Мятный поцелуй

Квартира Минхо оказалась именно такой, как Джисон и представлял, если бы вообще позволял себе такое. Чисто, скромно, уютно. Книги на полках, пара постеров с группами, на подоконнике забытая кружка. Пахло деревом и чуть-чуть кофе. Плотные шторы придавали темную атмосферу, дополняя образ Минхо. — Располагайся, — хозяин кинул ключи на тумбочку. — Диван твой. Белье сейчас найду. — Может, пожрать сначала? — Джисон стянул кроссовки и блаженно вытянул ноги. — Я с утра ничего не ел, если не считать самолетный крекер и немного мороженного на лавочке. Минхо усмехнулся, услышав приглушенное журчание при упоминании еды: — Обычно гости сначала говорят “спасибо”, а уже потом просят поесть. — А я не обычный гость. Я тот, кто украл твою песню двенадцать лет назад. — Принято, — Минхо открыл холодильник, обозревая не такое уж и большое разнообразие продуктов. Готовить только для себя было легче. — Яичница с помидорами? Или макароны по-флотски? — Яичница. И побольше. — Тогда мой руки и чисти лук. Я в душ, пять минут. Минхо скрылся в ванной, и через мгновение оттуда донесся шум воды. Джисон остался один на чужой кухне, и это было странно, но не неприятно. Он открыл холодильник, нашел овощи, яйца. Начал чистить лук и, конечно, сразу пожалел, что не взял жвачку заранее: глаза нещадно защипало. — Черт, — пробормотал он, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Нож скользнул по пальцу быстрее, чем Джисон успел среагировать. Кровь выступила сразу. Не сильно, но противно. — Да елки-палки, — он сунул палец под воду, оглядываясь. — Минхо! — крикнул он в сторону ванной. — Где у тебя аптечка? Шум воды стих. — В коридоре шкаф, на верхней полке! Слева! Джисон вытер руки о многострадальческие джинсы (ну не пачкать же белое полотенце!) и пошел в коридор. Открыл шкаф. На верхней полке действительно лежал бинт, упаковка с пластырями и какие-то блистеры. Но рядом, на самой видной полке, отдельно, как реликвия, стояла маленькая коробочка. Джисон замер. Пачка мятной жвачки. Старая, мятая, с выцветшими буквами. Такая была у них в детстве. Такая, какую он давал Минхо тогда, на скамейке. Такая... Он протянул руку, коснулся пальцами. Пачка была не пустая — внутри что-то лежало. — Нашел? Голос Минхо раздался прямо за спиной. Джисон вздрогнул и отдернул руку, как нашкодивший мальчишка. Погруженный в воспоминания он не услышал, как шум воды стих. — Я... да, пластырь. Я просто... — он повернулся. Минхо стоял в дверях ванной, мокрые волосы падали на лоб, на плече висело влажное полотенце. Он перехватил взгляд Джисона, посмотрел на открытую полку, на старую пачку, и вдруг, странно смутился. — Это... — начал он. — Я помню, — тихо сказал Джисон. — Это та, которую я тебе дал. В тот вечер. Минхо молчал. Потом шагнул вперед, взял с полки пачку и протянул Джисону. — Открой. Джисон повертел упаковку в руках. Та была легкой, почти пустой. Он приподнял клапан и заглянул внутрь. Там, на дне, лежала одна-единственная пластинка жвачки. Пожелтевшая, засохшая, двенадцатилетняя. — Ты хранил ее? — голос Джисона стал хриплым. — Все эти годы? — Я же говорил: я злился первые пять, — Минхо забрал пачку, закрыл и аккуратно поставил обратно на полку. — А потом она просто лежала. Как напоминание. — О чем? Минхо посмотрел на него долгим взглядом. — О том, что даже шумные дураки иногда бывают важными. Джисон хотел что-то сказать, но в горле застрял ком. Он просто стоял и смотрел на Минхо — мокрого, домашнего, с этой его странной нежностью, запрятанной глубоко внутри. — Дай руку, — Минхо взял его за запястье, развернул ладонью вверх. Палец все еще кровоточил. — Так и знал, что порежешься. Вечно ты с ножом управиться не можешь, как тогда, когда мы точили стрелы для самодельных луков. Он достал пластырь из коробки и начал аккуратно заклеивать порез. Пальцы у него были теплые, чуть шершавые, движения — осторожные, будто Джисон был сделан из стекла. Джисон замер, боясь дышать. Минхо стоял так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу, каждую капельку воды на шее, каждый миллиметр этой знакомой-незнакомой кожи. — Готово, — Минхо поднял глаза. Их лица разделяли сантиметры. Секунда. Две. Три. Минхо отпустил его руку и