Безделушка

Он наблюдал за ними почти час. Сойер сидел в своём кабинете, откинувшись в кожаном кресле, и пил кофе. На языке оставалась противная горечь, но мужчина научился не обращать на неё внимание. Монитор перед его лицом тускло светился, отображая коридор и тяжелые архивные двери. Изначально слежка за сотрудниками не входила в планы на конец рабочего дня. Он собирался дописать отчёт, проверить документацию и уйти домой пораньше, чтобы выспаться. Но судьба распорядилась иначе. Он не мог не заметить двух нарушителей порядка на своей территории. Харли видел, как они вышли из лифта. Как крались по коридору, нервно оглядываясь и стараясь не попадаться в поле зрения камер. Как Сэм дрожал, как осиновый лист, теребил свою куртку, а рабочий, тот самый, которого Сойер повстречал ещё утром, шёл за ним молчаливой, тихой тенью. Он бы соврал, если бы сказал, что ожидал увидеть именно их. Конечно, на его практике уже были люди, которые пытались совать свой нос туда, куда не следовало. Обычно это были недовольные сотрудники, ищущие компромат на начальство, или журналисты, мечтающие о сенсации. Но компания быстро вычисляла таких девиантов и избавлялась от них. Лейт не терпел тех, кто нарушал порядок. Однако опытный воспитатель из приюта и совершенно новый сотрудник представляли из себя странный тандем. Человек, который должен был присматривать за детьми, и человек, который должен был бегать по заявкам, чинить розетки и менять лампочки. Что их могло связывать? Сойер ставит чашку в сторону, отодвигает её подальше от клавиатуры. На экране ничего не меняется. Только тени чуть сдвигаются, когда одна из ламп под потолком начинает мигать. — Что же вы там так долго? — произносит он тихо, обращаясь к пустому кабинету. — Я уже заждался. Учёный поднимается с кресла, лениво расправляет полы халата, одёргивает воротник, поправляет очки. В последний раз глядит на монитор, прежде чем выйти из кабинета и закрыть его на ключ. Он идёт мимо дверей лабораторий, мимо табличек с номерами, мимо огнетушителя, висящего на стене. Вызывает лифт, терпеливо ждёт, едет на нужный этаж. Спешить было некуда. Они никуда не денутся. Двери кабины закрываются за ним с тихим стуком. Харли останавливается у стены и облокачивается на неё плечом, высчитывая секунды. Ожидание пульсирует в груди и отдаётся в кончиках пальцев, которыми он от нетерпения постукивает по предплечьям. Не потому, что нервничает; он вообще не помнил, когда в последний раз нервничал. А потому, что предвкушает. Момент, когда они выйдут, был как вскрытие конверта с долгожданным письмом. Он знает, что внутри, но удовольствие заключается в самом процессе. Спустя ровно четыре секунды дверь архива открывается, и Сойер не может сдержать довольной улыбки. Сэм торопливо выводит механика из помещения, нервно захлопывает тяжёлые двери. Они замирают, стоит им обернуться. Харли стоит еще несколько мгновений, изучающе осматривая сотрудников, прежде чем отстраниться от стены. Два перепуганных силуэта на фоне тяжёлой двери архива. Сэм прижимается спиной к косяку, будто хочет провалиться сквозь него. Энджел стоит чуть впереди, слегка заслоняя мужчину собой, и даже в полумраке доктор видит, как он напрягается и чуть сдвигает ногу назад, готовясь то ли к бегству, то ли к удару. — Чувствуете себя героями? Нашли то, что искали? — Харли смотрит на них свысока, как на провинившихся щенков, которых застали за порчей хозяйских тапок. Воспитатель пытается что-то выдавить из себя, открывает рот, но учёный жестом затыкает его. Он видит, как мужчина судорожно сглатывает, как дёргается его кадык. Жалкое зрелище. — Я думал, вы понимаете, чем рискуете. Особенно Вы, Сэм, — Сойер сверлит взглядом воспитателя, и тот съёживается, будто его ударили. Доктор насмешливо вскидывает бровь, всматриваясь в покрытое испариной, искажённое страхом лицо. — Вы здесь не первый год. Вы знаете правила. Знаете, что бывает с теми, кто их нарушает. И всё же припёрлись. С какой целью? Затем доктор переводит внимание на сотрудника рядом. Неторопливо окидывает его взглядом с ног до головы. Скользит глазами по напряженным плечам, по рукам, которые тот вытирает от пота, отмечает чужое нервное дыхание. Останавливается на лице, превращая паузу в молчаливую дуэль. Парень смотрит то на Харли, то в сторону лифта, будто прикидывает расстояние и просчитывает возможные ходы. В позе нет сломленности Сэма. Он заметно нервничает, напряжён, но вместе с тем в его глазах теплится искра юношеской решимости. Будто внутри него живёт что-то дикое, неподвластное правилам и приказам, что-то, что не сломать ни угрозами, ни ультиматумами. Учёный слегка ухмыляется и с интересом склоняет голову. Три раза ему удавалось наблюдать за этим человеком, и каждый раз Сойер открывал для себя что-то новое. Впервые, в лифте, Харли мельком взглянул на парня: обычный молодой разнорабочий, наивный, слишком активный, с глупой надеждой в глазах. Очередной винтик в системе, который делает свою работу и