Безделушка

Энджел выходит от Стеллы с непроницаемым лицом, хотя внутри у него всё бурлит. Ему нужен Сэм. Он находит его у дальней стены зала, где тот помогает двум мальчишкам собрать рассыпавшийся конструктор. Мужчина что-то объясняет, терпеливо, спокойно, и на секунду парень замирает, глядя на эту картину. Затем подходит ближе и мягко касается воспитателя за локоть. Сэм оборачивается. — М? Что такое? Короткое движение головы в сторону пустого служебного прохода. «Нужно поговорить». Мужчина хмурится, и на лбу его пролегает глубокая морщина. — Эй, — голос звучит уже с нотками тревоги. — Сейчас? Энджел настойчиво кивает. Воспитатель бросает короткий взгляд на детей, быстро даёт им пару указаний и нехотя поднимается и следует за коллегой. Тот сворачивает за угол, в узкий, тускло освещённый коридор, где пахнет краской и пылью. Сэм останавливается первым, буквально через пару шагов. — Ну? — в его голосе слышится и лёгкое раздражение, и искреннее недоумение. — Выкладывай. Парень несколько секунд мнётся, прежде чем всё-таки протянуть лист с рисунком. Бумага уже чуть помята по краям — он слишком долго сжимал её в руках. Мужчина берёт лист без особого интереса, хмурится, не понимая, к чему это. Его взгляд лениво, почти небрежно скользит по ярким линиям, по радужной гриве Ярнаби, по аккуратным детским штрихам. Но чем дольше он смотрит, тем заметнее меняется выражение его лица. Он поднимает глаза на Энджела. Тот резко вскидывает руки, пальцы начинают двигаться быстро, сбивчиво, будто слова в его жестах путаются, наезжают друг на друга, потому что эмоции переполняют его и не дают формулировать чётко. «Я хотел навестить его. Меня не пустили. Я переживаю. Вдруг что-то случилось». Он смотрит на Сэма в упор, надеясь увидеть понимание и поддержку. Плечи мужчины напрягаются. Он шумно выдыхает через нос, будто сдерживает что-то. — Не начинай, — голос Сэма звучит устало, с той тяжёлой, выжженной усталостью, которая копится годами. Его голова поворачивается в сторону, он отводит взгляд, словно смотреть на парня сейчас невыносимо. В его профиле читается такое выражение, будто он уже жалеет, что вообще взял этот рисунок в руки. Энджел делает ещё шаг. Его руки опускаются, но взгляд становится настойчивее, почти умоляющим. — Тебе сказали не лезть — значит, не лезь, — слова падают тяжело, как приговор. Сэм всё ещё не смотрит на него. Голос становится жёстче, в нём прорезаются металлические нотки, которые обычно появляются, когда он разнимает драку или выговаривает особо буйным подросткам. Но сейчас эта жёсткость направлена на коллегу. Друга. Парень отрицательно качает головой. Движение резкое, почти судорожное. Он сжимает губы, и в его глазах вспыхивает скорее отчаяние, смешанное с решимостью. Его руки взлетают снова, пальцы рубят воздух, складываясь в жестах. «Это неправильно. Ты знаешь.» — Господи… — выдыхает Сэм, и в этом одном слове кроются и раздражение, и бессилие, и какая-то глубокая, давно заныканная боль. Он наконец поворачивается к Энджелу, и его лицо выглядит измождённым, словно этот короткий разговор вытянул из него все силы. — Ты тут работаешь неделю. Неделю, — он поднимает указательный палец, словно ставит жирную точку. — И уже лезешь туда, куда даже я не суюсь. Его голос срывается на последних словах, и в нём проскальзывает что-то похожее на страх. Или на предостережение. Энджел замирает. В его взгляде мелькает что-то болезненное; он видит, что Сэм не на его стороне. Что даже тот, кому он решился довериться, отворачивается. Руки воспитателя сжимают рисунок. Сначала просто сильно, пальцы вдавливаются в бумагу, оставляя глубокие складки. Потом с отчаянием, с каким-то механическим ожесточением. Бумага шуршит, сопротивляется, но Сэм не останавливается. Яркая радужная грива Ярнаби, прорисованная с такой любовью и тщательностью, исчезает в хаотичных складках. Аккуратные детские штрихи ломаются, превращаясь в бессмысленные линии. Мужчина сминает лист с такой силой, что пальцы хрустят. Энджел смотрит на руки коллеги, сжимающие комок бумаги, и внутри у него что-то обрывается. Он не успел ничего сделать. Ни схватить за руку, ни вырвать рисунок. Даже не попытался. Его собственные пальцы дёргаются рефлекторно. Слишком поздно. Сэм, не глядя на него, делает шаг к урне. Движение небрежное, будто он выбрасывает старый