Наследство в мясном переплете

Ночь принесла с собой скрежет. Стук под полом сменился звуком чего-то длинного, когтистого, что проводило по доскам прямо под его ногами, когда он шел по коридору. Элиас забился в угол кухни, единственного места, которое еще сохраняло остатки интерьера, прижимая к груди найденный кухонный нож. Металл рукояти вдруг стал мягким и теплым в его ладони. Нож изогнулся и начал медленно обвиваться вокруг его пальцев, превращаясь в кольцо из ржавой проволоки, врезающейся в мясо. С криком он отбросил его, но проволока оставила на коже глубокие, рваные бразды. На столе лежал старый, потрепанный дневник деда. Элиас схватил его, надеясь найти ответы. Буквы на страницах начали шевелиться. Они перестраивались, на его глазах складываясь в текст, который он читал прямо сейчас, в эту самую секунду: «Элиас сидит на кухне. Он не знает, что под ним нет пола. Под ним — рот». В ту же секунду доски под ним разошлись. Но это не был провал в подвал. Это была бездонная, влажная глотка, выстланная тысячами зубов — человеческих, собачьих, кошачьих, — расположенных в хаотичном беспорядке. Они не были острыми; они были сточенными, желтыми, покрытыми налетом, и из этого провала пахло не просто гнилью, а нелеченным кариесом и старой, запекшейся кровью. Чтобы не соскользнуть вниз, Элиас ухватился за край кухонного стола. Но стол «откликнулся». Из дерева выросли короткие, влажные, шершавые отростки, похожие на языки, и начали лизать его лицо, слизывая пот вместе с верхним слоем кожи, оставляя за собой саднящие красные следы. Он услышал голос. Это был его собственный голос, но звучащий так, будто его пропустили через мясорубку: — Ты думал, что наследство — это стены? Нет, Элиас. Наследство — это генетический код. Твой дед — это фундамент. Твоя мать — это стропила. А ты... ты станешь новой кожей для гостиной. Ты наконец-то дома. Элиас посмотрел на свои ноги. Его ступни начали медленно растворяться, превращаясь в белые, тонкие нити грибницы, которые прорастали сквозь щели в полу, соединяясь с нервной системой дома. Боли не было. Был только невыносимый, сводящий с ума зуд, будто тысячи насекомых одновременно начали танцевать под его кожей.