исчезает, не оставляя следа. Затем, в щитовой, он раскрылся с другой стороны — внимательный к мелочам, терпеливый и аккуратный. Он работал молча, сосредоточенно, не отвлекаясь ни на что. Тогда он ещё смотрел на учёного с лёгким испугом и неуверенностью, старался избегать лишних действий, не привлекать внимания, сделать свою работу и уйти. Как и положено хорошему работнику. Однако теперь Сойер видел в нём строгую принципиальность, словно тот принял решение и теперь был готов идти по головам, чтобы достичь своей цели. Даже если головы принадлежат вышестоящим ему по должности. Даже если это может стоить ему всего. Предсказуемая подростковая упёртость. Та самая, что заставляет молодых идиотов лезть на рожон, не думая о последствиях. Та самая, что разбивается о реальность, как волна о скалы. Та самая, что через год-другой превращается в усталую покорность или циничное безразличие. Хотя стоящего перед учёным парня уже едва ли можно было назвать подростком. Взрослый мужчина, а ведёт себя как мальчишка, который решил во что бы то ни стало доказать, что правда за ним. Это и смешно, и раздражает одновременно. Смешно, потому что такие всегда проигрывают. Раздражает, потому что они не понимают этого до самого конца. — Впрочем, это уже не имеет значения, — Сойер вальяжно отступает на шаг, прячет руки в карманы халата и неторопливо разворачивается, давая понять, что разговор окончен. — Я решу, что с вами делать, позже. Харли знает, что они не рискнут предпринять ничего против. На его стороне доказательства. На его стороне авторитет. При всей взаимной неприязни между ним и Лейтом, второй очень строго относился к нарушениям порядка. Директор не прощал тех, кто лез туда, куда не следует, кто нарушал субординацию, кто ставил под угрозу работу фабрики. И в сложившейся ситуации Пьер непременно бы встал на сторону учёного. В лучшем случае их бы ждало позорное увольнение. В худшем…ну, расходный материал для экспериментов всегда был необходим. — Подумайте на досуге, — добавляет он, уже нажав кнопку вызова лифта. — Что для вас важнее: ваша правда или ваше будущее. Сойер разворачивается лицом к коридору, когда двери кабины уже начинают закрываться. В последний раз бросает взгляд на два силуэта на противоположной стороне. — Всего хорошего, — он улыбается напоследок, и двери смыкаются перед его лицом. Лифт тихо скользит на первый этаж. Харли прислоняется к стене и позволяет себе удволетворённо выдохнуть. Из сложившейся ситуации можно было извлечь выгоду, но он пока не решил, как именно. Конечно, он мог просто позвонить и рассказать обо всём Лейту, чтобы не утруждать себя поиском решения проблемы. Но с другой стороны, в его руки попал весьма интересный экспонат, а он по натуре исследователь. Разве мог он отказать себе в удовольствии провести парочку экспериментов? Сойер выходит в вестибюль, кивает на прощание охраннику, который уже привык к его поздним уходам, и направляется к дверям. Он предвкушает, как завтрашний день начнётся с интересного разговора. Он давно не брался за нестандартную задачу, а этот немой разнорабочий обещает быть занятным экземпляром. Учёный выходит на улицу, вдыхает холодный ночной воздух, садится в машину и улыбается краем губ. В зеркале заднего вида мерцают огни фабрики, когда он уезжает. Вопреки ожиданиям, следующий день начинается с мигрени. Харли проспал. Осознание бьёт в голову, когда он с трудом открывает глаза и видит на часах, что уже почти восемь. Он никогда не просыпается так поздно. Его будильник всегда звонит в шесть, и он встаёт без проблем, по привычке, по внутреннему распорядку, который не нарушал годами. Сойер рывком садится на кровати, и внутри черепа что-то неприятно пульсирует. Слишком поздно лёг. Слишком долго ворочался, прокручивая вчерашний вечер. Мужчина зажмуривается, пытаясь прогнать боль, но она только усиливается, давит где-то за глазными яблоками. — Чёрт, — цедит он сквозь зубы. Голос звучит непривычно хрипло. Он откидывает одеяло, ставит ноги на холодный пол и сидит так несколько секунд, собираясь с силами. В душе он стоит дольше обычного, подставив лицо под ледяные струи; шипит от холода, но не отворачивается. Вода разгоняет кровь, возвращая телу бодрость, но мигрень не уходит. Он выключает воду, вытирается, смотрит на своё отражение в зеркале. Лицо кажется осунувшимся и чересчур бледным. — Ладно, — Сойер тяжело вздыхает. — Переживу. Он не завтракает, потому что нет времени. Только глотает таблетку от головной боли, запивая водой из-под крана. Одевается наспех. Выбирает первую попавшуюся рубашку, не глядя на цвет. Халат хватает с вешалки, даже не поправив складки. Туфли застёгивает на ходу, почти падая, ударяется плечом о косяк. Харли смотрит на себя в зеркало в прихожей и впервые за долгое время видит не безупречного доктора Сойера, а просто уставшего человека, который опаздывает. Выходит из дома через пятнадцать минут и двадцать две секунды после того, как проснулся, — рекордно быстро для него, но