Терапия для самых упрямых

      День за два, слушай, Москва,

Плохо ей, плачет она

Ночь за три, болит голова,

Весна…

Город 312 — «Весна»

15.04.2026

      У Даны Эванс давно не было таких проблем. В целом, просто проблемы были. И немало! Мало у старшей сестры быть не могло. Помимо того, что пациенты со своей шкалой удовлетворенности, которая по ощущениям уже должна была пробить все что угодно, нападали на ее персонал, новая заведующая ввела ии и технологии в обиход, поправ тот уклад, который Робби отстаивал долгие годы. Врачи и так слабо справлялись, что с заполнением карт, что с нагрузкой, а теперь еще доктор Аль-Хашими добавила еще больше ненужных условностей.       Дана Эванс была человеком до одури простым, чего не скрывала от своих коллег и друзей. Нормально делай — нормально будет, вот ее девиз. Все просто, да? Но вот друзья (и коллеги по совместительству) нормально делать не то что не хотели, скорее не могли. Робби и Джек были теми, кого Дана хотела если не прибить, то хорошенько так приложить томиком общей психиатрии по седовласым головушкам, да так чтобы за ушами трещало. И если Джек еще оставлял надежду на светлое будущее (если опустить нюанс со спецназом), то Робби не то что надежды не оставлял, он вообще перестал быть оплотом сомнительной адекватности. Почему? Да потому! Трахать студента! Ладно, мало этого. Не скрывать, что трахаешь студента (то, что он уже на первом году интернатуры, погоды не делало).       Кризис среднего возраста (какой уж тут средний) — страшная вещь. Вот вам и байк, и молодой любовник, и отпуск в три месяца. Хотя Дана не могла отрицать, что Дэннис со своими грустными щенячьими глазами действует на Робби исключительно положительно, не только из-за того, что он наконец-то ушел в этот злосчастный отпуск, но и потому, что пошел на терапию. Всех к психиатру! Всех, всех без исключения врачей — к психотерапевту!       А еще Робби стал спокойней, перестал кидаться на подчиненных и вот это вот все. Но. Дану все еще беспокоило одно. Робби был парасуицидником, любящим опасное поведение (мотоциклы, помните?). А учитывая их откровенный разговор перед уходом (и про таблетки, и про КПТСР с депрессией — все выложил, как на духу), страшило одно: силы появятся. В первое время приема таблеток повышается риск суицида, ведь силушки появляются, а мысли никуда не пропадают.       И пусть даже есть у этого пришибленного Дэннис, так он ведь не панацея для престарелых заведующих отделением. Не Христос, который и по воде, и вино, и стигматы, и крест свой с достоинством.       Почему Робби воспринимался в качестве креста — это уже мысль не для сегодняшнего рабочего дня.       Дана вздохнула. Выдохнула. Вздохнула еще раз и, потерев пальцами нывшие виски, вернулась к работе, которой было ужасно много. — Уитакер, чего мнешься? — Дана оторвалась от бумаг.       Дэннис в черной хирургичке стоял у поста и пялился на доску. Вена на его виске вздулась, а мешки под глазами стали еще глубже, прорезали нежную кожу. — Не могу выбрать пациента. — Бери, что дают первым, — Дана цокнула языком, — и сэндвич.       Глаза Дэнниса засияли, исполненные благодарности.       Ну и пусть. Делай то, что должен — будет то, что будет. А Дана должна заботиться обо всех, кто самостоятельно не может этого сделать. Смешно, что все не могли.

