Терапия для самых упрямых

Ты так хороша, длинные пальцы

Узкие джинсы, шея и плечи, оо

Я умираю со скуки, когда меня кто-то лечит

Я ненавижу, когда меня кто-то

Гадай на картах Таро и что осталось от кофе

Не продырявь мне башку взглядом внимательных глаз

Твои солёные слёзы, кислые мины, душные речи

Сплин — Весь этот бред

      Окна спальни были зашторены. Суицид — это игра в догонялки, хотя скорее, в пятнашки. Дэннис запятнал.       Майкл, красный от смущения, лежал на постели, стыдливо прикрывая лицо руками. Суицидников одних в душ не пускают!       Дэннису было абсолютно безразлично, потому что он был врачом. И врачом с большой буквы! Этика. У нас теперь комплексный подход, как завещали праотцы. — Ты мне доверяешь? — Дэннис опустился на край постели, поджал под себя ноги. — После такого-то… — Майкл пробурчал в ладони, — глупый вопрос. — Тогда посмотри на меня и скажи, что готов и хочешь.       Дэннис еще никогда не прикасался к Майклу так, как должен был сейчас это сделать. Он даже представить себе не мог, что когда-нибудь… Даже не мечтал, не фантазировал, не думал, что Майкл настолько ему доверится. — Есть одна проблема, — Майкл не оторывал рук от лица. — Да у нас уж не одна, но… В чем дело?       Майкл — вспухшая жилка на виске, чуть-чуть и взорвется, разлетится на мелкие осколки от одного неправильного слова. Пресловутая Звезда Давида сияет так, что глаза режет. Голый. Оголенный провод. Мягкий живот нервно дрожит. Излом еле видных ключиц. Птичий нос меж длинных пальцев. — Я не могу кончать, аноргазмия, — Майкл тихо усмехнулся, — думал уже, может, стоит в грехах своих покаяться… — Ну, если это поможет тебе достичь оргазма, то индульгенцию и я выдать в силах. — Как плохо звучит: «Иисус, отпусти мне мои грехи, я не могу кончить».       Звучало и правда плохо, но оттого, что Майкл все еще в состоянии иронизировать, на душе стало как-то легче. Господи, как вообще так получилось, что последним (не в поганом смысле!) желанием Майкла стал именно секс? Как у Дэнниса вообще встать может в такой ситуации, что вообще происходит? Сюрреализм, дьявольская сатурналия, лихорадка горячечная. Давай, Дэннис, трахни своего мужчину, а потом сдай его в психдиспансер на весь оставшийся отпуск. Этого ты хочешь?       Звучало просто отвратительно. — И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим… — почти нараспев проговорил Дэннис и плавно опустил ладонь на бедро Майкла.       Мышцы напряглись под пальцами. Казалось бы! Сам попросил, а теперь — вот так вот, даже в глаза не смотрит. Суицидник хренов, смелости на самоубийство хватило, а теперь — жмется в постель. Это уже не секс, а насилие какое-то. — Майкл, если ты не хочешь, то мы можем не… — договорить Дэннису не дали.       Майкл подорвался с постели, дернул Дэнниса на себя, впечатался сухими губами в губы, будто и не целовал вовсе, а бил.       Дэннис не отстранился, принял удар на себя. Не потому что не мог, а потому что отстранись он сейчас, и в Майкле бы что-то безвозвратно умерло. Дэннис чувствовал это не наитием, нет, а сугубо профессиональной чуйкой. Так смотришь на диабетика на пороге инсулиновой комы. Ги-по-гли-ке-ми-я. Слово теперь дается умеючи-играючи. — Тише, тише, — выдохнул он в рот Майкла, перехватывая его за плечи, мягко отодвигая на расстояние вытянутой руки. — Я не исчезну.       В карих глазах было неверие, такое отчетливое, что желудок Дэнниса садануло спазмом. Возможно, что стоило поесть после смены, но оставь он его сейчас — все, финита бля комедия.       Руки дрожали. И свои, и его. И вообще… Отдаться бы ему сейчас, чтобы и думать перестал обо всем дурном, чтобы доказать, что вот он, Дэннис, в руках его, мол, суй свои пальцы в раны, давай, Фома, как тогда прощупывал и проверял — прощупай и сейчас. Засунь пальцы во влажную алость грудины, до самых ребер, причини осознанную боль, а потом — глубже, проведи торакотомию, прям под верхний край третьих реберных хрящей.       