всё равно недостаточно быстро. Садится в машину, заводит двигатель и выезжает со стоянки, проклиная себя за вчерашнюю бессонницу. Руль скользит в потных ладонях. В голове пульсирует мысль, которую он не может заглушить. «Ты теряешь контроль». Сойер мотает головой, прогоняя это наваждение. Он просто подстраивается под новые обстоятельства. Это называется гибкость. Адаптация. Умение менять тактику, не меняя цели. Всё, что он делает, логично и правильно. Мужчина сворачивает на парковку, глушит двигатель и смотрит на унылое здание фабрики. — Всё под контролем, — бормочет он, открывая дверь. — Всё идёт, как задумано. Он закрывает машину и быстрым шагом идёт ко входу. Стеклянные двери разъезжаются перед ним, и он стремительно проскальзывает мимо поста охраны. Охранник приветственно кивает, но Сойер даже не смотрит в его сторону и почти бежит к стойке администрации, чтобы отметиться. Администратор поднимает глаза от монитора и окидывает его внимательным взглядом, явно отмечая чужой неряшливый внешний вид, но ничего не говорит. Харли предпочитает проигнорировать этот взгляд. — Где ваш разнорабочий? — голос вырывается с хрипотцой, потому что он ещё не отдышался. Возможно, ему действительно стоило уделять больше времени своей физической форме. В последние годы он слишком много сидит в кабинете и слишком мало двигается. — Немой. Где он? Женщина слегка хмурится. — Простите? Харли раздражённо выдыхает через нос, удерживая себя от более резкого тона. — Молодой парень. Разнорабочий, — повторяет он нехотя, нетерпеливо постукивая пальцами по стойке. — Немой. Вчера был в лабораторном секторе по моей заявке. Администратор замирает на секунду. Затем опускает взгляд в журнал и скользит им по строчкам, водя пальцем с аккуратным маникюром. Сойер мечется взглядом между бумагами и её лицом, всё сильнее закипая. Тишина затягивается. Он слышит, как гудит монитор, как где-то вдалеке хлопает дверь, как его собственное дыхание постепенно выравнивается. — Ну? — бросает мужчина, не выдерживая паузы. — Долго ещё? Женщина поднимает на него взгляд. В её глазах читается желание огрызнуться — что-то вспыхивает в зрачках, уголки губ напрягаются, но она сдерживается. Только едва щурится и затем вновь возвращает глаза к бумаге. — Бэтчерс, — отчуждённо произносит она, закрывая журнал и отодвигая его в сторону. — Пришёл двадцать минут назад. Полагаю, он в административном корпусе. Лейт Пьер хотел его видеть. У Сойера внутри что-то сжимается. Холодная, липкая волна пробегает от груди к животу и сдавливает внутренности. Он не благодарит сотрудницу, только быстро разворачивается на каблуках и торопится к лифту. Мысли путаются, наскакивают друг на друга, как перепуганные звери в тесной клетке. Этот идиот сам полез в лапы к монстру? Или до директора откуда-то дошла информация о нарушении протокола? Учёный прокручивает в голове возможные варианты. Первый: Бэтчерс — круглый дурак, который решил, что может сыграть на опережение. Побежал жаловаться, строить из себя героя, рассказывать про архив, про подпись, про ребёнка. Наивный глупец. Лейт сожрёт его и не подавится. Второй: кто-то пустил слух. Возможно, охранник. Или Сэм, хотя тот вроде не полный идиот и понимает, чем рискует. В любом случае, информация просочилась, и Пьер решил разобраться лично, пока слухи не разошлись дальше. В каждом из вариантов Харли теряет рычаги давления. Если Бэтчерс уже всё рассказал, его ультиматум теряет смысл. Нечем шантажировать, нечем угрожать. Парень становится бесполезен. А если не рассказал, но Лейт что-то заподозрил, вся ситуация становится слишком зыбкой и непредсказуемой. И если до директора дойдёт, что учёный в момент проникновения в архив всё видел, но не вмешался, ему влепят нехилый выговор. До административного крыла Сойер добирается будто сквозь вязкий туман. Пространство вокруг размывается, звуки приглушаются, превращаясь в глухой фон. Он буквально вылетает из лифта, едва дождавшись, когда двери полностью разъедутся, и почти бегом направляется к кабинету Пьера. Сотрудники, попадающиеся на пути, оборачиваются, провожая его удивлёнными и настороженными взглядами. Он почти у цели — массивная дубовая дверь с блестящей табличкой уже виднеется в нескольких шагах. Харли сбавляет шаг, стараясь восстановить дыхание, привести себя в порядок, но замирает, стоит из кабинета появиться знакомой фигуре. Бэтчерс без рабочего комбинезона, в обычных темных брюках и водолазке, на которую накинута жёлтая рубашка с нашивкой фабрики. Но Сойер сразу узнаёт его по слегка сутулой осанке и профилю, по тому, как он держит голову слегка наклонённой вбок, словно постоянно прислушивается не к людям, а к чему-то внутри себя. Парень выходит из кабинета директора, аккуратно притворяет за собой дверь. Никакой спешки. Никакой растерянности. Не оглядываясь по сторонам, он направляется дальше по коридору, в противоположную от учёного сторону. Харли провожает его взглядом, не двигаясь с места. Паника тугой верёвкой