***

17.04.2026

      Майкл икнул.       Дэннис выглянул из-за ноутбука: — Может, тебе воды?       Воды у Дэнниса было в избытке. Отчет писался как Бог на душу положит. Моисеевым способом. — А может, на хуй сходишь? — Майкл был раздражен больше, чем обычно. — Я б сходил, да только маловероятно, что получится и рыбку съесть, и… — Не продолжай, — Майкл тяжело вздохнул. — Выкупил, при чем тут рыбки? — Дэннис с удовольствием бы рассказал о том, как в раннем христианстве гоняли последователей, а рыбки использовались вместо крестика, а не писал отчет сейчас. — Я еврей, а не идиот, — Майкл высунул голову из-под одеяла. — Воду уже пробовал — не помогло.       А все дело было в том, что после изнуряющей тошноты Майкла накрыла новая побочка. Самая смешная и нелепая, которая только могла быть — икота. Дэннис уже думал над сотнями вариантов пугалок, даже хотел предложить посмотреть хоррор, но Майкл был совсем не в духе. — Есть ведь купирующие препараты? — Дэннис пытался сохранять позитивный настрой. — Врач посоветовала перетерпеть, как было с тошнотой, — Майкл сохранять позитивный настрой не собирался, — пиздец. — Исчерпывающе.

***

15.04.2026

      Он хотел убить себя. Он осознал это внезапно, так же, как осознается любовь. Или так, как когда ты просыпаешься в час ночи от невыносимой жажды. Или так, как внезапно хочется курить спустя двадцать лет завязки. Он нестерпимо, до самых кончиков пальцев, хотел убить себя и прекратить все это. Жизнь — сплошное страдание. «Невыносимая легкость бытия» по Кундере.       Как сладко перекатывались на языке слова, которые он не осмеливался произнести в полный голос, будто не позволяя даже допустить мысль, что Дэннис может услышать. — Я хочу убить себя, — шепотом в полумрак ванной.       Это оказалось ответом на каждый вопрос, который он себе задавал. Было ответом на каждую проблему. Я хочу убить себя. Хочу убить себя. Убить себя. Убить. Себя? Да.       В буддизме вся жизнь — страдание, которого избежать возможно только в том случае, если отринуть земное и стать буддой. Выйти из Колеса Сансары. Дэннис проводил лекцию. Так почему же выходом из этого колеса не может послужить самоубийство. Это же так просто! Возьми лекарств с работы, намешай коктейль, влей в себя внутривенно, нивелируя риск рвоты. Через капельницу и биодоступность выше, да и время действия меньше. Надо брать!       Как сладко думать о смерти, которая полностью подконтрольна тебе, которая — твоя. Можно сброситься с обрыва на байке, просто улететь вперед — куда глаза глядят. Можно драматично вскрыть вены в этой же ванной.       Главным и самым сокровенным желанием Майкла, которое он осознал слишком рано, в двадцать три, почти двадцать четыре года, было изменить прошлое. Вернуться в четырнадцать лет с теми же мозгами, которые у него сейчас, и все-все поменять. Не заработать тонну денег на ставках, не купить биткоин, а никогда, никогда не встречаться с некоторыми людьми и, Яхве, выбрать другую профессию. Эта ментальная руминация жрала его, убивала в нем все самое сокровенное — любовь к настоящему. Он наслаждался им в краткие мгновения, проведенные с Дэннисом, но никогда, никогда не был в настоящем на все сто процентов.       Но изменить все было нельзя, нет такой силы, что позволила бы ему откатиться назад, к сожалению. Зато возможность самоубийства — константа, постоянная и неизменная, то, что подконтрольно, то, что никогда не исчезнет.       К этой поганой мысли быстро привыкаешь, зависимость от нее сильнее, чем от сигарет, алкоголя и героина. Самоубийство — лучший выход из возможных и, если честно, единственный, потому что по-другому прекратить цепочку страдания человек не может. Жизнь — дерьмо, да, в ней есть хорошие моменты, есть что-то положительное и даже великолепное, например, Дэннис Уитакер, но одним Дэннисом сыт не будешь, особенно учитывая, что недостоин ты, еврей, этого самого Дэнниса Уитакера, недостоин и все тут. Потому что Он, Он, Он — это все, что держит на плаву, то, что досталось украдкой, то, что не должно было достаться. Его любовь — истинно христианская, всепрощающая и гложущая, такая, что смотреть в Его глаза больно. В Его голубые огромные глаза, которые как океан. Огромный океан, в котором доктор Робби утонул бы с огромным удовольствием.       Если бы можно было выбрать любой способ самоубийства, то Робби точно бы выбрал именно этот. Утопнуть в глазах Его, захлебнуться слезами Его, сгореть на радужке Его. И никогда, никогда больше ничего не чувствовать и не ощущать ничего, кроме прохладной влаги на коже.       Робби думал об этом так много за последнюю неделю, что не был в силах больше не думать. Икалось.