Но сейчас нужны доказательства иного толка. Сейчас — занятие любовью, а не христианская догматика. Хотя… В каком-то смысле может?.. Нет, нет, не об этом речь, не об этом толк. Сейчас — Майкл в центре внимания, целиком и полностью. Взять его — это доказать свою приверженность и любовь, позволить быть уязвимым, но не уязвленным. — Я знаю, но все равно не могу этого принять, — сказал Майкл, загнанно дыша. — Тебе придется меня принять, так или иначе, — ответил Дэннис. — Двусмысленно, — хмыкнул. — В этом и суть.              Двусмысленность — это все, что между ними было и остается. Взгляды и касания всегда с подтекстом, разговоры — тем более. Хочется простого и человечного — оголиться, открыться нараспашку, чтобы уже никаких сомнений и никаких вопросов. Чтобы Майкл понял и почувствовал, что Дэннис — это его, без многоточий и взглядов с поволокой. Дэннис — это просто Дэннис. Бог не живет не любя. Торакотомия — меньшее, что Дэннис может ему дозволить. Он вообще все может дозволить Майклу, а оттого сделает все, что Майкл у него попросит. И выебет, и сдаст в психдиспансер. Какие крайности, а!       Пальцы сами, будто и не Дэнниса вовсе, двинулись вверх по бедру, нащупали полувставший член в завитках волос, медленно, самыми кончиками, прошлись от основания к уздечке, огладили бархатную кожу и двинулись выше, к животу. Мягкий. И уже ладонь, чтоб ее, неладную, скользнула по животу, выше и выше, к ребрам. Ева сотворена из ребра Адамова. — Ты Гегеля читал? — язык, ватный и непослушный, самостоятельно выдал фразу. — Нет, — Майкл дрожал под ласкающей ладонью, венка на виске вздулась.       Ладонь двинулась выше, к самому горлу, мягко провела по кадыку, и тут Дэннис не узнал себя. Пальцы сжались на горле, пережали яремную вену, перекрывая кровоток. Левая рука молниеносно оказалась на яичках, мягко сжала, чуть оттягивая на себя. Вспышка неуемной, страшной злости прошибла тело Дэнниса. Ударом тока поразила бедный мозг. Всплеск норадреналина, кортизола и пролактина. Перед этим — дофамин. Пассивная агрессия. Отточенный механизм после пережитого стресса.       Глаза Майкла — огромные от шока. Член — вставший. У Дэнниса в мыслях только констатация фактов. Вот его лицо, шея и грудь заливаются жарким румянцем, вот рот распахивается в немом стоне, а дальше что? Что дальше, Дэннис? Разжать пальцы, дать глоток кислорода, забраться к Майклу на колени, впиться поцелуем-укусом в губы так, чтобы до крови, чтобы до саднящих губ, чтобы прочувствовал весь страх и беспомощность, чтобы отрезвила его вся эта ситуация уже. — Зря. — прошептал Дэннис. — Его диалектика души — это процесс, в котором природная, телесная душа постепенно осознает себя, преодолевает свою зависимость от материи и превращается в разумный Дух. — Я только дуализм Канта знаю, — прохрипел Майкл, загнанно дыша. — Нахуй диалектику…       Он убрал руку с яичек, провел ладонью по животу — уже успокаивающе, заглаживая. Майкл всхлипнул, но не от боли, а… От облегчения? — Ты меня напугал, — сказал Майкл с какой-то детской обидой. — Я знаю. — Зачем?       Не секс, а парасуицид во всей красе, опасное поведение на грани. Дэнниса несло на всплеске. Он не ответил сразу, вместо этого наклонился, прижался лбом ко взмокшему лбу Майкла, закрыл глаза.       Так они и сидели: голый и уязвимый Майкл, такой большой, но такой маленький сейчас, в моменте, и Дэннис, все еще в футболке и джинсах. Секунда. Другая. — Потому что испугался. — А как же Гегель? — совсем спокойно, будто он хозяин положения, хмыкнул Майкл. — Нахуй Гегеля! — А Кант? — Майкл задрал футболку Дэнниса, прижался кожей к коже. — Мир вещей самих по себе и мир явлений, вещь-в-себе и тд? — Нахуй дуализм, — устало прошептал Дэннис.       Он больше не выдерживал всего этого. Хотелось… Хотелось в отпуск. В нормальный такой, на Мальдивах там или где еще, чтобы в руках бокал с коктейлем, а ноги в теплой морской воде. И Майкл рядом, сильный и властный, не разбитый на кусочки, а язвительный и ироничный, как раньше. Тот, которого Дэннис полюбил. Тот, которого больше нет сейчас. Они будто поменялись ролями, что, собственно, может и не плохо. Человечество играет в игры, сейчас самое время натянуть на лицо новую маску, раз Майклу это нужно. Доктор Робби и студент Уитакер. Майкл и Дэннис. Ладно уж. — Робби, — непривычное обращение слетело с языка, — ляг на спину. — Это приказ? — Если тебе так легче, то да.       