Дитя любовного зелья.

Прошло больше двух месяцев. Февраль сменился мартом, март — апрелем. Снег растаял, озеро освободилось ото льда, и в воздухе запахло сыростью и прелой листвой. Хогвартс готовился к Пасхе — в Большом зале появились первые цветы, на столах — шоколадные яйца, которые эльфы пекли по ночам. Студенты готовились к экзаменам, и в библиотеке стало тесно. Но Элли туда почти не ходила. Не было смысла. Том предпочитал заниматься в её комнате — или в своей. Там никто не мешал. Там никто не видел. Два месяца. Она не знала, как они прошли. Иногда казалось, что прошла вечность. Иногда — что только вчера было то утро, когда она проснулась в его постели и поняла, что проиграла. Она не помнила всех деталей — память услужливо стирала самое болезненное, оставляя только обрывки: его голос, его руки, его глаза, которые смотрели на неё с холодным любопытством. Она помнила, как пыталась сопротивляться. Как искала слова, которые могли бы его остановить. Как находила — но они не работали. Он всегда находил ответ. Всегда доказывал, что она не права. Что её страхи — это слабость. Что её «нет» — это на самом деле «да», просто она боится себе признаться. Она привыкла. Не к тому, что он делал — к тому, что не могла ничего изменить. Она перестала спорить. Перестала отказывать. Перестала задавать вопросы, потому что ответы всегда были одинаковыми: «Ты хочешь этого. Ты просто не знаешь, что хочешь. Я знаю лучше». И она верила. Не потому, что он был прав — потому что верить было легче, чем бороться. Борьба отнимала силы, а силы нужны были на другое — на учёбу, на то, чтобы улыбаться в коридорах, на то, чтобы никто не заметил, как она изменилась. Никто не замечал. Или делал вид. Дамблдор иногда смотрел на неё дольше обычного, но ничего не говорил. Однокурсники привыкли к её замкнутости. Абраксас Малфой однажды спросил, не больна ли она, потому что «выглядит бледной». Она ответила, что просто устала. Он не поверил, но не стал уточнять. Том изменился. Это было заметно не сразу — изменения были тонкими, как трещины на льду. Он стал чаще улыбаться. Не той холодной, оценивающей улыбкой, которой улыбался профессорам и выпускникам, а другой — мягче, почти тёплой. Он стал чаще прикасаться к ней — не только в постели, но и в обычные моменты: когда она читала, когда сидела за столом, когда они просто лежали рядом. Его пальцы скользили по её волосам, по руке, по спине — нежно, почти ласково. Он говорил тихие слова, от которых у неё перехватывало дыхание. «Ты красивая». «Ты умная». «Ты единственная, кто меня понимает». Элли хотела верить. Не потому, что он стал другим — потому, что она устала бояться. Она хотела думать, что эти два месяца что-то изменили в нём. Что его холодность тает. Что она смогла до него достучаться. Он сам говорил: «Ты изменила меня». Говорил, глядя в глаза, и в его взгляде было то, что она принимала за искренность. Она хотела верить. Но где-то глубоко, там, куда она не заглядывала, жил холодный страх. Он не изменился. Он просто стал лучше прятаться. И то, что она принимала за любовь, было всего лишь следующей стадией контроля. Он не любил её. Он её приручал. Она сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на озеро и думала. За окном было пасмурно, вода казалась чёрной, тяжёлой. На столе лежали книги — она готовилась к экзаменам, но не могла сосредоточиться. Мысли путались, возвращаясь к одному и тому же. Дверь открылась. Она не обернулась — знала, кто это. — Ты не в библиотеке, — сказал он. — Я здесь. — Я вижу. Он подошёл, встал за спиной. Его руки легли ей на плечи. Она не вздрогнула — привыкла. — Что ты делаешь? — спросил он. — Думаю. — О чём? — О том, что будет после экзаменов. Он усмехнулся — коротко, почти неслышно. — Ты уедешь? — Я не знаю. — Останься. Она повернула голову, посмотрела на него. Он стоял близко, и она видела его лицо — спокойное, красивое, с той лёгкой улыбкой, которая стала появляться в последнее время. — На всё лето? — спросила она. — На всё лето. — А где я буду жить? — Здесь. В Хогвартсе. Я договорюсь. — Ты не можешь договориться о том, чтобы студентка осталась на всё лето. — Могу. Она смотрела на него, и в голове крутилась мысль: он действительно может. У него есть связи, влияние, способы, о которых она не знала. Он всегда добивался того, чего хотел. — А ты? — спросила она. — Ты останешься? — Да. — На всё лето? — Да. Она отвернулась к окну. Вода была чёрной, и в её глубине мерещилось что-то тёмное, тяжёлое. — Ты не хочешь оставаться? — спросил он. — Не знаю. — Почему? — Потому что я устала. Он замолчал. Его руки на её плечах сжались чуть сильнее. — Устала от чего? — От всего. Он не ответил. Просто стоял, гладил её плечи, и это молчание было тяжелее любых слов. Он стал чаще говорить о любви. Не прямо — он никогда не говорил прямо. Он говорил намёками, полуфразами, которые она додумывала сама. «Ты для меня важна». «Я не хочу тебя терять». «Ты единственная, кто видит меня настоящего». Элли ловила себя на том, что ждёт этих слов. Что они греют. Что она верит — или хочет верить. Однажды вечером они сидели на кровати. Он читал, она делала вид, что читает. Он отложил книгу, посмотрел на неё. — Элли. — М-м-м. — Ты боишься меня? Вопрос был неожиданным. Она подняла глаза. — Нет. Он протянул руку, коснулся её лица. — Не бойся. Я не сделаю тебе больно. — Уже сделал. Он замер. Секунду, другую. Потом убрал руку. — Когда? — Ты знаешь. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не видела раньше. Не раскаяние — скорее любопытство. — Ты считаешь, что я сделал тебе больно? — Да. — Чем? Она не знала, что ответить. Как объяснить, что боль была не физической — хотя и физическая была. Боль была в том, как он ломал её волю. Как заставлял сомневаться в себе. Как убеждал, что её «нет» — это «да». Как превращал её сопротивление в согласие. — Ты не понимаешь, — сказала она. — Объясни. — Не могу. — Почему? — Потому что нет слов. Он молчал. Потом притянул её к себе, обнял. Она уткнулась носом в его шею, чувствуя его запах. — Я не хотел сделать тебе больно, — сказал он. — Хотел. — Нет. — Ты всегда хочешь. Ты просто не называешь это болью. Ты называешь это... не знаю... открытием. Или правдой. Или чем-то ещё, что оправдывает тебя. Он усмехнулся. — Ты умная. — Это не комплимент. — Это констатация. Она отстранилась, посмотрела на него. — Ты изменился, — сказала она. — В лучшую сторону? — Не знаю. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, что она принимала за искренность. — Я стараюсь, — сказал он. — Ради тебя. Она хотела верить. Апрель подходил к концу. В Хогвартсе запахло летом — травой, цветами, чем-то сладким и тягучим. Элли сдала экзамены по древним рунам и трансфигурации, готовилась к истории магии. Том заканчивал седьмой курс — через месяц он покинет школу, и они не увидятся до осени. Или увидятся, если он останется на лето. Он обещал. Она лежала на кровати, смотрела в потолок. Зелёные блики от озера давно исчезли — вода была мутной, весенней. В комнате пахло пылью и старыми книгами. Дверь открылась. — Ты не спишь, — сказал он. — Сплю. — Врёшь. — Немного. Он лёг рядом, обнял. Она чувствовала тепло его тела, его дыхание на своей шее. — Элли, — сказал он. — М-м-м. — Я люблю тебя. Она замерла. Сердце пропустило удар. Она ждала этих слов — но теперь, когда он сказал их, они не принесли радости. Только странную, тяжёлую пустоту. — Ты не умеешь любить, — сказала она. — Учусь. — Нельзя научиться. — Почему? — Потому что любовь — это не навык. Он молчал. Потом притянул её ближе. — А что это? — Не знаю. — Она помолчала. — Но не то, что ты делаешь. Он усмехнулся — тихо, почти неслышно. — Ты жестокая. — Это ты жестокий. — Может быть. — Он поцеловал её в макушку. — Но я пытаюсь. Она