***

20.04.2026

      Не доставлять никому неудобств! Новый девиз доктора Робби. В первую очередь стоит продумать план. Что там из вариантов? Вскрыть вены в ванной — ненадежно и показушно. Повеситься? Ненадежно и умопомрачительно неудобно. Если вешаться, то только над тазиком, чтобы все экскременты стекали в него. Неэстетично. Наглотаться таблеток? Ненадежно, неудобно, неэстетично. Сигануть с крыши больницы? Разбиться на байке? Так и инвалидом остаться недолго, а если с крыши прыгать, то точно откачать успеют. Еще и страшно, если крыша не больничная, а многоэтажка. Остается только капельница. Идеальный вариант! Надежно, почти удобно и вполне себе эстетично.       Как говорил оргздрав… Думай обо всем на свете и одновременно, ведь медицина — это комплексный подход. И тут тоже будет комплексно!       Намешать коктейль из сильнодействующих седативных (можно нейролептики с седативным эффектом), добавить кофеина и адреналина — и пожалуйста, смерть от инсульта или инфаркта, смотря что у Робби не выдержит первым. В чем логика? Сначала седативные быстрого действия для понижения давления, а потом кофеин с адреналином его повысят и… Бам! Комплексный подход! Похуй, даешь комбо на максимум, добавим ударную дозу аспирина для кровотечения, чтобы все и совсем красиво было.       В чем может быть затык? В том, что вены у Робби — слабоватые, иногда спадаются просто так, ни от чего не зависящий фактор. Да и ставить капельницу себе самому — это вообще другое, неизведанное. Надо… Надо поставить на пробу физраствора.

