Дитя любовного зелья.

Она не помнила, как повернула песочные часы. Не помнила, как комната вокруг завертелась, как время схватило её за горло и потащило сквозь годы. Не помнила ни боли, ни страха — только пустоту. Тягучую, холодную, бесконечную пустоту, в которой не было ни звуков, ни цвета, ни запаха. Только она и время. И песок, который сыпался сквозь пальцы, отсчитывая секунды, минуты, десятилетия. Она упала на колени. Трава была сухой, жёсткой, колючей. Она вдохнула — воздух пах гарью, пылью и чем-то сладковатым, приторным, от чего к горлу подступила тошнота. Открыла глаза. Небо было серым, низким, будто нависало над землёй, готовое раздавить. Деревья стояли голыми, чёрными, как обугленные спички. Вдалеке дымились руины — она узнала их не сразу. Косой переулок. То, что от него осталось. Она поднялась, отряхнула колени. На ней была та же одежда, что и в 1944-м, — его рубашка, её штаны. Рубашка была грязной, измятой, и она почувствовала стыд — глупый, неуместный стыд за то, что кто-то может увидеть её в его вещах. Но вокруг никого не было. Только руины, пепел и тишина. Она пошла вперёд. Ноги сами несли её туда, где раньше была Косая аллея. Теперь это была просто улица — разбитая, выжженная, усеянная обломками. Магазины, которые она помнила с детства, превратились в пустые глазницы окон. Вывески валялись на земле, истоптанные, залитые чем-то тёмным, засохшим. Она не хотела думать, что это было. На углу она увидела газету. Она лежала в луже грязной воды, прижатая к мостовой камнем. «Ежедневный пророк» — она узнала логотип, хотя бумага пожелтела и истлела по краям. Она нагнулась, перевернула камнем. Газета была старой — датированной прошлым годом, но это не имело значения. Значение имело лицо на первой полосе. Она узнала его сразу. Драко Малфой. Её отец. Но не тот отец, которого она знала — мягкий, заботливый, с лёгкой грустью в глазах. Этот был другим. Жёстким, холодным, с идеально зализанными волосами и тёмной меткой на предплечье, которую он не прятал. Он стоял рядом с кем-то, кто был скрыт тенью, и улыбался — той самой улыбкой, которую она видела на портретах прадеда. Улыбкой победителя. Заголовок гласил: «Драко Люциус Малфой — правая рука Тёмного Лорда. Новый порядок в Британии». Она не поверила своим глазам. Перечитала раз, другой, третий. Слова не менялись. Она перевернула газету — на второй полосе были другие лица. Она узнала их всех. «Гермиона Джин Грейнджер, Гарри Джеймс Поттер, Рональд Уизли. Первые герои, павшие во Второй магической войне. Их имена навсегда останутся в памяти тех, кто осмелился бросить вызов Тёмному Лорду». Она смотрела на фотографии. Гермиона — её мать — была молодой, такой же, как на старых снимках, которые хранились в семейном альбоме. Она улыбалась, но в глазах была усталость. Гарри — её крёстный — стоял рядом с ней, обнимая за плечи. Он был без очков, и его шрам был виден отчётливо, как в первый день. Рон — дядя Рон, которого она видела всего несколько раз в жизни, — был серьёзным, почти суровым. Они были мертвы. Все трое. Она не могла дышать. Грудную клетку сдавило, в горле встал комок. Она уронила газету, отступила на шаг, потом на другой. Ноги подкашивались. Она прислонилась к стене — стена была холодной, шершавой, и эта грубая текстура помогла ей не упасть. — Этого не может быть, — прошептала она. — Этого не может быть. Но это было. Газета не врала. Она смотрела на фотографии, на заголовки, на даты — и понимала, что всё это случилось. Что она опоздала. Что она сделала только хуже. Что её попытка спасти привела к гибели. — Элли. Голос был тихим, спокойным, почти ласковым. Она узнала бы его из тысячи. Из миллиона. Она замерла, не в силах повернуться. Сердце колотилось где-то в горле, и она боялась, что если откроет рот, то оно выпрыгнет наружу. — Ты вернулась, — сказал он. — Я знал, что ты вернёшься. Она повернулась. Он стоял в трёх метрах от неё, в чёрной мантии, с палочкой в руке — но не направленной на неё, просто висящей вдоль тела, будто он забыл о её существовании. Он был почти таким же, как в 1944-м. Тёмные волосы, бледная кожа, острые скулы. Он почти не изменился — только стал выше, шире в плечах, и в глазах появилось то, чего раньше не было. Не холод. Не пустота. Спокойствие. Спокойствие человека, который достиг всего, чего хотел, и теперь может позволить себе быть снисходительным. — Ты... — начала она и не смогла продолжить. — Жив? — закончил он за неё. — Да. Как видишь. И даже здоров. Он сделал шаг к ней. Она не отступила. Не могла. — Ты не похож на... — Она запнулась, подбирая слова. — На того, кем должен был стать. — На лорда Волдеморта? — Он усмехнулся — коротко, беззлобно. — Нет. Я решил, что это имя слишком... вульгарно. К тому же, оно связано с ошибками, которых я избежал. — Избежал? — Благодаря тебе. Она смотрела на него, не веря своим ушам. — Что ты сказал? — Ты слышала. — Он подошёл ближе. Теперь их разделял только шаг. — Ты рассказала мне всё. Не сразу, не прямо. Но каждую ночь, когда ты думала, что я сплю, когда ты шептала свои страхи в подушку, когда ты смотрела на меня с этой дурацкой надеждой — ты давала мне информацию. Кусочек за кусочком. Я собирал их, как пазл. — Я не... — Ты не хотела? — Он наклонил голову, и в его