Дитя любовного зелья.

Она проснулась от того, что было тепло. Не от камина — камин догорел, остались только красные угли, едва тлеющие в пепле. Тепло шло от него. Он лежал сзади, обнимал, и его дыхание было ровным, спокойным. Она чувствовала его грудь на своей спине, его руку на своём животе, его бёдра, прижатые к её бёдрам. Пижама куда-то исчезла — или она сняла её сама, не помня? Нет, она помнила, что легла в его рубашке. Рубашка была на ней, длинная, до середины бедра, но за ночь задралась, открывая ноги почти до талии. Она попыталась поправить ткань, но его рука лежала сверху, мешая. Она не хотела думать о том, что это значит. Не хотела анализировать, почему он обнимает её так, будто она принадлежит ему. Она просто лежала, смотрела на свет за окном — снег перестал, небо было серым, тяжёлым — и пыталась дышать ровно. Он не спал. Она поняла это по тому, как изменилось его дыхание — чуть глубже, чуть медленнее, как у человека, который притворяется, но не хочет, чтобы это заметили. — Ты не спишь, — сказала она. — Сплю, — ответил он. — Врёшь. — Немного. Его рука на её животе сжалась, притягивая ближе. Она почувствовала его тепло, его запах, его присутствие — такое плотное, что невозможно было игнорировать. Ей хотелось встать. Пойти в свою комнату. Принять душ. Подумать. Но он не отпускал. — Отпусти, — сказала она. — Не отпущу. — Том. — Элли. Она попыталась сесть. Он не дал. Рука на животе стала тяжелее, и она поняла, что не сможет подняться, пока он не захочет. Это было странное чувство — не страх, нет. Скорее осознание того, что её тело сейчас не принадлежит ей. Что он решает, можно ли двигаться, дышать, вставать. — Ты душишь, — сказала она. — Не душу. — Неудобно. — Терпи. Она замерла. Голос был спокойным, даже скучающим, будто он говорил о погоде. Но в этом спокойствии было что-то, от чего по спине побежали мурашки. — Ты странный сегодня, — сказала она. — А ты всегда странная. — Это не ответ. — Это констатация. Она попыталась повернуться к нему, чтобы видеть лицо. Он позволил — но не отпустил. Теперь они лежали лицом к лицу, и она смотрела в его глаза. Тёмные, спокойные, с тем самым прищуром, который она научилась распознавать. Но сегодня в них было что-то ещё. Что-то, что она не могла назвать. Не холод — холод был всегда. Что-то более глубокое. — Что ты делаешь? — спросила она. — Лежу. — Со мной. — С тобой. — Зачем? — Ты задаёшь слишком много вопросов. — А ты слишком мало отвечаешь. Он усмехнулся — коротко, почти неслышно. Его рука, лежавшая на её животе, начала медленно двигаться. Вверх. К рёбрам. К груди. Она замерла, чувствуя, как его пальцы скользят под тканью рубашки, касаясь голой кожи. — Не надо, — сказала она. — Чего не надо? — Этого. — А чего «этого»? Я просто лежу. — Ты двигаешь рукой. — Двигаю. — Это не просто. — А что? Она не знала, что ответить. Его пальцы остановились у нижней границы её груди, не касаясь, но так близко, что она чувствовала их тепло. Она хотела отодвинуться, но он лежал слишком близко. Хотела оттолкнуть его руку, но боялась, что тогда он сделает следующий шаг. Она просто лежала, смотрела на него и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Ты дрожишь, — сказал он. — Это от холода. — Врёшь. — Немного. Его пальцы коснулись её груди. Легко, почти невесомо, будто случайно. Но это не было случайностью. Она знала. Он знал. И это знание висело между ними, тяжёлое, как свинец. — Убери руку, — сказала она. — Зачем? — Потому что я не хочу. — Не хочешь чего? — Не хочу, чтобы ты меня трогал. Он убрал руку. Легко, без сопротивления. Она выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. Но он не отодвинулся. Лежал рядом, смотрел на неё, и в его глазах было то, что она не могла прочитать. — Ты врёшь, — сказал он. — Не вру. — Врёшь. Ты хочешь, чтобы я тебя трогал. Ты хочешь этого с того самого дня, когда я учил тебя танцевать. Может, раньше. Но ты боишься признаться даже себе. — Ты не знаешь, что у меня в голове. — Знаю. Ты хочешь меня. Ты хочешь, чтобы я коснулся тебя. Чтобы я поцеловал тебя. Чтобы я... — Замолчи. — Зачем? Это правда. Она смотрела на него, и внутри всё кипело. Злость, стыд, желание — всё смешалось в один горячий ком, который душил. Он был прав. Он всегда был прав. Но она не хотела, чтобы он был прав. Не хотела, чтобы он знал её лучше, чем она сама. — Даже если это правда, — сказала она, — это не значит, что я хочу, чтобы ты говорил об этом. — Почему? — Потому что это... неловко. — Почему неловко? — Он наклонился ближе. — Потому что ты думаешь, что должна быть скромной? Потому что тебе сказали, что девочки не говорят о таких вещах? Потому что ты боишься, что я подумаю о тебе плохо? — Потому что это моё личное. — А я — не личное? Она замерла. Вопрос повис в воздухе, и она не знала, как на него ответить. Он был личным. Он был слишком личным. И это пугало. — Том, — сказала она. — Что? — Я не готова. — К чему? — К этому. — А когда ты будешь готова? Она молчала. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было нетерпения. Он ждал. Он всегда ждал. И это ожидание было хуже, чем любой напор. — Не знаю, — сказала она. — Тогда позволь мне решать. — Нет. — Почему? — Потому что это моё тело. — А ты — моя. Она смотрела на него, не веря своим ушам. — Что ты сказал? — Ты слышала. — Я не твоя. — Ты здесь. В моей постели. В моей рубашке. Ты спишь в моих объятиях. Ты смотришь на меня так, будто я — единственный человек в комнате. Ты — моя. — Это не так. — А как? Она не знала. Не знала, как объяснить, что он не прав. Что она не вещь, которую можно присвоить. Что она — отдельный человек, со своими мыслями, чувствами, желаниями. Но когда он смотрел на неё так, все слова казались пустыми. — Ты меня пугаешь, — сказала она. — Хорошо. — Это не «хорошо». — Для меня хорошо. Он снова протянул руку. На этот раз не спрашивая. Его пальцы легли на её бедро, скользнули вверх, под рубашку. Она схватила его за запястье, пытаясь остановить. Он не сопротивлялся — просто смотрел, как её пальцы сжимают его руку, как дрожат. — Отпусти, — сказала она. — Нет. — Я сказала, отпусти. — А я сказал, нет. Она сжала его запястье сильнее. Он не двигался. Его рука лежала на её бедре, тяжёлая, уверенная, и она чувствовала, как её собственная сила тает. — Ты не можешь заставить меня, — сказала она. — Могу, — сказал он. — Но не хочу. — Тогда зачем ты это делаешь? — Чтобы ты сама захотела. Она смотрела на него, и внутри всё переворачивалось. Он говорил спокойно, ровно, будто обсуждал теорию зельеварения. И в этом спокойствии было что-то жуткое. — Я не захочу, — сказала она. — Захочешь. — Нет. — Ты уже хочешь. Ты просто не позволяешь себе это признать. Она хотела сказать, что он ошибается. Хотела оттолкнуть его, встать, уйти. Но тело не слушалось. Оно лежало, расслабленное, покорное, и она ненавидела себя за эту покорность. — Видишь? — сказал он. — Ты не двигаешься. — Потому что ты держишь меня. — Я не держу. Ты лежишь сама. Она посмотрела на свою руку, сжимающую его запястье. Пальцы ослабли, почти разжались. Она не помнила, когда это случилось. Он убрал свою руку — не резко, медленно, давая ей время передумать. Она не передумала. Просто