стягивает рёбра. Что он успел рассказать? Мужчина чувствует, как неприятное тепло поднимается к вискам, как под кожей начинает пульсировать тревога, которую он изо всех сил пытается удержать под контролем. Он делает шаг вперёд, потом ещё один. Сначала медленно, затем быстрее. Его взгляд цепляется за линию плеч, за ритм чужих шагов. Когда между ними остаётся меньше метра, Сойер резко хватает парня за предплечье. Пальцы впиваются в ткань водолазки, сжимают её вместе с кожей, и он тянет работника за ближайший угол. Бэтчерс от неожиданности дёргается, нога соскальзывает по гладкому полу, он спотыкается и едва не падает. Харли чертыхается, сильнее дёргает парня на себя и буквально заталкивает в нишу между стеной и большим фикусом в тяжёлом керамическом горшке и встаёт напротив, перекрывая выход. — Ты отдаёшь себе отчёт, что только что был в кабинете человека, который может уволить тебя одним щелчком пальцев? — шипит учёный. — Который может уничтожить твою репутацию, твою работу, твою чёртову жизнь? Энджел прижимается к стене спиной, бросая спокойный взгляд на руку мужчины, впившуюся в предплечье. Затем свободной рукой делает несколько простых жестов и поднимает глаза на лицо доктора. «Я вижу, Вам очень нравится хватать меня за одежду». Сойер ничего не понимает и кривит лицо. Брови сходятся к переносице, на лбу появляются глубокие морщины. Он не знает языка жестов. Он вообще не привык, чтобы ему отвечали без слов. — Что ты там показываешь? — голос его срывается на хрип, раздражение перерастает в злость. — Я не понимаю твоих пантомим. Энджел хмурится. Не обиженно, скорее устало, будто этот разговор уже надоел ему, хотя он только начался. Он резко выдёргивает свою руку из чужой хватки одним сильным и точным рывком. Пальцы Сойера сами собой разжимаются от неожиданности, и он отшатывается на шаг, на секунду теряя равновесие. Задевает плечом фикус, листья вздрагивают, горшок угрожающе качается. — Ты… — начинает он, но слова застревают в горле. Бэтчерс машинально растирает предплечье там, где только что были пальцы учёного, словно стряхивая неприятное прикосновение. Его взгляд скользит по силуэту мужчины. По руке, всё ещё напряжённой, по линии плеча, по воротнику халата, сбитому в сторону. Задерживается на неровно застёгнутых пуговицах рубашки, будто отмечая каждую неточность. Останавливается на лице, на тёмных кругах под глазами, на небрежно сбитой причёске. Харли чувствует почти физически, как этот взгляд проходится по нему, цепляется за каждую деталь, за каждую слабость, за каждую мелочь, которую он не успел скрыть. Внутри поднимается неприятная, горячая волна — стыд вперемешку с раздражением, с резким, почти болезненным смущением. Кровь приливает к ушам и щекам, отдаётся лёгким шумом в голове. Мужчина невольно расправляет плечи, резко одёргивает полы халата, будто это может что-то исправить, и чуть выше задирает подбородок, пытаясь вернуть себе привычную, холодную уверенность. Но что-то даёт сбой. Пауза затягивается на долю секунды дольше, чем нужно. Взгляд дёргается, теряет фиксацию, и он всё-таки отводит его в сторону первым, почти незаметно, но этого хватает, чтобы ощутить поражение. — Чего ты уставился? — голос звучит надрывно, в нём проскальзывает какая-то детская обида, которую он не может сдержать. — Я задал тебе вопрос. Отвечай. Зачем Лейт тебя вызвал? Он раздражённо втягивает воздух, будто собираясь с силами, и резко возвращает взгляд обратно, цепляясь им за лицо Бэтчерса почти с упрямством. Энджел, не отводя глаз, опускает руку в карман брюк, затем медленно достаёт сложенный в несколько раз тонкий лист, уже немного помятый по сгибам, будто его не раз доставали и убирали обратно. Аккуратно, не спеша разворачивает его, проводя пальцами по линиям сгибов, разглаживая складки, и только после этого протягивает вперёд. Сойер выхватывает записку быстрее, чем следовало бы. Бумага почти выскальзывает из чужих пальцев, и на мгновение их руки едва не соприкасаются снова. Глаза бегло скользят по тексту. Обычное служебное поручение от Лейта: «Энджелу Бэтчерсу. Зайти ко мне в кабинет в 8:20.». Внизу приписка от руки, тем же почерком: «Забрать накладные в техническом отделе. П.Л.» Сойер перечитывает дважды, потом поднимает взгляд на парня. — И это всё? — спрашивает мужчины звучит глухо, почти разочарованно. Он ожидал чего-то большего. Чего-то, что оправдало бы его панику. — Ты ничего не рассказал ему про архив? Энджел отрицательно качает головой. Плечи остаются напряжёнными, руки скрещиваются на груди, будто выстраивая между ними дополнительную дистанцию. В его лице по-прежнему нет ни оправдания, ни желания что-то пояснять; только спокойная, упрямая закрытость. Харли на секунду замирает, вглядываясь в него, будто проверяя, нет ли в этом жесте лжи. Но не находит ничего. Из груди вырывается короткий, нервный смешок. Он звучит сухо, почти неестественно, как будто учёный тут же жалеет, что позволил ему вырваться. Он проводит ладонью по