шагнул назад. — Лук дрянь, да? — сказал он буднично, будто ничего не случилось. — Вечно из-за него режутся. Пошли, я сам дочищу. Он развернулся и ушел на кухню. Джисон выдохнул, прислонился спиной к стене и прикрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Все сложно. Все очень, очень сложно На кухне уже шкворчала яичница. Минхо ловко орудовал лопаткой, Джисон сел за стол и просто смотрел, как завороженный. — Рассказывай, — сказал Минхо, не оборачиваясь. — Про жизнь. — А что рассказывать? — Джисон пожал плечами. — Универ закончил, работаю в IT-компании. Менеджер проектов. Скучно, денежно, ни о чем. — Жена? Дети? — Нет. Был роман пару лет назад, но не срослось. Она хотела семью, я — карьеру. В итоге ни того, ни другого. — Он усмехнулся. — А ты? — Я здесь, — Минхо разложил яичницу по тарелкам, поставил одну перед Джисоном, сел напротив. — Работаю в музыкальной школе. Учу детей играть на гитаре. По выходным в баре выступаю. Иногда. — В баре? — Джисон оживился. — Да ну! — Ага. Маленький такой, у набережной. “Старый причал” называется. Народу немного, но платят исправно. Играю, что хочу. — Ты играешь? — Джисон откусил кусок яичницы и чуть не обжегся. — В смысле, до сих пор? Свое? — Ну да. Песни пишу. Немного. Для себя. Иногда играю по заявкам. Джисон смотрел на него во все глаза. Минхо — взрослый, серьезный, с гитарой в баре, со своими песнями. В этом было что-то такое... правильное. — А почему не уехал? — спросил он вдруг. — Ты же мог. С твоим талантом. Минхо пожал плечами. — Родители. Сначала мама болела, я не мог оставить. Потом отец. А когда они поправились, я уже привык. Здесь тихо, спокойно. Никто не дергает. Своя квартира, своя музыка, свои люди. — Свои люди — это кто? Минхо посмотрел на него внимательно. — Был один человек. Давно. Но он уехал. Джисон поперхнулся. — Ты про... — Я про тебя, — спокойно сказал Минхо. — Двенадцать лет назад у меня был друг. Шумный, дурацкий, невыносимый. С мятной жвачкой в кармане. Я думал, мы... ну, неважно. — Минхо... — Ешь давай, остынет. Они ели молча. За окном давно стемнело, в форточку тянуло ночной прохладой. Джисон смотрел на свои руки, на заклеенный палец, и думал о том, как странно устроена жизнь. — Слушай, — сказал он наконец. — Я не специально. Что не приезжал. Я правда собирался, но... — Я знаю, — перебил Минхо. — Ты уже говорил. Армия, работа, стыдно. Я слышал. — Ты не веришь? — Верю, — Минхо встал, убрал тарелки в раковину. — Просто это ничего не меняет. Тебя не было двенадцать лет. Ты появился — и я рад. Но привыкать к этому снова... боюсь. Джисон подошел к нему сзади. Осторожно, медленно. Держал дистанцию. — А если не надо привыкать? — тихо спросил он. — Если просто... быть? Сколько получится. Минхо обернулся. Они снова стояли близко, как в коридоре, как двенадцать лет назад на скамейке. — Ты надолго? — он снова повторил свой вопрос — Не знаю. Пока дом не продам. Пока бумаги не подпишу. Может, неделя. Может, две. — Это мало. — Но больше, чем было вчера. Минхо смотрел на него долго. Потом кивнул, как будто сам себе. — Ладно. Давай попробуем. — Спасибо, — Джисон улыбнулся. — За что? — За то, что пустил. За то, что хранил. За то, что не выгнал сразу. И не врезал. Минхо фыркнул. — Еще не вечер. Может, выгоню завтра. — Не выгонишь, — Джисон потянулся и хлопнул его по плечу. — Я тебе яичницу пожарил. Ну… Почти. — Ты лук почистил. И порезался. Они рассмеялись. Одновременно, громко, как в детстве. Смех разлетелся по маленькой кухне, выплеснулся в открытую форточку, смешался с ночным воздухом. — Давай спать, — сказал Минхо, отсмеявшись. — Завтра покажешь бабушкин дом. Если хочешь, конечно. — Хочу. — Тогда постелю тебе. Минхо ушел в комнату, зашуршал бельем. Джисон остался один на кухне, достал из кармана мятную жвачку, сунул в рот. Вкус детства. Вкус дома. Вкус всего, что он потерял и, кажется, начал находить снова. Он посмотрел на шкаф в коридоре, где на верхней полке лежала старая пачка. Дурак. Какой же я дурак Из комнаты донесся голос Минхо: — Джисон! Иди ложись, завтра рано вставать! — Да, мамочка! Он погасил свет на кухне и пошел в комнату — к дивану, к пледу, к человеку, в соседней комнате, который ждал его двенадцать лет.