло его возвращаться к ней снова и снова. Он взял книгу, открыл на закладке. Слова расплывались. Он думал о её шее, о том, как она вздрогнула, когда он коснулся её. О том, как она смотрела на него, когда он сказал, что она сияет. — Ты слишком наивна, Элли, — сказал он в пустоту. — Но это делает тебя идеальной. Он отложил книгу, лёг в кровать. Закрыл глаза. Перед ними стояло её лицо — каштаново-рыжие волосы, серо-карие глаза, та улыбка, которую она прятала, но не всегда успевала. Он будет ждать. Он будет изучать. Он будет использовать её знания, её доверие, её странную привязанность к нему. А потом, когда узнает всё, что ему нужно... что тогда? Он не знал. И это было странно. Том Реддл всегда знал, что сделает с человеком, когда тот перестанет быть полезным. Но с ней... с ней он не был уверен. — Посмотрим, — прошептал он. — Посмотрим, насколько ты ценна.