***

26.04.2025

— Перебрал? — Дэннис рухнул на диван рядом с Майклом, укладывая вихрастую макушку ему на колени.       Майкл сидел на диване, откинув голову на спинку, а рядом стояла капельница. На подставке поблескивал круглобокий тугой пакет физраствора. — Слегка, — прохрипел Майкл, зарываясь пальцами в волосы Дэнниса. — А я говорил. — Угум.       Дэннис и правда говорил, что на антидепрессантах и транквилизаторах нельзя пить, но кто он такой! Всего лишь врач и партнер, чего его слушать-то. Дурное дело — нехитрое. Майкл позвонил вечером, когда Дэннис заполнял двадцатую медкарту в Яме, сказал, что дома на плите ждет горячий ужин, а его не следует ждать, можно сразу ложиться спать, потому что они с Эбботом пойдут тусить. В какой момент сорокашестилетний заведующий отделением начал использовать глагол «тусить», осталось загадкой, но! Но Дэннис же не думал, что тусить в его понимании — это припереться домой в пять утра пьяным в умат.       Да, конечно, Майкл — взрослый человек, но такое поведение ему было вообще не свойственно. Хотя… Кризис среднего возраста? Ну, знаете, мотоцикл, партнер младше на дцать лет, антидепрессанты. Такой наборчик, для самых упрямых.       Руки Майкла были горячими и огромными, как и всегда, но нет. Что-то еле уловимое было не так. Он сходил в душ, провел там двадцать минут и забрался голышом в постель. Прижался со спины, притиснул Дэнниса к себе так сильно, что дыхание сперло. Уткнулся лицом между шеей и плечом, жарко выдохнул, пристроился полувставшим членом между ягодиц и зашептал что-то маловразумительное прямо в кожу. Его руки, вездесущие и загребущие, жадные до ласк, шарили по телу, будто в поисках чего-то.       Дэннис молчал, прикусив губу. Хотелось ответить, хотелось развернуться в кольце рук, вклинить колено между бедер любимого, стиснуть ладонями его плотные плечи и… И прокричать в лицо, что Дэннису страшно. Потому что Майкл ведет себя не так, как обычно, потому что Дана позвонила, потому что Майкл отказывается от секса, потому что Майкл сейчас шепчет настолько пугающие слова, что Дэнниса озноб берет.       «Я люблю тебя. Люблю больше жизни. Люблю так, что хочу умереть в твоих объятиях. Страшно умирать без тебя. Дэн. Дэннис. Я люблю. Люблю и не могу больше. Шма Исраэ…»       Интересно, помнил ли он, что шептал тогда? Помнил ли, как отрубился спустя минуту? Помнил ли, что кожа Дэнниса была мокрой от его слез? — И как же вы вчера потусили? — Дэннис был вымотанным после тяжелой смены, но поговорить было надо. — О, прекрасно, — пробурчал Майкл, — Джек устроил мне краткий экскурс в нудистскую йогу. — Я не буду ревновать. — И не стоит, там абсолютно не к чему, — Майкл усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Джек в позе лотоса на полу бара — это слишком. Выглядело так, будто он молится. — Может, так и было, — философски заметил Дэннис, — учитывая, в каком состоянии ты пришел домой, я не удивлюсь, если доктор Эббот тоже был хорошеньким. Ты в порядке? — В абсолютном, — протянул Майкл и икнул.       За окном смеркалось. — Пахнешь ромашкой. — Пытаюсь израсходовать все старые гели для душа, а то чего место занимают, пылятся только.       Он врал. Пахло так, потому что он два часа отмокал в ванне с пеной, которую купил Дэннис. Пена была с ромашкой, медом и какой-то херней. Майкл думал, что утонет. Не утонул. Слишком мелко. Надо было набирать полную, ложиться лицом вниз и не дышать. Но он не сделал этого, потому что в ванной не было Дэнниса. А умирать без Дэнниса казалось неправильным. Неэстетичным.              В голове Дэнниса прозвенел еще один неприятный звоночек. Набатом таким. Хотя набатом звоночек и не звенит, но этот звенел. Сплошные конструкции из «не, но» заставляли чувствовать себя отвратительно. Апрель пах страхом, неуверенностью и вялой такой надеждой на будущее. — Нам надо поговорить, — Дэннис поднял голову с колен Майкла, удобнее устроился на диване, сложил ноги по-турецки. — Вот прямо сейчас? — Майкл многозначительно кивнул в сторону капельницы. — Вот прям да, — Дэннис мотнул головой, — безотлагательно. — Валяй, молодо-зелено, я тебе еще попойку с доктором Сантос не припоминал, но теперь, будь покоен, в ближайшее время… — Прекрати, а. — Так вперед, малыш, выкладывай, что там у тебя. Расстаться хочешь?       