лицу, задерживая её на переносице, на мгновение прикрывает глаза, словно стирая остатки напряжения, которое всё ещё пульсирует под кожей. Он опускает руку, снова смотрит на Бэтчерса. Уже иначе. Взгляд становится холоднее, тоньше, в нём проступает привычная расчётливость, словно он успел за эти секунды перестроиться, вернуть себе контроль. — А ты у Лейта, значит, действительно на хорошем счету, да? — произносит мужчина с кривой, едва заметной улыбкой. Он небрежно складывает лист, сгибая его уже по существующим заломам, и почти бросает обратно в руки Энджела. — Будет обидно, если какой-нибудь…инцидент вдруг подорвёт твой авторитет, — добавляет он чуть тише, наклоняя голову вбок, будто рассматривая его под новым углом. — Ты так не думаешь? Бэтчерс щурится. Взгляд становится жёстче, в нём появляется откровенное недоверие, почти вызов. Он высвобождает руки и делает несколько жестов. «Вы мне ничего не сделаете». Харли закатывает глаза. Ну, раз он ни черта не понял, значит, это можно проигнорировать. Он делает шаг вперёд. Расстояние сокращается до неприятного минимума. Лампы над ними тихо гудят. Свет падает резко, подчёркивая тени под глазами Сойера, резче очерчивая линии его лица. — У нас с тобой, кажется, сложилась… взаимовыгодная ситуация, — медленно произносит он, внимательно следя за реакцией. — Ты молчишь. Я тоже. Сойер чувствует его напряжение, чувствует, как парень хочет отодвинуться, отстраниться, вырваться из этого замкнутого пространства, но не может. И это ощущение — контроля, власти, того, что он держит сотрудника в ловушке, — разливается по груди тёплой, тягучей волной. Наконец-то. Хоть что-то, что идёт по плану. — Но молчание — штука ненадёжная, — продолжает мужчина. — Его нужно… подкреплять. Он не отступает. Стоит вплотную, заставляя Бэтчерса чувствовать себя загнанным. Смотрит сверху вниз; или скорее снизу вверх, потому что парень всё же выше его, и это раздражает, но сейчас он не позволяет себе думать об этом. Сейчас важно другое. — Ты будешь делать то, что я скажу, — он не повышает тона, но в голосе слышится снисходительность, будто он не просто ставит условие, а спасает чью-то жизнь. — Принести, убрать, починить. Молча. Без вопросов. Ты станешь моими глазами и руками там, куда я не могу или не хочу лезть. Пальцы Сойера на секунду касаются края чужого рукава. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но в нём больше контроля, чем в любой хватке. Он тут же убирает руку, словно этого и не было. — Взамен я гарантирую, что всё, что касается архива… так и останется между нами. Что никто никогда не узнает о вашем маленьком ночном приключении. Ты сохраняешь своё положение. Свою репутацию. Свой… комфорт, — добавляет он с лёгкой, почти насмешливой интонацией. Затем Харли наконец отстраняется. Достаточно, чтобы напряжение не исчезло, но перестало давить так физически. Энджел наконец получает возможность вдохнуть глубже. Учёный замечает это, и что-то в его лице становится чуть спокойнее, чуть увереннее. — А если решишь, что можешь обойтись без этого соглашения… Я просто перестану быть заинтересованным в твоём молчании. Мужчина плавно отворачивается, словно разговор уже завершён и дальнейшее не требует его участия. Он делает несколько шагов в сторону, уже не глядя прямо на парня, но всё ещё ощущая его присутствие за спиной. — Жду твой ответ до восьми вечера. Подумай хорошо, Бэтчерс. Сойер уверен, что выбор в данном случае не более, чем иллюзия. Конструкция, которая лишь создаёт ощущение свободы там, где её уже нет. Если дать жертве право голоса и позволить ей думать, что она сама принимает решение, то отвертеться от последствий и в последний момент убежать будет сложнее. Каблук звонко и чётко отбивает ритм по холодному кафелю, эхом расходясь по пустынному коридору, когда Харли переступает порог лабораторного сектора. Звук кажется почти слишком громким в этой стерильной тишине, нарушая привычную упорядоченность пространства. Последние полчаса он провёл в своём кабинете, методично приводя себя в порядок: смывая следы усталости, поправляя ворот рубашки, приглаживая выбившиеся пряди. Теперь его внешний вид вновь соответствовал безупречному образу, который он привык поддерживать. Головная боль, ещё недавно пульсировавшая в висках, наконец отступила, оставив после себя лишь лёгкую тень усталости. Мысли прояснились, вернулась привычная острота восприятия, и Сойер почувствовал, как снова полностью контролирует ситуацию. С момента проведённой им операции прошло почти двое суток. Самое время проверить первые показатели подопытного. Он проходит вглубь лабораторного блока, туда, где расположены мониторинговые и смотровые комнаты — сердце всего комплекса, скрытое от посторонних глаз и лишённое привычной суеты. Сюда допускают далеко не всех сотрудников: только тех, кого лично одобрил Лейт или сам Харли, а также ограниченный контингент охраны. Даже среди персонала это место окружено негласным ореолом запрета. В других частях фабрики