лежала, смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается что-то, чему она не могла дать названия. — Ты боишься, — сказал он. — Не меня. Себя. Ты боишься, что тебе понравится. Что ты захочешь большего. Что ты не сможешь остановиться. — Это не так. — А как? Она не ответила. Он снова коснулся её — на этот раз лица. Пальцы скользнули по щеке, по губам, по подбородку. Она не отстранилась. Не потому, что не хотела — потому, что забыла, как это делается. — Ты красивая, — сказал он. — Когда не сопротивляешься. — Я сопротивляюсь. — Нет. Ты сдалась. Только не хочешь себе в этом признаться. Она закрыла глаза. Слова застревали в горле. Она чувствовала его дыхание на своей щеке, его пальцы на своей коже, его присутствие — такое плотное, такое всепоглощающее, что она забывала, где кончается она и начинается он. — Открой глаза, — сказал он. Она открыла. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было страсти. Не было тепла. Было спокойствие. Спокойствие хирурга, который знает, что делает, и не сомневается в результате. — Ты хочешь этого, — сказал он. — Нет. — Твоё тело говорит иначе. Она почувствовала, как его колено раздвигает её бёдра. Не грубо, почти нежно. Она хотела сжать ноги, но мышцы не слушались. Или слушались, но не её. — Перестань, — прошептала она. — Перестань чего? Хотеть тебя? — Перестань делать вид, что я хочу того же. — А ты не хочешь? Она молчала. — Ты хочешь, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я коснулся тебя. Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя. Ты хочешь, чтобы я... — Замолчи. — ...вошёл в тебя. Ты хочешь этого. Ты боишься этого. Но хочешь. Она зажмурилась. Слова били, как пощёчины. Он был прав. Он всегда был прав. Она хотела этого. С того самого дня, когда он учил её танцевать. С того вечера, когда поцеловал. Она хотела его — его тело, его руки, его губы. Но не так. Не сейчас. Не после того, как он разобрал её по косточкам, не оставив ничего, кроме голого желания. — Посмотри на меня, — сказал он. Она открыла глаза. — Скажи, что не хочешь. — Я не хочу. — Врёшь. — Я не хочу, — повторила она, и голос дрогнул. Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Ты плохая лгунья, Элли. Он наклонился, поцеловал её в шею. Не нежно — коротко, почти по-деловому, будто ставил галочку. Она вздрогнула, чувствуя его губы на своей коже. — Твоё сердце бьётся быстрее, — сказал он. — Ты хочешь этого. — Нет. — Ты хочешь. Он поцеловал её снова — ниже, к ключице. Она выгнулась, сама не заметив как. Её рука, всё ещё лежавшая на его запястье, сжалась — не отталкивая, притягивая. — Видишь? — сказал он. — Ты сама тянешься ко мне. — Это рефлекс. — Это желание. Он поднял голову, посмотрел на неё. В его глазах не было торжества. Было спокойствие. Спокойствие человека, который знает, что уже победил. — Сними рубашку, — сказал он. — Нет. — Сними. — Нет. Он взял её за руку, положил на подол рубашки. Его пальцы накрыли её пальцы, сжали. — Сними, — повторил он. Она смотрела на свои пальцы, на его пальцы, на ткань рубашки, которую она сжимала, и не понимала, почему не убирает руку. Почему не отталкивает его. Почему не кричит. Внутри было пусто — не от того, что не было чувств, а от того, что их было слишком много и они сталкивались, уничтожая друг друга. — Я не могу, — сказала она. — Можешь. Ты просто не хочешь. — Я не хочу. — Врёшь. Он отпустил её руку. Она не убрала её. Лежала, сжимая подол рубашки, и чувствовала, как его пальцы скользят по её животу, по рёбрам, по груди. Он не торопился. У него было время. У него всегда было время. — Ты красивая, — сказал он. — Даже когда пытаешься