Чувство любви — мания. Маникальная фаза при биполярном расстройстве, то, что заставляет впадать в крайности. Как-то в психиатрии Дэннис услышал прекрасную историю. Мужчину привела жена со словами: «Доктор, посмотрите его, а». Товарищ, изрядно трезвый, пришел в мэрию и сказал, что придумал план, как поднять рождаемость. Предложил напротив ЗАГСа устроить лазерно-эротическое шоу. А еще одна дама из «этих же» была свято уверена, что убила своего родненького дедушку. Дедушка был с приколом: пил, бил, гонялся по дачному участку за внучкой с поленом, пытаясь ее зашибить. А потом — ой — упал и сломал шейку бедра, а внучка в сердцах пожелала ему сдохнуть. Дедушку положили в больничку, где он всем хамил и отказывался лечиться. Умер на унитазе от сердечного приступа, потому что отказывался пить слабительное. В общем, мания — это страшно. Тут и думать не надо. Я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе.       Робби откинулся на подушки, разводя ноги неприлично широко, раскрываясь перед Дэннисом настолько, насколько это вообще было возможно.       Стоит сделать лирическое отступление! Вообще. они нечасто практиковали анальный секс — врачи все-таки. Подобные увлечения часто чреваты неприятными последствиями, в особенности если делают это люди, у которых не было профессиональной врачебной подготовки.       Робби был многожопытным, что Дэннису было только на руку, но сегодня ему, впервые в жизни, следовало взять на себя ведущую роль, что нервировало не хуже, чем суицидальные наклонности партнера.       На чем мы остановились? А. Робби лежал на кровати, широко разведя ноги, согнув их в коленях, предоставляя наилучший доступ и обзор. Его живот мелко подрагивал, на груди вздымалась Звезда Давида, ослепляя Дэнниса золотом. — Как давно ты?.. — Дэннис не договорил, зарделся. — Никогда, Дэн, никогда.       Оглушающе. Робби протянул ему бутыль смазки. Ни-ког-да. Да-а-а.       Дэннис быстро вспомнил пары по проктологии: надо растягивать наружный сфинктер, плавно и аккуратно, желательно круговыми движениями, двигаться вперед — давить на саму кишку смысла не было, она не подконтрольна для растяжки. Значит так. Сначала — внешний сфинктер, потом — внутренний, следом двигаться к прямой кишке и поперечной ректальной складке, но по желанию, в поисках предстательной железы, которая должна быть не так далеко, как всем представляется.       Смазка склизкой лужицей плюхнулась на ладонь. Гель растекся по сухой от антисептика коже. — Ты дрожишь, — Дэннис не смотрел Робби в глаза, не смел. — Холодно. — У нас плюс двадцать три в спальне, — снова попытка вывести на откровенность, бесплодная попытка пробраться Майклу, который опять стал Робби, под кожу, туда, куда Дэнниса уже пустили однажды, а сейчас — не ясно. Вроде и хотят, а вроде и не позволяют. — Мне зябко, — снова не позволил Робби.       Дэннис глупо хихикнул. Такой диалог уже когда-то был.       Майкл дернул головой, возводя взгляд к потолку. Звезда Давида — вспышка, блеск, темнота. Шесть лучей, а чего еще было шесть? Точно не апостолов, а чего-то то было. Шесть слогов в какой-то мантре? Только стослоговка всплывает в голове: ом бенза сато самая манупалая… Великая мантра Ваджрасаттвы. — Я боюсь, — пробормотал Майкл, но Робби, — Это все… — махнул рукой в сторону Дэнниса, в сторону своих разведенных ног, — лишает меня контроля, а я, блядь, забыл, как можно доверять кому-то, кроме себя. Тя-же-ло, Дэн, тяжело. — Будьте тверды и мужественны, не бойтесь, не ужасайтесь и не страшитесь их, ибо Господь Бог твой Сам пойдет с тобою и не отступит от тебя и не оставит тебя, Второзаконие 31:6, — прошептал Дэннис. — Будьте мужественны и тверды, не бойтесь и не страшитесь их, ибо Господь, Бог твой, Сам пойдет с тобою; Он не покинет тебя и не оставит тебя, Дварим, 31:6, — хрипло проговорил Майкл.       