глазах появилась та самая усмешка, которую она так ненавидела и так любила. — Конечно, не хотела. Ты хотела меня спасти. Ты хотела, чтобы я стал другим. Добрым. Человечным. Ты хотела, чтобы я полюбил тебя. — Я... — Ты добилась своего. — Он коснулся её щеки. Пальцы были тёплыми, почти горячими. — Я полюбил тебя. По-своему. Как только мог. Она отшатнулась. Его рука упала. — Ты не умеешь любить. — Умею. — Он усмехнулся. — Просто не так, как ты. Моя любовь — это не жертва. Это признание ценности. Ты была ценна для меня. Ты дала мне то, что никто не мог дать. — Что? — Знание. Ты рассказала мне о будущем. О Гарри Поттере. О крестражах. О том, как меня победили. О моих ошибках. О каждой, до единой. Она смотрела на него, и в голове крутились воспоминания. Разговоры в библиотеке, когда она думала, что говорит о теории, а на самом деле... Ночные шепоты, когда она думала, что он спит... Его вопросы, которые казались безобидными... Его интерес к её знаниям, который она принимала за интерес к ней... — Ты использовал меня, — сказала она. — Да. — С самого начала. — Почти. — Он сделал ещё шаг. — Поначалу ты была просто загадкой. Странной девочкой, которая знала слишком много. Потом — источником. Потом... — Он замолчал, будто подбирая слова. — Потом ты стала чем-то большим. Не инструментом. Не источником. Чем-то, что я не мог объяснить. — Не надо, — сказала она. — Не надо делать вид, что ты чувствовал что-то. — А ты не знаешь, что я чувствовал. — Ты сам говорил. Ты не умеешь любить. — Я говорил. — Он кивнул. — Я ошибался. Она смотрела на него, и внутри всё переворачивалось. Она хотела верить. Глупая, наивная, отчаянная часть её души хотела верить, что он действительно что-то чувствовал. Но другая часть — та, что выжила в его постели, та, что научилась не сопротивляться, та, что смотрела на его руки и не вздрагивала, — знала правду. — Зачем ты всё это делаешь? — спросила она. — Зачем говоришь мне это сейчас? — Потому что ты должна знать. — Он наклонился ближе. — Ты должна знать, что твоя миссия провалилась. Не потому, что ты была слабой. А потому, что ты была наивной. Ты думала, что сможешь изменить меня любовью. Но любовь — это не инструмент. Это слабость. А я не терплю слабости. — Тогда зачем ты держал меня рядом? Он усмехнулся. — Потому что ты была полезна. И потому что... — Он замолчал. — Ты была красивой. А я люблю красивые вещи. Она хотела ударить его. Хотела закричать. Хотела выцарапать ему глаза, разорвать эту идеальную маску, за которой пряталась пустота. Но она не могла пошевелиться. Её тело не слушалось. Или слушалось, но не её. — Ты всегда умел находить слова, — сказала она. — Это мой дар. — Ты — чудовище. — Да. — Он кивнул, без тени сожаления. — Но ты любила меня даже чудовищем. Она закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. — Что теперь? — спросила она. — Теперь? — Он помолчал. — А ты посмотри на себя. Она открыла глаза. Посмотрела на свои руки. Они были прозрачными. Не бледными — прозрачными, как стекло, сквозь которое просвечивали камни мостовой. Она поднесла ладонь к лицу — пальцы исчезали, рассыпались в воздухе, как песок. — Я... — начала она. — Ты исчезаешь, — закончил он. — Потому что тебя не должно было существовать. Ты — ошибка времени. Парадокс. И теперь, когда твоя миссия провалилась, время исправляет себя. — Я умру? — Ты никогда не жила. Она смотрела на свои руки, на ноги, на тело, которое медленно, но неумолимо превращалось в пыль. Она не чувствовала боли. Только странное, почти забытое облегчение. Всё закончится. Скоро. Она не будет больше его собственностью. Не будет дрожать от его прикосновений. Не будет делать вид, что верит его словам. — Спасибо, — сказала она. Он поднял бровь. — За что? — За то, что был честен. Хотя бы в конце. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — не раскаяние, не жалость. Что-то более тёмное, более глубокое. То, что она не могла назвать. — Прощай, Элли, — сказал он. — Прощай, Том. Он наклонился, поцеловал её в губы. Она чувствовала его — тепло, запах, вкус. В последний раз. Её тело рассыпалось, и она рассыпалась вместе с ним, превращаясь в золотистую пыль, которая подхватывалась ветром и уносилась в серое небо. Он стоял один на пустынной улице, смотрел на пустое место, где только что была она, и не чувствовал ничего. Или чувствовал, но не позволял себе признаться. — Милорд, — раздался голос за спиной. Он обернулся. Драко Малфой стоял в двух шагах, в идеально выглаженной мантии, с тёмной меткой на предплечье. Его лицо было бесстрастным, но в глазах читалось беспокойство. — Всё в порядке? — спросил Драко. — Да, — ответил Том. — Всё в порядке. Он пошёл вперёд, не оглядываясь. Драко последовал за ним. Они шли по пустой улице, мимо руин и пепла, мимо того, что осталось от мира, который Элли пыталась спасти. — Кто это был? — спросил Драко. — Никто, — ответил Том. — Просто ошибка. Он улыбнулся — холодно, удовлетворённо. Драко не стал спрашивать больше. Они ушли. На улице осталась только пыль — золотистая, переливающаяся на тусклом солнце. Ветер подхватил её, разнёс по руинам, смешал с пеплом и землёй. Элли не стало. Никто не помнил её имени. Никто не оплакивал. Никто не знал, что она существовала. Время исправило ошибку.