всегда слышен гул механизмов, отдалённые голоса, вибрация работающего оборудования, но здесь всё это словно отрезано плотной стеной. Лишь едва уловимое жужжание систем вентиляции и редкие щелчки электроники напоминают о том, что пространство не мертво, а функционирует в строгом, почти хирургическом ритме. Сойер идёт уверенно, но без лишней спешки, словно подчиняясь внутреннему темпу. Его взгляд скользит по закрытым дверям с маркировкой, по индикаторам доступа, по узким смотровым окнам, за которыми скрываются изолированные помещения. Он знает этот маршрут наизусть. Сколько шагов до поворота, где сенсор срабатывает с едва заметной задержкой, какая дверь требует двойной авторизации. Здесь всё подчинено порядку, и этот порядок он сам когда-то помог выстроить. Сканер ладони тихо оживает под его рукой, едва слышно сканируя узоры кожи. Короткая пауза между прикосновением и откликом системы растягивается на долю секунды, будто сама дверь «думает», прежде чем признать его право входа. — Доктор Сойер, доброе утро, — женский голос разрезает стерильную тишину коридора. Харли не вздрагивает, лишь на мгновение задерживает руку на панели, не убирая её сразу. Ньюман догоняет его быстро, почти без лишнего шума, как будто сама привыкла двигаться в этом режиме лаборатории. — Доброе утро, Джессика, — учёный отвечает, не оборачиваясь полностью, лишь слегка повернув голову в её сторону. Ладонь наконец отрывается от панели сканера, и индикатор двери мягко загорается подтверждающим зелёным. — Вы пришли проверить Ярнаби? — спрашивает женщина, и в её голосе слышится едва заметная осторожность, тщательно скрытая под профессиональной ровностью. Сойер едва заметно кивает в ответ на вопрос и проходит в смотровую комнату. Помощница следует за ним чуть позади, удерживая дистанцию, но не теряя темпа. Папка с данными в её руках слегка шелестит листами, когда она перелистывает страницы в поисках нужных строк. Учёный останавливается у главной консоли. — За последние двенадцать часов никаких изменений, — докладывает Джессика, подходя ближе. — Организм адаптируется в соответствии с расчётными параметрами. Ньюман протягивает папку вперёд, и бросает взгляд через смотровое окно. Мужчина принимает документы, пробегает глазами по показателям и чужим записям. Всё расписано подробно, чётко, именно так, как он хотел бы видеть. В очередной раз он убеждается, что выбрал правильного человека себе в помощники. — Вы пытались выстроить контакт? — Харли закрывает папку и откладывает ее на край стола. Взгляд скользит сквозь прозрачную преграду в изолированную камеру наблюдения, где виднеется громадный силуэт плюшевой игрушки, свернувшейся в углу. Джессика отрицательно качает головой. — Нет, доктор Сойер, — произносит она ровно, в голосе слышится твёрдая уверенность человека, который знает, что поступил верно. — Я не рискнула действовать без ваших указаний. — Хорошо, — мужчина кивает и чуть смещает взгляд в сторону учёной, не полностью отворачиваясь от стекла. — Какие-либо самостоятельные реакции со стороны подопытного? Любая инициатива, даже минимальная. Джессика на мгновение замирает, словно прокручивая в памяти уже просмотренные данные, затем быстро возвращается к журналу системы наблюдения. — Самостоятельной инициативы не зафиксировано, — говорит она наконец. — Он остаётся в углу камеры. Поза не меняется уже несколько часов. Периодически фиксируется слабая двигательная активность, но она не направленная. Она делает короткую паузу, затем добавляет уже тише. — Сенсоры не отмечают попыток взаимодействия с окружением. Ни агрессии, ни…исследовательского поведения. Сойер слушает, не перебивая. Его взгляд по-прежнему прикован к стеклу, за которым в полумраке камеры неподвижно лежит массивная фигура плюшевого льва. Контуры силуэта слегка размыты приглушённым освещением, но этого достаточно, чтобы различить полное отсутствие явной динамики. — Значит, реакция пока пассивная, — заключает он. — Он не воспринимает среду как угрозу и не пытается её изменить. Харли замолкает на несколько секунд, в глазах мелькает сосредоточенность. — Продолжайте наблюдение в текущем режиме. Интервал отчётов сократить до трёх часов, — учёный делает шаг к выходу из смотровой, но останавливается в дверях и оборачивается через плечо. — Я зайду вечером. Он выходит, не проверяя, услышала ли его помощница, отреагировала ли, зафиксировала ли указания. В этом нет необходимости. За время работы Джессика не давала поводов сомневаться в своей точности, и Сойер давно перестал тратить ресурсы на мониторинг очевидного. Он идёт в сторону своего кабинета, уже мысленно переключаясь на следующий блок задач. В планы входило разобрать накопившиеся отчёты по параллельным проектам, сверить промежуточные результаты с расчётами и, при необходимости, внести корректировки в протоколы. Помещение встречает его характерным запахом антисептика, того самого, которым он регулярно протирает доступные поверхности. Для постороннего он мог