закрыла глаза. Внутри было пусто. Они занимались сексом почти каждый день. Иногда — по его инициативе, иногда — по её. Она не знала, хочет ли она на самом деле или просто привыкла. Граница между желанием и подчинением стёрлась. Она перестала анализировать. Легче было просто соглашаться, чем спорить. Он был нежным — когда хотел. Мог долго целовать, гладить, шептать тихие слова. Мог быть жёстким — без предупреждения, без объяснений. Она привыкла и к тому, и к другому. Сегодня он был нежным. Целовал её веки, губы, шею. Гладил по спине, по животу, по бёдрам. Она лежала, закрыв глаза, и чувствовала его руки. — Ты красивая, — сказал он. — Ты говорил. — Повторюсь. Она не ответила. Он вошёл в неё медленно, чувствуя, как она сжимается. Она не двигалась — просто лежала, позволяя ему делать всё, что он хочет. — Посмотри на меня, — сказал он. Она открыла глаза. Он смотрел сверху вниз, и в его взгляде не было холода. Было что-то другое — то, что она принимала за тепло. — Ты моя, — сказал он. — Да. — Навсегда. — Да. Он кончил, замер, потом лёг рядом. Обнял, прижал к себе. — Элли. — М-м-м. — Я не хочу тебя терять. — Не потеряешь. — Обещаешь? — Обещаю. Она не знала, зачем сказала это. Может, чтобы он замолчал. Может, чтобы успокоить себя. Может, потому что это было правдой. Она не могла его потерять — потому что уже не принадлежала себе. Май наступил слишком быстро. Экзамены закончились, студенты собирали вещи, готовились к отъезду. Элли сидела в своей комнате, смотрела на пустые стены и думала о том, что через неделю Хогвартс опустеет. Том обещал остаться. Она ждала. Он пришёл вечером, когда она уже легла. Лёг рядом, обнял. — Я договорился, — сказал он. — О чём? — Ты остаёшься. — А ты? — Я тоже. Она повернулась к нему. В полумраке его лицо казалось мягче, почти нереальным. — Ты уверен? — Уверен. — А твои планы? — Подождут. Она смотрела на него, и в голове крутилась мысль: он жертвует чем-то ради неё. Это было непривычно — он никогда ничем не жертвовал. Может, он действительно изменился? Может, она смогла до него достучаться? — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Он поцеловал её в лоб, притянул к себе. Она закрыла глаза, чувствуя тепло его тела. Внутри было странное, почти забытое чувство — надежда. Она не знала, что надежда — это самая опасная ловушка. Что он не изменился. Что он просто нашёл новый способ удерживать её. И что лето в пустом Хогвартсе станет самым страшным временем в её жизни. Но сейчас, в его объятиях, она верила. Она шла по коридору и чувствовала, как каменный пол холодит босые ступни. Лето в подземельях Слизерина было таким же сырым, как и зима, — вода в озере прогревалась медленно, и холод пробирал до костей, даже когда за окнами замка цвели яблони. Она не знала, зачем сняла обувь. Может, потому что хотела чувствовать что-то, кроме его прикосновений. Может, потому что босые ноги напоминали ей, что она ещё живая. Экзамены закончились вчера. Последний — по истории магии — она сдала на «выше ожидаемого», хотя всю ночь перед экзаменом не спала. Не потому, что учила. Потому что Том был рядом. Он всегда был рядом. Его рука на её спине, его дыхание на её шее, его голос, шепчущий: «Не волнуйся, ты справишься». Она справилась. Она всегда справлялась. Это было единственное, что у неё оставалось. Она зашла в свою комнату, чтобы взять книгу — ту самую, по древним рунам, которую он дал ей в феврале. Она обещала вернуть. Он не просил, но она знала, что он ждёт. Он всегда ждал. Она подошла к столу, протянула руку к книге — и замерла. На столе лежал маховик времени. Она узнала его сразу — тонкая золотая цепочка, маленькие песочные часы, песок, который переливался в тусклом свете подземелья. Он был здесь. Не в её сумке, не в тайнике, не в кармане мантии, куда она его спрятала в день прибытия. На столе. Открыто. Будто кто-то достал его и