Дэнниса как по голове обухом стукнули. Чего-чего он хочет? — Чего? — Дэннис тупо моргнул. — А что? — Майкл закрыл глаза, сполз по дивану еще чуть ниже, его губы дрогнули. — Осознал, что все не то и все не так, понял разницу в возрасте и весовых, — грустно хихикнул, — категориях. — Осознал, — Дэннис кивнул, чувствуя, как в груди разрастается глухая, тяжелая злость. — Осознал, что ты, блядь, несешь.       Майкл дернулся, будто от пощечины, но глаз не открыл. Только сжал челюсть — желваки заходили под тонкой кожей. — Красиво сказано, — прошептал он. — Продолжай. — Я не хочу расставаться. Я хочу, чтобы ты перестал врать. — Я не вру. — Ты врешь, — Дэннис наклонился вперед, схватил Майкла за подбородок, заставляя повернуть голову. — Ты врешь каждый день. «Я в порядке». «Побочка пройдет». «Просто устал». Ты врешь про йогу, про Джека, про гели для душа. Врешь и не краснеешь, наебываешь меня.       Майкл вырвался, отодвинулся к подлокотнику, обхватил себя руками. Капельница жалобно звякнула на подставке. — Отвали, — глухо сказал он. — Ты не мой психотерапевт. — Нет, я твой парень, который видит, что ты раздаешь вещи. Твой парень, который нашел в мусорке почищенный блистер от ксанакса, хотя ты говорил, что пьешь только по рецепту. Твой парень, который просыпается по ночам и проверяет, дышишь ли ты, потому что мне страшно, понял? Мне страшно, Майкл.       Тишина. Апрельский ветер колыхал шторы. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, залаяла собака. Обычный вечер обычного дня. — Возомнил себя Христом всеспасительным и всепрощающим? — Майкл покраснел. — Может, это ты меня таким возомнил? — Дэннис почти орал. — У тебя явные суицидальные наклонности, тебе нужна помощь! — И что ты предлагаешь? — Майкл оскалился в страшной, зловещей лыбе. — Сам меня спасешь, герой-любовник в черной хирургичке?       Спаси меня. Спаси меня. Сам. Без всего этого. Спаси, Дэннис, спаси, о Яхве. — Я предлагаю тебе сказать своей психотерапевтке, какие мысли к тебе приходят. Я предлагаю тебе… — он запнулся, сглотнул, — я предлагаю тебе не умирать.       Майкл смотрел на него долго. Так смотрят на любимых. Или не. — Ты не понимаешь, — выдохнул он наконец. — Это не «грустно-грустно, поцелуй меня, и все пройдет». Это… — он постучал себя по виску, — химия. Или ее отсутствие. Мне не нужна любовь, мне нужна новая нейромедиаторная система, а ее, блядь, в аптеке не продают. — А адреналин, пропранолол, кофеин и аспирин, значит, продают, — Дэннис все-таки сорвался на крик. — Откуда… — Старшая медсестра, списанные задним числом препараты через аптеку, твой приход на смену для консультации у начальства, — Дэннис говорил быстро, почти захлебываясь, потому что если остановится, то разревется, а разреветься сейчас — значит проиграть. — Ты меня проверял, — Майкл сказал это так тихо, что Дэннис сначала подумал, что показалось. — Нет, — Дэннис поморщился, — Дана. — И все равно, — Майкл отвел взгляд. — Не доверяешь. — Да я тебе, блядь, больше, чем себе, доверяю! — Дэннис вскинул руки, но тут же опустил, вцепился в потертые джинсы. — В этом и проблема, я тебе верю, а ты доверяешь вот этому, — ткнул пальцем в сторону капельницы, — больше, чем мне, чем психотерапевтке, больше, чем себе живому, мать твою! Господи, что я несу, так нельзя говорить с суицидниками, но я не могу по-другому! Нахуй консультации, нахуй пары, нахуй психиатрическую комиссию и все знания универа. Я не могу лучше. — Не драматизируй. — Я? — Дэннис почти рассмеялся, но смех застрял где-то под ребрами, дрянной такой, колючий, как рыбная кость. Рыбки. Иисус. Опять не туда. — Я драматизирую? Ты сидишь у нас в гостиной с физраствором в вене, после запоя, после вранья, и говоришь мне, что я драматизирую? — Это просто физраствор. — Это не просто физраствор. — Ты врач, Уитакер, а не маленькая девочка из викторианского романа. Не падай в обморок от вида катетера. — А ты не прикрывайся катетером, как фиговым листом.       Майкл икнул. Глупо. Неуместно. Почти смешно.       Никто не засмеялся.       