Мятный поцелуй

Утро ворвалось в комнату солнечными зайчиками и запахом кофе. Джисон перевернулся на диване, пытаясь сообразить, где находится, а когда понял, улыбнулся в подушку. На кухне гремели кружками. — Проснулся? — крикнул Минхо словно что-то почуяв. — Кофе будешь? — Ага. Сейчас. Джисон натянул вчерашнюю рубашку (другой не было, а просить Минхо было неловко), пригладил ладонью торчащие во все стороны волосы и выполз. Минхо стоял у плиты в домашней футболке и мятых спортивных штанах, и выглядел при этом так уютно, что у Джисона вновь защемило где-то под ребрами от умиления. — На, — Минхо подвинул ему кружку. — Молоко есть, сахар на столе. Сегодня в дом пойдем? — мягко он напомнил об их планах. — Ага. Хочу уже покончить с этим. Риелтор сказал, что покупатели приедут послезавтра, надо до этого все осмотреть, решить, что выбросить, что оставить... — Я с тобой. — Ты на работу не опоздаешь? — У меня урок с двенадцати. Успеем. Бабушкин дом встретил их запахом пыли, старого дерева и еще чего-то неуловимо родного. Джисон стоял на пороге и не решался войти. — Заходи уже, — Минхо подтолкнул его в спину. — Она бы не хотела, чтобы ты тут торчал как неродной. — Откуда ты знаешь, чего бы она хотела? — Я ее помню. Она меня пирожками кормила, когда ты убегал гулять, а я оставался тебя ждать. Джисон обернулся. — Ты меня ждал? — Не начинай, — Минхо прошел мимо него внутрь. — Тут все как раньше. Смотри, твои рисунки на холодильнике. Джисон вошел. Пыль, тишина, застывшее время. На холодильнике действительно висели его детские каракули — домики, собачки, человечки с огромными головами. Он потрогал пожелтевший листок, и в горле встал ком. Слезы хотели прорвать оборону, но Джисон глубоко вдохнул и медленно выдохнул, успокаивая себя. — Она все хранила, — сказал он тихо. — Бабушки вообще такие, — Минхо уже хозяйским взглядом окидывал комнату. — Так, давай смотреть. Что тут у нас... Он подошел к окну, постучал по раме. — Дерево гнилое. Надо менять. Или покупатели запросят скидку. — Ты чего? — Джисон уставился на него. — Ты сейчас оцениваешь? — А что? Я в этом понимаю. У отца научился, — Минхо присел, заглянул под батарею. — Трубы старые, ржавые. Если покупатели с умом, то сразу увидят это. Надо будет показать им, что проводка новая, а то испугаются. — Проводка новая? — он чувствовал себя попугаем. — Ну да. Я года три назад помогал бабушке менять. Она звонила, говорила, что свет моргает, я пришел, посмотрел — точно, старая проводка. Мы с отцом тогда все переделали. Бесплатно, естественно. Джисон моргнул. — Ты... ты помогал моей бабушке? — А кто еще? — Минхо пожал плечами. — Ты был далеко. Она одна. Я заходил иногда, проведать, спросить, не надо ли чего. Она пирожками кормила, я ей розетки чинил. Нормальный обмен. Джисон молчал. В голове не укладывалось. Минхо все это время был рядом с бабушкой, пока он, внук, болтался где-то за тридевять земель. — Пойдем во двор, — Минхо уже вышел в коридор. — Там забор совсем развалился. Я его подпирал доской год назад, но это временно. Надо перебирать. Он говорил спокойно, будто это было само собой разумеющееся: заботиться о доме, который ему не принадлежал, о старушке, которая не была ему родной, о прошлом, которое его, казалось бы, не касалось. Джисон послушно вышел за ним во двор. Солнце пекло немилосердно, трава по колено, кусты разрослись: бабушка уже не могла за ними следить. — Видишь? — Минхо подошел к забору, потряс его. — Тут столб подгнил, тут доски отошли. Если новые хозяева захотят участок привести в порядок, им придется вложиться. Но место хорошее, тихое. Купят. Он развернулся, окинул взглядом крышу. — А вот там я не лазил. Высоко. Но вроде шифер целый. Надо будет с чердака посмотреть, нет ли протечек. — Минхо, — Джисон остановил его, положив руку на плечо. — Спасибо. — За что? — За все. За бабушку. За дом. За то, что был здесь, когда меня не было, — голос дрожал, выдавая все эмоции с потрохами. Минхо посмотрел на него, прищурившись от солнца. — Она хорошая была. Я не мог бросить. — Я