чек или пустую пачку из-под сигарет. Комок бумаги летит в урну, глухо ударяется о пластиковое дно и замирает среди прочего мусора. — Хватит, — голос воспитателя становится тише, но от этого не теряет жёсткости. — Серьёзно. Просто… хватит. Он замолкает на секунду, и в этой паузе Энджел слышит, как тяжело дышит мужчина. — Иди к детям, — продолжает Сэм, и его голос звучит отстранённо, будто он говорит с кем-то невидимым. — Делай свою работу. Забудь. Он разворачивается слишком быстро, будто боится, что если промедлит ещё секунду, то передумает. Что его руки потянутся к урне, чтобы вытащить измятый, порванный, уничтоженный рисунок обратно. Парень остаётся один. Пустой коридор тянется бесконечной лентой. Голый кафель, выцветшие стены, тусклая лампа под потолком, которая мерцает с каким-то равнодушным постоянством. Он медленно сжимает кулаки. С такой силой, что костяшки белеют, а ногти впиваются в ладони до боли, до тонких лунок, которые останутся на коже ещё на несколько часов. Энджел не двигается. Просто стоит, чувствуя, как внутри всё застывает, превращаясь в тяжёлый, холодный ком. Глубокий вдох через нос. Медленный выдох. Он разжимает кулаки, смотрит на красные полумесяцы, оставленные ногтями. Затем переводит взгляд на урну. Белая пластиковая корзина, внутри которой виднеется смятый комок бумаги. Внутри вспыхивает желание подойти, достать и расправить рисунок, но он одергивает себя. Затем делает ещё один вдох, после чего разворачивается к выходу из коридора. Но прежде чем свернуть за угол, он всё-таки останавливается. Короткий взгляд назад на урну, на белый комок бумаги, в ней. Его губы чуть заметно дрожат, но он сглатывает, сжимает челюсть и заставляет себя отвернуться. В спину ему мерцает тусклая лампа, а в груди разрастается тяжёлая, глухая пустота. Стоит ему переступить порог игровой, как несколько сирот тут же облепляют его со всех сторон. Маленькие руки хватают его за одежду, кто-то вцепляется в штанину, кто-то тянет за рукав, настойчиво тыча в него ярким рисунком. Чья-то тёплая ладошка втискивается в его ладонь, увлекая за собой к груде рассыпанных кубиков посреди комнаты. Энджел заставляет себя улыбнуться. Он проводит с ними остаток дня, полностью погружаясь в их маленькие, но такие важные заботы. Мир детей течёт по своим законам, и Энджел подчиняется им безоговорочно. Нужно найти потерявшийся карандаш, и он терпеливо обшаривает всё вокруг, заглядывает под стол, под ковёр, и когда находка наконец обнаруживается в кармане самого же художника, он лишь качает головой с притворной строгостью, а потом щиплет ребёнка за нос, вызывая счастливый смех. Одного мальчика приходится просто обнять. Ребёнок молча прячет лицо в плече Энджела, цепляется за его шею тонкими ручонками, и парень не задаёт вопросов. Просто сидит на полу, обнимая его, гладит по спине, покачивает, даёт время выплакаться. Он практически не смотрит по сторонам. Взгляд скользит мимо дверей, мимо коридоров, мимо взрослых фигур, которые иногда мелькают на периферии. Он не ищет взглядом Стеллу. Не пересекается с Сэмом. И каждый раз, когда в углу комнаты мелькает знакомая тень, он находит повод отвернуться, уйти в другую сторону, занять себя чем-то, что требует полного сосредоточения. Будто намеренно запирает себя в уголке детского шума. Когда объявляют конец смены, Энджел чувствует усталость. Но она не имеет ничего общего с физической работой. Он поднимается с пола, и колени ноют от того, что он просидел на них слишком долго. Дети машут ему на прощание. Кто-то кричит: «Приходи завтра!», кто-то показывает язык в шутливом прощании. Несколько сирот облепляют его ноги в последний раз, обнимая так крепко, что он чувствует тепло даже сквозь форменные брюки. Он мягко треплет их по головам, поправляет кому-то выбившуюся прядь, кивает в ответ на прощальные крики. В груди неприятно тянет. Впервые за всё время работы здесь Энджел уходит домой не с привычным ощущением хорошего дня. Не с той лёгкой усталостью, которая приносит удовлетворение. Впервые он выходит за ворота с тяжёлым, вязким недовольством, которое давит на грудь и не даёт покоя. На следующее утро Энджел переступает порог фабрики с непривычной тяжестью в ногах. Нет того лёгкого, нетерпеливого шага, с которым он обычно входил сюда раньше. Он не разглядывает стены, не разбирает пятна на