Как же хорош библейский канон. Как же хороша еврейская Тора. Как же хорошо, что у них есть что-то общее, что-то, что объединяет даже тогда, когда кажется, что они по разные стороны баррикад. Баррикады сдавать нельзя, если уж кинулся грудью на амбразуру, то будь добр нести свой крест с гордо поднятой головой. Почему опять Робби — это крест, а он сам — Христос, Дэннис предпочел не задумываться. — Второзаконие — это про то, что Бог не оставит, — Дэннис наклонился ближе, провел пальцами по сжатому сфинктеру. — Избавь меня от душеспасительных речей, Дэн, а, — голос Майкла был тихим, — я давно перешел Рубикон.       Рубикон он не перешел, он, скорее, переплыл. Бог не живет не любя, Дэннис по гороскопу — рыбы, вода — его стихия. Ходить по ней, превращать в вино — нет, но… А что но-то? Что но?! Давай, всеспасительный, обожестви себя, чтобы спасти единственного, кто имеет значение. И крест свой тащи, ублюдок, давай, продолжай вводить указательный палец в анус, чтобы растянуть под себя.       Робби уже и дышит загнанно, и член его смазкой сочится, но Боже, как же не хочется всего этого, как же не хочется его трахать. Хочется простого человеческого — в храм сходить и покаяться во всех своих прегрешениях, получить отпущение грехов и идти дальше с чистой совестью, потому что то испытание, которое сейчас ниспослано ему свыше — слишком. Хотя слишком не бывает. Отче! О, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо меня! Впрочем не моя воля, но Твоя будет.       Третий палец. Поиски предстательной железы увенчались успехом. Да и увенчан будет путь… Дэннис надавил аккуратно, как по учебнику, чуть выше и глубже, туда, где нервные окончания собираются в сплетение. Майкл дернулся и глухо застонал. — Вот так, — Дэннис начал массировать круговыми движениями, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг пальцев, — чувствуешь? — Я… — Майкл зажмурился. — Да… Еще.       И Дэннис дал еще, надавил чуть сильнее: — А сейчас? — Угм, хорошо-о, о!       И правда хорошо. Член Робби покраснел, налившись кровью до предела. Еще чуть и кончит без рук. Но нельзя! Сам ведь хотел… Состояние Дэнниса не лучше, потому что, несмотря на душевные терзания, смотря на ширинку штанов — все становится кристально ясно. Тело реагирует, невзирая на пиздец. А вот Дэннис взирает!       Он взирает. Взирает на такого красивого, раскрытого Робби, у которого на сгибе локтя — точка от катетера. Взирает на апрель, который алым маревом заката выбил окна. Взирает и думает… Боже, какой же я лицемер. Я цитирую второзаконие, а сам дрожу. Я говорю ему о доверии, а сам боюсь, что не справлюсь. Я называю себя Христом, но не могу спасти. Я называю его крестом, но не могу нести.              Он медленно вытащил пальцы, чувствуя, как мышцы неохотно отпустили его. — Не уходи, — в его голосе не просьба и не приказ, а только скулящая мольба. — Я не ухожу. — Дэннис разорвал упаковку презерватива зубами, чувствуя, как фольга царапает нежную кожу губ.       Одежда испарилась как-то сама собой, вне поля фокуса. Дэннис натянул презерватив, добавил смазки больше, чем нужно, потому что лучше перебдеть, чем недобдеть. — Ты дрожишь, — Робби дотронулся до его тазобедренной косточки, надавил большим пальцем. — Холодно, — и это такая же ложь, как и его. — У нас в спальне двадцать три градуса, — ехидное подначивание. — Мне — холодно, — повторил Дэннис, и в этом слове больше, чем в любом другом.       Больше люблю, чем в слове люблю, потому что Дэннису холодно тогда, когда холодно Робби. Хорошо тогда, когда ему хорошо. Его Голгофа — их Голгофа. Подниматься туда вместе.       Дэннис сглотнул. Ком в горле, который он так долго игнорировал, стал почти невыносимым. Но он не плачет, не может себе позволить, Дэннис — врач. Как смешно, когда Голгофа становится кроватью в спальне. Дэннис наклоняется, целует его в лоб, в переносицу, в уголок губ и, собрав всю волю, что есть в нем, направляет член внутрь Робби. Первые мгновения — ад тесноты и влажного жара. Тесно так, что Дэннис почти забывает, как дышать. Мышцы сжимаются вокруг него и пульсируют — пульсируют! — так, что пальцы на ногах поджимаются от сладострастной истомы.       