Дитя любовного зелья.

Декабрь в Хогвартсе наступил внезапно, как удар по затылку. Ещё вчера было сыро и серо, а сегодня утром Элли проснулась от того, что в комнате стало светлее — снег завалил окна, и зелёные блики от озера сменились белым, почти слепящим сиянием. Она лежала, смотрела на заснеженное стекло и чувствовала, как внутри разливается странное, тягучее тепло. Рождество. Её первое Рождество в прошлом. Без родителей, без Гарри, без привычной суеты и запаха имбирных пряников, которые пекла мать. Она не знала, будет ли скучать. Скорее всего, да. Но сейчас, глядя на снег, она чувствовала только любопытство. Каким был Хогвартс в 1944 году под Рождество? Какие традиции соблюдали студенты? Как украшали замок? Она помнила рассказы Гарри о его школьных годах, но это было совсем другое время — после войны, после всего. Сейчас, здесь, была тишина. Тишина, которую не нарушали сирены и похоронки. Она села на кровати, потянулась. Снег за окном лежал плотным слоем, и в его свете комната казалась нереальной, будто нарисованной. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За ним была чернота озера и белизна снега, и где-то там, в Запретном лесу, трещали деревья под тяжестью сугробов. — Элли. Она вздрогнула. Голос был тихим, но она узнала его сразу. Обернулась. Том стоял в дверях — она не слышала, как открылась дверь, как всегда. На нём была белая рубашка, закатанные рукава, тёмные брюки. Волосы влажные — только что из душа. Он смотрел на неё с той лёгкой усмешкой, которая стала привычной. — Ты когда-нибудь будешь стучать? — спросила она. — Когда-нибудь перестану. Какой вариант вероятнее? — Ты невыносим. — Ты говорила. Она отошла от окна, села на кровать. Он вошёл, закрыл за собой дверь, сел на стул у стола — её стул, на котором она обычно делала уроки. Развернулся к ней. — Снег идёт, — сказал он. — Я заметила. — Ты любишь снег? — Не знаю. В Австралии его нет. Он посмотрел на неё внимательно. — Точно. Забыл. Она не поняла, шутит он или говорит серьёзно. С ним всегда было сложно понять. — Что ты хочешь? — спросила она. — Ты пришёл не для того, чтобы обсуждать погоду. — Я пришёл спросить, будешь ли ты на Рождество в школе. — Буду. А ты? — Тоже. Она удивилась. Она думала, что он уезжает в Лондон, в тот приют, о котором говорил однажды — обрывочно, неохотно, так, что она поняла: он не хочет об этом говорить. — Ты не едешь домой? — спросила она. Усмешка стала жёстче. — Домой? Нет. Она не стала спрашивать. Бесполезно. — Тогда, может, встретим Рождество вместе? — предложила она. — В Большом зале. Говорят, там будет ёлка. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Может быть. Это было не «да» и не «нет». Как всегда. Следующие две недели пролетели в суете. Учителя задавали горы домашних заданий перед каникулами, студенты носились по коридорам с подарками и украшениями. В Большом зале поставили огромную ёлку, которая пахла хвоей и смолой, а на стенах появились гирлянды с зачарованными снежинками. Элли любила эту суету. Она отвлекала от мыслей, которые лезли в голову по ночам. Они с Томом стали чаще заниматься в её комнате. Библиотека была слишком публичной, и Ирма Пинс начала коситься на них с подозрением. В её комнате было тихо, никто не мешал. Он сидел за столом, она на кровати, поджав ноги. Книги, пергаменты, тишина. Иногда он поднимал голову и смотрел на неё — недолго, но так, что она чувствовала этот взгляд спиной. Она не показывала, что стесняется. Язвила, спорила, делала вид, что ей всё равно. Но когда он садился рядом — не для того, чтобы объяснить тему, а просто так, — она чувствовала, как внутри всё сжимается. Не страх. Не радость. Что-то другое, чему она не давала названия. Он был нежным наедине. Не тем холодным, расчётливым Томом, которого