казаться сильной. — Я сильная. — Нет. Ты слабая. Как и все. — Я не... — Ты слабая, — перебил он. — Потому что хочешь того, чего боишься. Потому что не можешь признаться даже себе. Потому что лежишь здесь, смотришь на меня и ждёшь, когда я сделаю первый шаг, чтобы не чувствовать вины. Она смотрела на него, и в голове крутились его слова. Он был прав. Он всегда был прав. Она ждала. Ждала, чтобы он решил за неё. Чтобы избавил от выбора. Чтобы она могла сказать себе: «Я не хотела, но он заставил». — Ты не заставишь меня, — сказала она. — Уже заставил. Он наклонился, поцеловал её в губы. Долго, глубоко, не спрашивая. Она не ответила — но и не оттолкнула. Просто лежала, чувствуя его язык, его зубы, его дыхание. Когда он отстранился, она смотрела на него пустыми глазами. — Видишь? — сказал он. — Ты даже не сопротивляешься. — Потому что бесполезно. — Потому что ты хочешь. Она хотела сказать, что это не так. Что она не хочет. Что он манипулирует ей, путает мысли, заставляет сомневаться. Но слова не шли. Он снова поцеловал её — в уголок губ, в щёку, в шею. Его руки скользили по её телу, изучая, пробуя, запоминая. Она лежала, чувствуя, как её тело откликается на каждое прикосновение, и ненавидела себя за это. — Ты влажная, — сказал он. Она зажмурилась. — Не надо. — Не надо чего? Говорить правду? — Не надо трогать. — Ты хочешь, чтобы я трогал. — Нет. — Твоё тело говорит иначе. Он убрал руку. На секунду. Потом снова коснулся — ниже, между бёдер. Она вздрогнула, сжалась, но не отодвинулась. — Видишь? — сказал он. — Ты не двигаешься. — Потому что я боюсь. — Чего? — Что если я начну двигаться, то не смогу остановиться. Он усмехнулся — на этот раз с лёгким оттенком удовлетворения. — Наконец-то честность. Он вошёл в неё пальцем — медленно, без спешки. Она выгнулась, вцепившись в простыни. Это было не больно — просто странно. Чуждо. Как будто её тело принадлежало не ей. — Смотри на меня, — сказал он. Она открыла глаза. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было страсти. Было спокойствие. Спокойствие экспериментатора, который наблюдает за реакцией подопытного. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Да. — Что? — Не знаю. — Это называется желание. Ты хочешь большего. — Нет. — Хочешь. Он добавил второй палец. Она закусила губу, чтобы не застонать. Он заметил — конечно, заметил. — Не сдерживайся, — сказал он. — Здесь никого нет. Только я. И ты. И твоё тело, которое хочет меня. Она закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но она не плакала — просто не могла их остановить. — Не плачь, — сказал он. — Это не больно. — Это не поэтому. — А почему? — Потому что ты... ты... — Что? — Ты ломаешь меня. Он наклонился, поцеловал её в лоб — почти нежно. — Я не ломаю. Я открываю. Он убрал пальцы, поднялся. Стоял на коленях между её ног, смотрел на неё сверху вниз. Рубашка задралась, открывая всё. Она не пыталась прикрыться. — Ты красивая, — повторил он. — Когда не сопротивляешься. — Я сопротивляюсь. — Нет. Ты сдалась. И это правильно. Он расстегнул ширинку. Она смотрела на его руки, на то, что он делал, и не могла отвести взгляд. — Ты хочешь этого? — спросил он. — Нет. — Врёшь. Он вошёл в неё резко, одним движением. Она вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Он замер, давая привыкнуть. Его глаза были открыты, спокойны, и она смотрела в них, ища хоть что-то — жалость, страсть, что угодно. Там было только спокойствие. — Дыши, — сказал он. Она выдохнула. — Хорошо, — сказал он. — Теперь не двигайся. Он начал двигаться. Медленно, ритмично, без спешки. Она лежала, чувствуя его внутри себя, и не знала, что делать с руками, с ногами, с лицом. Он смотрел на неё — не на её тело, а в глаза. Не отводя взгляда. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Да. — Что? — Не знаю. — Это я. Внутри тебя. Ты хотела этого. — Нет. — Хотела. С того самого дня. Она закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли, но она не вытирала их. Ей было всё равно. — Посмотри на меня, — сказал он. Она открыла глаза. — Запомни это, — сказал он. — Запомни, как ты лежишь подо мной. Как ты не сопротивляешься. Как ты хочешь этого, даже когда говоришь «нет». Запомни, потому что это — правда. А всё остальное — ложь. Она смотрела на него, и в голове крутились его слова. Он был прав. Он всегда был прав. Она хотела этого. Хотела, даже когда говорила «нет». И это было самое страшное. Он кончил в неё, не ускоряясь, не меняя ритма. Просто замер, сжал её бёдра, выдохнул. Она чувствовала его внутри, чувствовала, как пульсирует, и не могла пошевелиться. Он вышел из неё, лёг рядом. Не обнял. Не коснулся. Просто лежал, смотрел в потолок. — Теперь ты моя, — сказал он. — По-настоящему. Она не ответила. Они лежали молча. Она смотрела в потолок, он — тоже. Камин давно погас, в комнате было холодно, но она не чувствовала холода. Она ничего не чувствовала. — Том, — сказала она. — М-м-м. — Ты специально это сделал? — Что именно? — Всё. Уговоры. Манипуляции. Ты хотел, чтобы я согласилась. Чтобы я не сопротивлялась. — Да. — Почему? — Потому что так интереснее. Она повернула голову, посмотрела на него. Он лежал, глядя в потолок, и на его лице не было никаких эмоций. — Ты мог просто взять, — сказала она. — Я бы не смогла остановить. — Мог. — Он повернулся к ней. — Но тогда ты бы чувствовала себя жертвой. А так... так ты сама выбрала. — Я не выбирала. — Выбрала. Ты могла кричать. Могла убежать. Могла ударить меня. Но ты лежала и смотрела. Потому что хотела этого. — Я боялась. — Ты хотела. Она смотрела на него, и в голове крутилась одна мысль: он прав. Она хотела этого. И теперь не могла сказать, было ли это насилием или её собственным выбором. Граница стёрлась. — Что теперь? — спросила она. — Теперь ты остаёшься. — Надолго? — Навсегда. Она не знала, что он имел в виду. Не спрашивала. Он встал, прошёл к окну. Стоял спиной к ней, смотрел на снег. Она лежала на кровати, чувствуя, как больно между ног, как текут слёзы, которые она не могла остановить. — Ты плачешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Да. — Почему? — Потому что ты сделал меня своей. — Это плохо? — Не знаю. Он повернулся, подошёл к кровати, сел рядом. Посмотрел на неё — на её заплаканное лицо, на её голое тело, прикрытое только рубашкой. — Ты красивая, даже когда плачешь, — сказал он. — Не надо. — Чего не надо? — Говорить такие вещи. — Почему? — Потому что они ничего не значат. — А что значит? Она не ответила. Он лёг рядом, притянул её к себе. Она не сопротивлялась — не потому, что не могла, а потому, что не видела смысла. Он обнимал её, гладил по спине, и в этом жесте было что-то почти нежное. Но она знала, что это не нежность. Это было продолжение контроля. Способ убедиться, что она не сбежит. Что она останется. Что она — его. — Засни, — сказал он. — Не хочу. — Засни. Она закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли, но она не вытирала их. Ей было всё равно. Он уснул первым. Она слышала его ровное дыхание, чувствовала тепло его тела, и в голове крутилась одна мысль: она могла бы сейчас встать. Уйти. Забыть. Но она не вставала. Потому что он был прав. Она хотела этого. И теперь не могла сделать вид, что это не так.