Капля в системе тяжело сорвалась вниз, ударилась о прозрачное дно камеры, будто отсчитывая секунды до чего-то ужасного. Дэннис смотрел на эту каплю, на трубку, на пластырь у Майкла на руке, на его серое лицо, на губу, которую тот закусил так сильно, что она побелела.       И вдруг понял, что злиться больше не может.              Наори на меня. Разочаруйся. Давай. Дэннис, только так я смогу. Только так. Пожалуйста, Дэннис. Дай утопнуть в твоих злых глазах. — Сними это, — тихо сказал Дэннис. — Что? — Систему. — Она еще не докапала. — Майкл. — Дэннис. — Сними. — Нет, — Майкл поправил ворот домашней рубашки в красно-черную клетку, — у меня похмелье, дай мне докапаться. — Похмелье лечат устрицей прерий и сном, а не физраствором внутривенно, — Дэннис подался вперед, но не тронул Майкла. Только сжал собственные колени. — Ты же врач, Майкл. Ты это знаешь. — Знаю, — спокойно ответил Майкл. — Но я так хочу. — А я хочу, чтобы ты не врал. Мы оба не получаем желаемого.       Майкл дернул головой, будто от удара. Икнул. Потом еще раз. Система тихо качала прозрачную жидкость, не спрашивая разрешения. — Докапает — и я сниму, — сказал он глухо. — Обещаю. — Твои обещания сейчас стоят меньше, чем курс доллара в девяносто восьмом. — Дэннис. — Что — Дэннис? — он встал с дивана, прошелся по комнате, уперся руками в стену, потом развернулся. — Ты сказал, что я драматизирую. Нет, это ты драматизируешь из-за того, что таблетки дали сил, а кукуха все еще не встала на место, потому что ты не отдохнул и психотерапия — это медленно. Вместо того чтобы просто сказать: «Дэн, я напился, потому что мне хреново, я боюсь таблеток и себя», ты ставишь капельницу.       Майкл молчал. Только смотрел на капельницу — на пузырьки, ползущие вверх по трубке, на прозрачную камеру, на иглу в вене. — Ты боишься меня? — спросил он вдруг. — Я боюсь за тебя, — поправил Дэннис. — Это разные вещи. — А должны быть одинаковыми. Если боишься человека — уходишь. Если боишься за человека — остаешься и страдаешь. — Я не страдаю. — Врешь. — Вру, — легко согласился Дэннис. — Но я хотя бы признаюсь во вранье, а ты — нет.       Майкл медленно, очень медленно поднес руку к локтевому сгибу. Пальцы зависли над пластырем, не касаясь. Икнул. — Помоги, — сказал он тихо. — У меня руки трясутся. Не могу.       И Дэннис помог: аккуратно вытащил иглу из вены, приложил вату, смоченную в спирте, заранее подготовленную. Проверил маркировку на физрастворе, убедился, что это правда он. Выдохнул. Посмотрел на Майкла.        Убей меня. — Я тебя люблю, — медленно проговорил Дэннис, — и из-за этого сейчас прочитаю лекцию, а потом позвоню твоему врачу.              Майкл кивнул.              Убей меня. Брось меня. Оставь меня. — У суицида есть три ступени: мысль, намерение, действие. Как только ты о нем задумался — жить без этой мысли уже не сможешь, привычка дурнее, чем курение и героин, ты это знаешь. Ты все знаешь, что я сейчас скажу, — он опустился перед Майклом на колени, взял его руки в свои. — Намерение — это планирование: как, когда и чем. Спланировать ты уже успел. Действие — это действие, тут ничего добавлять и не нужно, но… Но есть стадия «два с половинкой», это когда уже все спланировано, но ничего не сделано. Ты сейчас на ней.              Да. Как хороша лекция. Умница. Лучший интерн. — Мы играем с суицидом наперегонки, каждая минута, секунда — на учете, — Дэннис облизнул губы. — Что я могу сейчас для тебя сделать? Вот прямо сейчас.              Майкл молчал. Вытащил руку из ладоней Дэнниса, взъерошил волосы, опустился ниже, к Звезде Давида в межключичной впадине, сжал пальцами.       Апрельский воздух пах синевой и чистым небом. Пах редкими дождями и распускающимися почками. Пах табачным дымом ментоловых сигарет Дэнниса. Пах антисептиком с его ладоней. Пах ладаном католических церквей на Пасху. Пах вином на Песах. Пах так, как не пах ни один апрель в жизни доктора Робби. — Я… — Майкл смотрел так, как никогда до этого, что-то странное, что Дэннис в нем так любил, снова заблестело в черноте зрачка. Вспыхнуло. Разгорелось Звездой. — Я… Займись со мной любовью, а потом позвони врачу. И Дане. И Джеку. И… — румянец залил его бледное до этого лицо. — И люби меня, Дэннис. Люби меня столько, сколько сможешь. Я эгоист, но. Люби меня. Пожалуйста. — Хорошо.              Апрель Дэнниса пах гарью костров и ксанаксом.