знаю. Но все равно — спасибо. Минхо кивнул, отвел взгляд. — Ладно, мне скоро на работу. Ты как? Останешься тут? — Да, похожу по комнатам, посмотрю, что можно разобрать. — Ключи не потеряй. И дверь закрывай, тут хоть район тихий, но мало ли. — Хорошо, мамочка, — Джисон улыбнулся. — Иди ты, — Минхо толкнул его в плечо, но беззлобно. — Вечером увидимся. Сегодня пятница, я после часа буду. — Может, зайду послушать? В бар твой? Минхо замер. — Хочешь? — А можно? — Можно, — Минхо вдруг смутился. — Только предупреди, я посажу тебя в угол, чтобы не отсвечивал. К десяти. — Договорились. Минхо ушел. Джисон остался один во дворе, среди разросшейся сирени и бабушкиных астр, которые все равно вылезли, несмотря на отсутствие ухода. Он постоял, вдыхая запах детства, а потом пошел в дом — разбирать прошлое. Через час голова шла кругом. Фотографии, письма, старые открытки… Бабушка хранила все. Джисон нашел свои школьные грамоты, выцветший рисунок, на котором они с Минхо играли в футбол (он узнал кривые черточки и подпись “Мой лучший враг Ли Минхо”, надо же, он так написал когда-то). Нашел бабушкину шкатулку с пуговицами и старый проигрыватель, который уже не работал. Стало душно. Джисон вышел на крыльцо, постоял, глядя на пустую улицу. В голове крутились мысли о Минхо, о бабушке, о двенадцати годах, которые он потерял. Рядом колыхались одичавшая мелисса. Бабушка любила чай с мятой. Надо было проветриться. Он запер дверь, сунул ключи в карман и побрел в город. Город встретил его полуденной жарой и ленивым бездельем. Джисон шел по знакомым улицам и не узнавал их — и одновременно помнил каждую трещину на асфальте. Школа. Та самая, где они учились. Сейчас тут был ремонт, рабочие таскали мешки, пахло краской. Джисон постоял у входа, вспоминая, как они с Минхо бегали на переменах, как тот ждал его после уроков, пристроившись у стены с гитарой. Парк. Старые качели, которые он помнил еще деревянными, теперь были железные, новенькие. На лавочках сидели мамы с колясками, вокруг бегали дети. Джисон купил мороженое в том самом ларьке и сел на ту самую лавку, где они с Минхо ели пломбир вчера. Странное чувство — сидеть здесь одному. Без гитары, без Минхо, просто смотреть на закат, который еще не наступил. Он достал жвачку, сунул в рот. Мята холодила язык. Потом пошел дальше. К реке. К пирсу, где они когда-то мечтали уплыть на лодке к черту на рога. Пирс был все тот же, старый, деревянный, с облупившейся краской. Джисон дошел до самого конца, сел, свесил ноги. Вода плескалась где-то внизу. Как же я скучал. Как же я по всему этому скучал Он просидел так, наверное, час. Смотрел на воду, на небо, на редкие облака. Думал о Минхо. О том, как тот стоял в коридоре мокрый после душа и клеил ему пластырь. О том, как хранил эту дурацкую жвачку двенадцать лет. О том, как спокойно и буднично рассказывал про забор, про крышу, про то, что помогал бабушке. Почему ты меня не нашел и не написал? — хотелось спросить. Но ответ он знал и сам. Минхо ждал. Ждал, что Джисон вернется. А Джисон не возвращался. И что хуже, не искал и не писал сам. — Дурак, — сказал он вслух. — Какой же я дурак. Где-то вдалеке заиграла музыка. Наверное, из кафе на набережной. Джисон закрыл глаза и слушал. Вечером он вернулся в бабушкин дом, долго сидел на крыльце, смотрел, как садится солнце. Потом зачем-то полез наверх. Минхо говорил про крышу, надо было проверить. Чердак встретил его густой, осевшей за годы тишиной. Она обволакивала, толкалась в уши ватой, пахла сухой травой, старой пылью и еще чем-то неуловимо родным. Джисон сделал несколько шагов, половицы скрипнули под ногами знакомо, по-детски. В углу, как и много лет назад, стоял старый сундук, тот самый, на котором они с Минхо играли в пиратов, деля воображаемые сокровища. Он открыл крышку. Внутри, как и следовало ожидать, лежали старые одеяла, подушки с вылезшим пухом, какие-то тряпки — хлам, который рука не поднималась выбросить. Джисон уже хотел закрыть, как вдруг его взгляд зацепился за что-то другое. Сквозь щель между