бы показаться навязчивым, но для Харли это скорее маркер порядка, граница между внешним хаосом фабрики и внутренней системой контроля. Запах становится частью его рабочей среды, почти таким же важным, как свет или расположение оборудования. Пространство внутри организовано с выверенной точностью: ничего лишнего, каждая вещь на своём месте, каждый предмет имеет функциональное значение. Вернее, оно было таковым до недавних пор. В последнее время, на фоне затянувшихся экспериментов и исследований, всё чаще дающих сбои или непредсказуемые результаты, эта система начала давать трещины. С раздражающей регулярностью возникали отклонения от расчётных моделей, и вместе с ними необходимость срочно пересматривать протоколы, перепроверять данные, искать причины расхождений. Постепенно контроль над внешней средой сузился до минимума. Сойер почти перестал уделять внимание рабочей зоне как физическому пространству. Основное существование сместилось в плоскость документов, отчётов и экранов с данными. Он всё чаще оставался в кабинете допоздна, а иногда и вовсе не покидал его на ночь, ограничиваясь краткими паузами, чтобы привести себя в порядок настолько, чтобы сохранить рабочую функциональность. Всё, что не касалось непосредственно анализа и расчётов, постепенно теряло приоритет. Даже привычная педантичность в организации пространства уступила место более срочным задачам. Поддержание внешнего вида — аккуратность одежды, минимальная собранность — стало единственным оставшимся элементом прежней системы самоконтроля. Стоя в дверях, мужчина на мгновение замирает, не входя сразу внутрь, словно сама граница кабинета отделяет не просто коридор от помещения, а прошлую версию его самого от текущей. Взгляд медленно скользит по комнате; тяжёлый, задерживающийся, без привычной аналитической отстранённости, будто он впервые позволяет себе увидеть пространство не как рабочую среду, а как следствие собственных решений. Каждая деталь цепляет его внимание. Пустые стаканчики из-под кофе, разбросанные в разных углах стола, как отметки пропущенных пауз. Скомканные листы с пометками и незавершёнными идеями, которые так и не дошли до финальной версии. Открытые папки с отчётами, в которых строки текста теряются под слоями быстрых исправлений. Разрозненные записи, смешавшиеся в хаотичную систему, понятную, пожалуй, только ему самому, и то лишь частично. Диван в углу, который раньше служил для редких минут отдыха, теперь был завален распечатками и прочей макулатурой. Харли тяжело вздыхает. Убраться здесь действительно было необходимо. Он медленно закрывает за собой дверь, отсекая коридор и оставляя себя наедине с беспорядком. Несколько секунд просто стоит, не двигаясь, оценивая масштаб работы. Начинает со стаканчиков. Они стоят повсюду: у края стола, рядом с монитором, на полу у дивана. Некоторые почти чистые, в других на дне остались тёмные, застывшие следы кофе. Он собирает их по одному, сначала медленно, затем быстрее, складывая в руки, пока не приходится вернуться к столу, чтобы поставить первую собранную стопку. Пластик тихо поскрипывает, когда один стакан входит в другой. Звук повторяется раз за разом, становясь почти ритмичным. В какой-то момент он сбивается, один из стаканов застревает неровно. Сойер на секунду замирает, затем аккуратно поправляет его, добиваясь плотного, ровного вложения. Он проходит по комнате ещё раз, проверяя, не пропустил ли что-то. Наклоняется, поднимает стакан у ножки стола, ещё один с дивана, где он едва заметен среди бумаг. Всего их оказывается четырнадцать. Четырнадцать маленьких свидетельств его падения. Он сгребает их в мусорное ведро, пластик глухо стучит о стенки корзины. Затем он берётся за бумаги. Садится в кресло, выдвигает ящик стола, достаёт несколько чистых папок; тех, что остались ещё с тех времён, когда порядок был нормой. Раскладывает их на освободившемся уголке стола. Первая стопка — то, что можно выбросить. Сюда летят скомканные листы с перечёркнутыми формулами, старые отчёты, которые уже потеряли актуальность, распечатки с нечёткими графиками, концепты проектов, которые так и не получили зелёный свет. Иногда задерживается на каком-нибудь листе, перечитывает строчку-другую, и на лице его мелькает тень недовольства. Но он не позволяет себе отвлекаться. Вторая стопка — срочное. То, что требует немедленного внимания. Отчёты для Лейта, показатели за последние сутки, записи наблюдений Джессики, незакрытые заявки, результаты анализов. Учёный складывает их аккуратно, выравнивая края, и откладывает в сторону. С ними он разберётся позже, когда закончит с уборкой. Третья стопка — важное, но не срочное. Документы, которые нужно сохранить, но которые могут подождать. Исследовательские статьи, распечатки старых экспериментов, справочные материалы. Он просматривает каждый лист, проверяет, не затесалось ли чего лишнего, и только потом кладёт к остальным. Первая пачка бумаги летит в мусорный пакет. Вторую и третью Харли раскладывает