видели другие. А другим — тихим, почти ласковым. Он мог коснуться её руки, провести пальцами по волосам, притянуть к себе, когда она сидела рядом. И каждый раз она хотела отстраниться — и не могла. Каждый раз она язвила, чтобы скрыть, как сильно ей это нравится. — Ты сегодня особенно колючая, — сказал он однажды, когда она огрызнулась на его замечание. — А ты особенно навязчивый. — Я просто сижу. — Ты дышишь слишком громко. Он усмехнулся. — Ты придираешься. — Ты заслужил. Он взял её за руку, притянул к себе. Она упёрлась ладонью ему в грудь. — Не надо. — Чего не надо? — Не знаю. Того, что ты делаешь. — А что я делаю? — Сводишь меня с ума. Он улыбнулся — мягко, почти нежно. — Это комплимент? — Это жалоба. — Принято. Он отпустил её. Она отодвинулась, чувствуя, как сердце колотится. — Ты боишься, — сказал он. — Не боюсь. — Боишься. Не меня. Себя. Она промолчала. Потому что он был прав. Ночь, когда всё изменилось, выдалась ясной и морозной. Элли лежала в кровати, смотрела на заснеженное окно и не могла уснуть. Мысли путались — о нём, о Рождестве, о том, что она здесь делает, зачем, почему не может остановиться. Она встала, натянула пижаму — тонкие штаны и майку, — накинула поверх свитер, но он был тонким, почти не грел. Не зажигая света, выскользнула в коридор. Гостиная Слизерина была пуста. Камин погас, только зелёный свет от озера просачивался сквозь окна. Она вышла в подземелья, потом на лестницу, потом в коридор на первом этаже. Ноги сами несли её к выходу. Снег хрустел под ногами. Она шла по тропинке к озеру, дышала морозным воздухом, чувствовала, как холод щиплет щёки. Было тихо. Только ветер шуршал в ветвях Запретного леса, да где-то далеко ухала сова. Она села на скамейку у берега, поджала ноги, обхватила колени руками. Снежинки падали на лицо, таяли, стекали холодными каплями за шиворот. Она не знала, сколько просидела так. Минут двадцать, может, тридцать. В голове было пусто — не от того, что не о чем думать, а от того, что мыслей было слишком много и они сталкивались друг с другом, не давая сосредоточиться. А потом она почувствовала. Кто-то был рядом. Она не слышала шагов — снег заглушал звуки. Просто почувствовала взгляд. Тяжёлый, давящий. Она вскочила, огляделась. Никого. Только снег, деревья, чёрная вода. Она сделала шаг назад, потом другой. Сердце колотилось. Ей показалось? Нет, не показалось. Кто-то был здесь. Она развернулась и пошла к замку — быстро, почти бегом. Снег скрипел, ветер свистел в ушах. — Элли. Она замерла. Голос был спокойным, но она узнала его сразу. Том вышел из-за дерева в нескольких метрах от неё. На нём была та же белая рубашка, что и днём, но без мантии. Он выглядел так, будто только что встал — волосы растрёпаны, рубашка не застёгнута на две верхние пуговицы. — Ты что здесь делаешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Слежу за порядком, — сказал он, подходя ближе. — В три часа ночи? — В три часа ночи особенно. Он остановился в шаге от неё. Она смотрела на него, чувствуя, как холод пробирает до костей. — Ты в одной пижаме, — сказал он. — На улице минус десять. — Я не замёрзла. — Врёшь. — Немного. Он взял её за руку. Пальцы были тёплыми, и она почувствовала, как тепло разливается по ладони. — Пойдём, — сказал он. — Куда? — Ко мне. Твоя комната дальше. Она хотела возразить, но он уже тянул её за собой. Она не сопротивлялась — не потому, что не могла, а потому, что не хотела. Комната старост была больше, чем её. Не намного, но чувствовалось — просторнее, выше потолки, больше окно. Камин горел, в комнате было тепло. Она села на край кровати, обхватила себя руками. Том закрыл дверь, подошёл к камину, бросил в огонь ещё одно полено. — Раздевайся, — сказал он. Она уставилась на него. — Что? — Твоя