половицами, внизу, на шкафу в бабушкиной комнате, лежал конверт. Мягкий зеленоватый прямоугольник на темном дереве. Сердце дернулось и забилось чаще. Джисон спустился вниз медленно, чувствуя, какими ватными становятся ноги. Комната встретила его тем же застывшим воздухом. Он подошел к шкафу, задрал голову. Конверт лежал у самой стенки, пришлось встать на цыпочки и шарить рукой, пока пальцы не наткнулись на плотную бумагу. Когда он снял его, с конверта посыпалась пыль, мелкая и серая. Джисон повертел его в руках и замер. Почерк. Бабушкин. Аккуратный, с наклоном вправо, каждая буква выведена с той старой школьной старательностью, которую он помнил с детства: “Моему любимому внуку”. В горле пересохло. Он пошел на кухню за ножом. Руки уже слегка дрожали, когда он проводил лезвием по краю конверта. Внутри оказались листы, исписанные от руки, сложенные в несколько раз. Почерк на них то и дело менялся: то крупнее, то мельче, то более нервный, то спокойный. Значит, писала в разные дни. В разном настроении. В разном состоянии. Джисон сел за стол, разгладил первый лист и начал читать. Бабушка писала о простых вещах. О том, как цветет сирень в этом году — особенно пышно, как будто знает, что внук не видит. О том, что здоровье стало шалить: то давление, то сердце пошаливает, но ты не волнуйся, сынок, это я так, к слову. О том, что Минхо, тот мальчишка из соседнего двора, заходил на днях, помог забор подправить, совсем развалился, а ему спасибо, он и не просил ничего, просто так, по-соседски. Джисон читал, и перед глазами вставали картинки. Бабушка в своем старом халате, поливает грядки. Бабушка сидит на крыльце и смотрит на закат. Бабушка гладит его детские фотографии, которые стоят в рамке на комоде. Соседская собака, оказывается, забежала к ней во двор год назад и переломала все посадки. Бабушка не ругалась, только переживала, что георгины пропали. Она их так любила. С каждой строчкой становилось труднее дышать. Воздух в комнате сгущался, давил на грудь, но Джисон не мог остановиться. Липкая, болезненная необходимость знать все, каждое ее слово, гнала глаза по строкам. И тут он дошел до последнего листа. Почерк на нем был особенно неровным, словно рука уставала, но выводила буквы с какой-то отчаянной надеждой. Датировано письмо было всего полгода назад. “Сынок, я знаю, что ты занят. Ты всегда занят, я понимаю, работа, дела, жизнь далеко. Но если сможешь — приезжай. Хотя бы на денек. Я очень хочу тебя увидеть. Просто увидеть, обнять, убедиться, что у тебя все хорошо. И Минхо тут часто спрашивает про тебя. Заходит, помогает, чай пьем, разговариваем. Он хороший мальчик, поверь мне. Я же вижу. Не теряй его, Джисон. Слышишь? Не теряй. Таких людей не находят дважды”. Строчки поплыли перед глазами. Джисон не заметил, как комната потеряла очертания, все смазалось, смешалось в мутное пятно. Он только чувствовал, как предательски засвербило в носу, как задрожали губы, как что-то горячее и соленое потекло по щекам. Он сполз по стене прямо на пол, сжимая в руках пожелтевшие листы, и плакал. Впервые за много лет. Впервые с того самого детства, когда можно было разреветься от обиды и знать, что бабушка погладит по голове и скажет: “Все пройдет, мой хороший”. Он плакал по ней. По бабушке, которой больше нет и никогда не будет. По тем годам, которые мог бы провести здесь, рядом, но променял на дурацкую карьеру в чужом городе. По Минхо, который все это время был здесь, чинил забор и пил с бабушкой чай, пока он, внук, болтался где-то за тридевять земель. По себе. По всем ним. Когда слезы кончились, стало легче. Не хорошо, просто отпустило. Пустота внутри заполнилась чем-то другим, тяжелым, но не таким беспросветным. Он вытер лицо рукавом, аккуратно сложил письма, спрятал во внутренний карман куртки — ближе к сердцу. Вышел во двор, вдохнул вечерний воздух, пахнущий травой и близкой рекой. Посмотрел на небо, где уже зажигались первые звезды. Надо было ехать в отель, переодеться. А потом — в бар. К Минхо. Ноги сами понесли его к калитке.