по папкам и убирает на полки. Макулатуру с дивана он разбирает по тому же принципу. Здесь сортировка идёт уже не так автоматически. Иногда ему приходится разглаживать лист, чтобы прочитать написанное. Иногда переворачивать его несколько раз, прежде чем становится ясно, к какой категории он относится. Попадаются записи, сделанные наспех, почти неразборчивым почерком, и мужчина на долю секунды хмурится, узнавая собственные линии, в которых слишком много спешки. Когда он заканчивает, на диване остаётся лишь тонкая, аккуратно сложенная стопка. В последнюю очередь Сойер протирает влажной тряпкой с антисептиком стол и полки. Вода быстро темнеет от пыли, и он несколько раз меняет её в раковине, каждый раз с досадой замечая, как много грязи скопилось за те дни, что он позволял себе не замечать этого бардака. После уборки поверхности слабо поблёскивают в холодном свете лампы. Кабинет всё ещё не идеален, но он снова подчиняется ему. Учёный откидывается в кресле и бросает взгляд на часы. Он убил на наведение порядка почти четыре с половиной часа. Харли мог бы провести это время за отчётами, за анализами, за подготовкой к следующему этапу эксперимента. Вместо этого он вытирал пыль и раскладывал бумаги по папкам. И всё же сожаления не возникает. Хаос в кабинете отражал хаос в его голове, и теперь, когда поверхности блестят, а бумаги лежат ровными стопками, ему кажется, что и мысли становятся чётче и правильнее. До самого вечера Сойер позволяет себе иной темп; не расхлябанный, но менее жёсткий, чем тот, к которому он привык. Он не перескакивает с задачи на задачу, не пытается охватить всё сразу. Каждый отчёт дочитывается до конца. Каждая правка вносится без спешки, с вниманием к деталям, а не с раздражённой поспешностью. К шести вечера он заканчивает со всеми запланированными делами. Он отодвигает кресло от стола, вытягивает ноги, снимает очки и сцепляет руки за головой, потягиваясь всем телом. Позвоночник хрустит, плечи опускаются, мышцы спины, которые были напряжены весь день, наконец-то получают возможность расслабиться. Харли позволяет себе задержаться в этом положении чуть дольше, чем обычно. Закрывает глаза, прислушиваясь к тишине. Кабинет откликается привычными звуками: часы тикают на стене, где-то далеко гудит вентиляция, за дверью слышны приглушённые шаги, но они уже не раздражают. Всё это сливается в единый, ровный фон, который убаюкивает, успокаивает, погружает в состояние, где время теряет значение. Мысли становятся тяжелее, медленнее, словно теряют опору. Одна сменяет другую без чёткого перехода, обрываясь на полуслове, на недоформулированной идее. В какой-то момент он уже не различает, думает ли ещё или просто удерживает обрывки. Граница между коротким отдыхом и сном стирается настолько плавно, что он её не фиксирует вовсе. Из провала его вырывает резкий, глухой звук. Стук в дверь. Сойер рефлекторно вздрагивает. Тело на мгновение теряет координацию, мышцы включаются с запозданием, голова поднимается слишком быстро. Взгляд остаётся расфокусированным, цепляясь за пространство, которое кажется на долю секунды чужим. Дыхание сбивается и становится поверхностным. Стук повторяется. На этот раз мужчина воспринимает его уже чётко. Он медленно моргает один раз, затем второй. Пальцы инстинктивно касаются переносицы, затем скользят вниз по лицу в попытке вернуть привычную ясность восприятия. Он придвигается ближе к столу и тянется к очкам. — Войдите, — произносит учёный, надевая оправу на переносицу. Голос звучит с привычной рабочей собранностью, пусть и с едва заметной усталостью на границе интонации. Дверь открывается с тихим скрипом. Энджел заглядывает в кабинет на секунду, прежде чем полностью зайти в помещение. Его лицо спокойное, как всегда, но взгляд на мгновение задерживается на Сойере. — А, это ты, — мужчина ухмыляется и откидывается на спинку, закидывая одну ногу на другую. В глазах мелькает едва заметное удовлетворение, быстро скрытое за привычной холодной уверенностью. — Всё же пришёл. Значит, решил принять моё предложение? Парень без заминки кивает в ответ. В его руках образуются блокнот с ручкой, и он делает быстрые пометки на листе, после чего протягивает учёному. Тот берёт его без спешки, лениво скользит взглядом по строкам. «У меня нет доступа во многие части фабрики. Каким образом мне выполнять ваши поручения?». — Таким же образом, каким ты выполняешь остальную свою работу. По временным заявкам, — Харли откладывает блокнот на край стола, и парень торопиться вернуть его себе. — Если хорошо себя покажешь, я подумаю над тем, чтобы сделать тебе официальный пропуск. Сойер наклоняет голову, наблюдая, как сотрудник мнётся, словно не может решиться, спрашивать ли что-то ещё. — Ещё вопросы? — спрашивает он сухо, нетерпеливо стуча пальцами по подлокотнику. У него ещё остаются дела, а этот диалог уже затянулся дольше, чем следовало. Энджел на секунду замирает, затем отрицательно качает головой. — Отлично. До завтра, Бэтчерс.