положил специально, чтобы она увидела. Она не помнила, как он там оказался. Не помнила, чтобы вынимала его. Не помнила, чтобы вообще думала о нём в последние месяцы. Время потеряло смысл — дни сливались в один бесконечный, тягучий поток, в котором не было ни прошлого, ни будущего, только настоящее. Только он. Только его руки, его голос, его глаза. Она взяла маховик в руки. Металл был холодным, тяжёлым. Песчинки внутри переливались золотом, и в их мерцании было что-то гипнотическое, почти живое. Она смотрела на них, и в голове крутились мысли, которые она прятала так глубоко, что забыла о их существовании. Она могла вернуться. Могла всё исправить. Могла предотвратить ту ночь, когда он сломал её. Могла уйти до того, как он нашёл её в коридоре. Могла не идти в библиотеку в тот день. Могла не соглашаться. Могла кричать. Могла убежать. Могла... Она сжала маховик в кулаке. Края цепочки впились в ладонь, но она не чувствовала боли. Она ничего не чувствовала. Что, если она вернётся и всё будет по-другому? Что, если она сможет остановить его до того, как он станет тем, кем стал? Не Волдемортом — она давно перестала думать о Волдеморте. Тот монстр был далёким, почти абстрактным. Она боялась другого — того, кто спал с ней в одной постели, кто шептал ей на ухо тихие слова, кто смотрел на неё так, будто она была единственной в мире. Что, если она сможет изменить его? Что, если она сможет сделать так, чтобы он никогда не стал тем, кого она боится? Что, если любовь — настоящая любовь, а не та, которую он называл этим словом, — способна спасти? Она зажмурилась. Внутри всё дрожало. Надежда — глупая, наивная, отчаянная — поднималась откуда-то из глубины, где она прятала её все эти месяцы. А что, если она ошибается? Что, если он не изменится никогда? Что, если она вернётся, и всё повторится? Что, если она не сможет ничего изменить, потому что он — это он, и никакая любовь не спасёт того, кто не хочет быть спасённым? Она открыла глаза. Маховик лежал на ладони, песок переливался. Она смотрела на него, и в голове крутились слова, которые она сказала себе той ночью, когда впервые осталась у него: «Я изменю тебя. Или умру, пытаясь». Она не умерла. Но она изменилась. Стала другой — тихой, покорной, сломанной. Она не знала, осталось ли в ней что-то от той Элли, которая прилетела сюда, чтобы исправить прошлое. Та Элли верила, что может всё изменить. Та Элли была наивной. Та Элли была живой. Она посмотрела на дверь. Там, в его комнате, он ждал. Ждал её — с книгой, с улыбкой, с руками, которые она научилась не бояться. Она могла пойти к нему. Могла сделать вид, что ничего не случилось. Могла спрятать маховик обратно в ящик и забыть. Она могла. Она сжала маховик в кулаке, поднесла к губам. Поцеловала холодный металл, будто прощаясь. Потом положила на стол. Песок переливался, время ждало. Она взяла книгу, повернулась к двери. И замерла. Рука, которая уже почти коснулась дверной ручки, дрожала. Она стояла, смотрела на деревянную створку, и в голове крутилась одна мысль: она не может. Не может вернуться к нему. Не может сделать вид. Не может жить в этой лжи, где он говорит о любви, а она делает вид, что верит. Она повернулась обратно к столу. Маховик лежал на том же месте, переливался золотом. Она взяла его снова. На этот раз — решительнее. Что, если она сможет? Что, если она всё-таки сможет его изменить? Не сейчас. Не здесь. А там — в прошлом, до того, как он стал тем, кем стал. До того, как она стала той, кем стала. Она зажмурилась. Внутри всё кричало: «Беги». Другой голос, тихий, холодный, шептал: «Останься». Третий, самый слабый, говорил: «Попробуй. У тебя есть шанс». Она открыла глаза. Маховик лежал на ладони. Песок переливался. Она не знала, что делать. Не знала, вернётся ли. Не знала, захочет ли. Она просто стояла, сжимая в руке время, и смотрела на дверь, за которой ждал он.