И он, несмотря на, смотря на, начинает двигаться. Медленно, аккуратными движениями бедер, почти незаметно проскальзывая глубже и глубже. Робби расслабляется, позволяя ему эту маленькую вольность, позволяя распинать себя так, как хочется Дэннису.       Он ложится на Робби сверху (ох уж эта разница в росте) и еле-еле достает губами до адамова яблока, целует в шею, влажно и глупо, как тычутся носом щенки. Звезда Давида холодит межключичную впадину. Робби дышит загнанно, жмурится, вжимает затылок в подушку. Его пальцы — на дэннисовых ребрах, оставляя полумесяцы ногтей. — Дыши, — Дэннис шепчет в кадык. — Дыши, ты же врач, ты знаешь, что надо дышать размеренно, гипервентиляция — это не то, что сейчас нам нужно. — Не могу, — Робби хрипло стонет, подается бедрами навстречу. — Не могу и все тут. — Принести пакетик? — Блядь, Дэн. — Та еще.       Дэннис и правда та еще блядь, потому что моральный компас, который не сбоил еще пару минут назад, начал называть север — югом, а восток — западом. Потому что трахать Робби так приятно, что свет меркнет в голубых глазах. Трахать его — то еще удовольствие во всех двусмысленных смыслах, которые можно вложить в эту фразу. Ибо мученичество не рождается до момента, пока человек не избирает стать мучеником.       Дэннис ускоряется, накрывает член Робби ладонью, сжимая, и на этот раз Робби не сдерживается, а громко, открыто стонет, позволяя себе все разом. Его пальцы впиваются в плечи Дэнниса, оставляя следы, которые завтра превратятся в синяки. Дэннис даже не думает жалеть себя — готов. Уже — готов. И кончить, и сдать Робби в психушку, и пойти в храм, и на Голгофу, и вообще все что угодно, лишь бы Робби продолжал смотреть на него так. — Посмотри мне в глаза.       Робби смотрит, и в его карих глазах можно утонуть, потому что из блестящего янтаря они превратились в темный шоколад, у него две седых ресницы, а еще родинка на нижнем веке. А еще морщинки в уголках глаз, птичий нос и тонкий излом губ. А еще… Еще его прекрасный живот, всегда чуть выпирающий из-под хирургички. А еще загребущие руки. И еще, и еще, и еще — до бесконечности и обратно.       И оргазм — изламывающий и скручивающий, острый, как бритва Оккама.       Дэннис не плакал, он думал, что разреветься сейчас — это самое логичное, что могло произойти, но слезы (прошеные и нет) так и не появились. Сердце ныло. Дурь ползла из недр мозга. Майкл лежал на постели, обвив его руками и ногами. В тишине слышалось их дыхание, а еще то, как капает вода из подтекающего крана в ванной. И как за окном кто-то громко смеется. — Я люблю тебя, — отчетливо проговорил Майкл в этой ужасной тишине. — Ты все еще хочешь убить себя? — Дэннис не мог выпустить его из объятий. — Хочу, но уже не так. Пойдем в душ? А потом ты позвонишь в диспансер, идет? — Будем госпитализировать тебя по острой? — Нет, тогда меня больше не допустят на работу. — Хорошо, я опишу мягкую симптоматику. — Хорошо. — Хорошо.

***

      Майкл вышел из больницы в конце отпуска и больше не мог спокойно смотреть на капельницы. Дэннис тоже не мог. Дана — могла, но не без дрожи в руках. Джек проводил в диспансере все свои выходные, как и Дана с Дэннисом, на капельницы он смотреть мог, но не без презрительно сощуренных глаз.       А еще через три года Джек все-таки стал шафером на их свадьбе, к тому моменту Робби перестал пить антидепрессанты с транквилизаторами, но продолжил личную терапию с психологом. Джек был готов молиться на Дэнниса, потому что не знал, как бы Робби жил без него. Робби и сам не знал, как бы жил без Дэна. Дэннис не знал, как бы жил без Майкла.       «И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем», — эта цитата — один из самых известных и утешительных стихов Нового Завета, записанная в Первом послании апостола Ионна, глава 4, стих 16.       «Корыстная любовь в конце концов иссякнет. А любовь бескорыстная не исчезает никогда», — трактат Пикрей Авот (глава 5, стих 16), утверждает, что любовь, основанная на духовной связи, остается вечной.