пижама мокрая. Сними. Она посмотрела на свои штаны — они и правда были влажными от снега. Свитер тоже. — Я не собираюсь... — Элли. — Он повернулся к ней. В голосе не было усмешки. — Ты замёрзнешь. Снимай. Я дам сухое. Она помедлила, потом стянула свитер, потом штаны. Осталась в майке и трусах. Ей было неловко, но она старалась не показывать этого. Том достал из шкафа свою рубашку, протянул ей. — Надень. Она надела. Рубашка была длинной, до середины бедра, и пахла им — деревом и чем-то горьковатым. Она села на кровать, поджала ноги. Том сел рядом. — Ты дура, — сказал он. — Спасибо. — Гулять ночью по снегу в пижаме. Что с тобой не так? — Не спалось. — И ты решила, что лучший способ уснуть — замёрзнуть? — Лучший способ — проветрить голову. — Проветрила? — Немного. Он смотрел на неё. В камине трещали дрова, тени плясали на стенах. — Ты дрожишь, — сказал он. — Это от холода. — Врёшь. — Не вру. Он протянул руку, коснулся её щеки. Пальцы были тёплыми, и она почувствовала, как холод отступает. — Ты ледяная, — сказал он. — Я сказала, что замёрзла. — Ты сказала, что не замёрзла. — Я передумала. Он усмехнулся — мягко, без обычной колкости. Потянул её к себе, прижал к груди. Она чувствовала тепло его тела через тонкую ткань рубашки, слышала биение его сердца. — Не двигайся, — сказал он. — Я не двигаюсь. — Хорошо. Они сидели так несколько минут. Она чувствовала, как тепло разливается по телу, как напряжение уходит. Он гладил её по спине, медленно, лениво, и это было так приятно, что она закрыла глаза. — Ты заснёшь, — сказал он. — Не засну. — Заснёшь. — Не засну. Она заснула. Проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам. Открыла глаза — было светло, снег за окном искрился на солнце. Том сидел рядом, смотрел на неё. Она лежала на его кровати, укрытая одеялом, и не помнила, как перебралась с его груди на подушку. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе утро, — ответила она хрипло. — Ты храпела. — Не храпела. — Храпела. Немного. — Врёшь. — Немного. Она села, поправила рубашку, которая за ночь задралась. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего у неё перехватывало дыхание. — Что? — спросила она. — Ничего. Просто смотрю. — На что? — На тебя. — И что ты видишь? — Девушку, которая спит в моей рубашке и не помнит, как сюда попала. — Я помню. — Что ты помнишь? — Что ты меня спас от переохлаждения. Он усмехнулся. — Герой. — Спаситель. — Скромный. — Это не про тебя. Она встала, подошла к окну. Снег лежал повсюду — на деревьях, на крыше замка, на берегу озера. Мир был белым, чистым, новым. — Ты сегодня останешься, — сказал он. — Что? — Ты сегодня останешься. На завтрак. Потом пойдёшь к себе. — Это приказ? — Это предложение. — Звучит как приказ. — Тогда приказ. Она повернулась к нему. — А если я откажусь? — Не откажешься. — С чего ты взял? — Потому что хочешь остаться. Она хотела возразить, но не стала. Потому что он был прав. Они позавтракали в его комнате — эльфы принесли тосты, джем, кофе. Сидели на кровати, потому что стол был завален книгами. Элли пила кофе маленькими глотками, смотрела на снег за окном и чувствовала странное, почти забытое тепло. Не от кофе. От того, что он сидел рядом, и это было... правильно. — Ты сегодня молчаливая, — сказал он. — Думаю. — О чём? — О том, что Рождество скоро. О том, что я не знаю, что тебе подарить. Он поднял бровь. — Ты хочешь мне что-то подарить? — Не знаю. Может быть. — Не надо. — Почему? — Потому что я не умею дарить в ответ. — Я не жду ответа. — Тогда зачем? Она задумалась. — Чтобы ты знал, что я думаю о тебе. Даже когда тебя нет рядом. Он смотрел на неё долго. Потом взял её руку, поднёс к губам. Поцеловал — не в запястье, как в прошлый раз, а в ладонь. В самое её центр. Она чувствовала его губы на своей коже, и это было так интимно, что у неё перехватило дыхание. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что думаешь. Они сидели на кровати до обеда. Разговаривали ни о чём — о снеге, о Рождестве, о том, как Слайт снова чуть не усыпил полкласса на зельеварении. Он иногда касался её руки, поправлял волосы, и она не отстранялась. Не язвила. Просто сидела и чувствовала. — Элли, — сказал он. — М-м-м? — Ты боишься меня? Она посмотрела на него. — Нет. — Почему? — Потому что ты не страшный. — А какой? — Не знаю. Другой. — Какой другой? — Такой, каким тебя никто не видит. Он молчал. Потом притянул её к себе, обнял. Она уткнулась носом в его шею, чувствуя его запах. — Не уходи сегодня, — сказал он. — Куда? — Никуда. Останься. — Том, я не могу... — Можешь. Никто не узнает. Она хотела сказать, что это неправильно. Что она должна вернуться в свою комнату. Что если кто-нибудь увидит... — Ладно, — сказала она. — Останусь. Он поцеловал её в макушку. Она закрыла глаза. День тянулся медленно, но ей не было скучно. Они читали — каждый свою книгу, иногда перебрасываясь фразами. Он показывал ей схемы из «Продвинутой теории зельеварения», она не понимала, но делала вид, что понимает. Он знал, что она врёт, но не говорил ничего. Просто улыбался. К вечеру она снова надела его рубашку — свою пижаму высохла, но он сказал, что в рубашке теплее. Она не спорила. Ей нравилось, как ткань пахнет им. Нравилось, что рубашка длинная и свободная, и в ней можно сидеть, поджав ноги, и не думать о том, как она выглядит. — Ты красивая, — сказал он. — В этой рубашке? — В этой рубашке особенно. Она покраснела. Не могла не покраснеть. — Ты специально говоришь такие вещи? — Да. — Чтобы я смущалась? — Да. — Садист. — Реалист. Она ударила его подушкой. Он перехватил её за запястье, притянул к себе. Она оказалась у него на коленях, лицом к лицу. Его глаза были близко-близко, тёмные, с золотыми искрами от камина. — Отпусти, — сказала она. — Не отпущу. — Том. — Элли. Она смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится. Он был так близко. Так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. — Ты боишься? — спросил он. — Нет. — Врёшь. — Немного. Он наклонился, поцеловал её. Нежно, медленно, пробуя на вкус. Она закрыла глаза, позволила себе чувствовать. Его губы на её губах, его рука на её спине, его дыхание, смешанное с её дыханием. Когда он отстранился, она смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. — Теперь не боишься? — спросил он. — Теперь — нет. Он улыбнулся. По-настоящему, без притворства. И она подумала, что это, наверное, самая красивая улыбка, которую она видела. Они легли спать поздно. Он обнимал её, она чувствовала тепло его тела, биение его сердца. За окном падал снег, и было тихо. — Том, — сказала она. — М-м-м? — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после школы? — Думал. — И что? — Я буду изучать магию. То, что другие не изучают. — Темную? — Глубинную. Она повернулась к нему. — В чем разница? — В том, кто задает вопросы. Темную называют те, кто боится ответов. Она смотрела на него, и в голове крутились слова Гарри, книги, всё, что она знала о его будущем. Но здесь, сейчас, он был просто Томом. Студентом, который хотел знать больше, чем другие. — А ты не боишься? — спросила она. — Иногда. — Чего? — Того, что однажды я перестану задавать вопросы. Она не поняла, но не стала спрашивать. Вместо этого прижалась к нему ближе. — Ты не перестанешь, — сказала она. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Он не ответил. Только обнял крепче. Она уснула под утро, и ей снился снег. Белый, чистый, бесконечный. И он — идущий рядом, держащий за руку. И тишина. Такая тишина, в которой не нужно ничего говорить.