штукатурке, не кидает в сторону охранника привычный задорный кивок. В вестибюле привычный шум смены доносится будто сквозь вату. Сотрудник подходит к посту администратора, отмечается в журнале, машинально ставя подпись. И фактически сразу слышит распоряжение, брошенное дежурным. — Бэтчерс, сегодня в машинное. Поможешь механикам. Парень кивает, не задавая вопросов, и забирает пропуск. Лицо не выражает ровно ничего, но внутри шевелится смутное облегчение. В раздевалке он быстро переодевается в рабочий комбинезон, который пахнет машинным маслом и чем-то металлическим. Свою одежду аккуратно вешает в шкафчик, проводит ладонью по лицу, будто стирая остатки утренней тяжести, и направляется на пост. Машинное отделение встречает его плотным, едва ли не осязаемым запахом. Масло, нагретый металл, проводка, озон от работающих станков — всё смешивается в тяжёлый коктейль, который оседает в лёгких. Один из механиков возится у разобранной панели станка. Мужчина даже не оборачивается, когда Энджел подходит, но, видимо, слышит шаги. — О, подмога пришла, — бросает он через плечо. — Держи здесь. Энджел молча принимает тяжёлую металлическую пластину. Она холодная, скользкая от масла, он с непривычки едва не роняет её, но вовремя подхватывает, упирает в колено, фиксирует так, как ему жестами показывают. Механик возвращается к креплениям внутри станка, что-то бормоча себе под нос. Пластина тяжелеет с каждой минутой. Руки начинают ныть, мышцы дрожат от напряжения, но парень не двигается, сосредоточенно следя, чтобы деталь не соскользнула. Гул станков постепенно становится просто фоном, среди которого можно различить чужие голоса. Рабочие перебрасываются репликами между делом, не особо заботясь о том, что кто-то может услышать. Двое у соседнего станка спорят о чём-то своём, третий периодически вставляет комментарии. — Я тебе говорю, он вчера опять устроил разнос в столовой. Руки Энджела на пластине напрягаются чуть сильнее. Он не поднимает головы, не меняет позы, но внутри что-то щёлкает. — Кто? — лениво переспрашивает второй. — Да этот… доктор ваш. Кто-то кашляет, закуривая в стороне. — Сойер, что ли? — фыркает второй, и в его голосе слышится усмешка. — А он когда-нибудь не устраивает? — В этот раз из-за огурцов, — голос первого механика звучит уже веселее, он явно наслаждается историей. — Представляешь? Огурцы в сэндвиче. Короткий, гортанный смех где-то слева. — Нашёл проблему века. — Не, ты не понимаешь, — оживляется рассказчик, и Энджел слышит, как он откладывает инструмент, чтобы жестикулировать. — Он так орал, будто ему туда гвоздей насыпали. Кухонный потом белый ходил, как лист. Рабочий закручивает последний болт и довольно хмыкает, жестом позволяя парню убрать руки. Он медленно отпускает металлическую пластину, чувствуя, как тяжесть уходит, оставляя лёгкое покалывание в пальцах. Парень растирает ладони, возвращая чувствительность, и машинально отходит чуть ближе к стене, чтобы не мешать. Механик захлопывает крышку корпуса и с удовлетворением хлопает по металлу. — Готово, — бросает удовлетворённо. — Хоть что-то сегодня без сюрпризов. Где-то в углу мастерской шелестят листами — кто-то пролистывает список заявок, останавливается, цокает языком, будто увидел нечто неприятное. — А вот и нет, — тянет рабочий с едкой усмешкой. — Сойер снова прислал. Блок питания в лабораторном секторе. И, само собой, «срочно». На секунду в отделении становится слышен лишь звук работающих станков. Несколько человек одновременно выпускают воздух из лёгких. Тяжёлый, усталый выдох, от которого, кажется, становится душнее. — Я туда не пойду, — голос звучит глухо, без тени сомнения. Мужчина, который сказал это, даже не поднимает взгляда от инструментов. Просто продолжает раскладывать их по местам, методично, механически, будто этим движением отгораживается от чего-то большего. — И я, — вторит ему другой. Станки гудят где-то на периферии, но здесь, в этом маленьком пространстве между верстаками и стеллажами, звук кажется приглушённым, будто кто-то нажал невидимую педаль. Взгляды один за другим смещаются в сторону Энджела, повисают на нём, тяжёлые и ожидающие. Он замечает это не сразу — слишком сосредоточен на том, как разминает всё ещё покалывающие пальцы. Когда же до него доходит, плечи заметно напрягаются, будто между лопаток встаёт невидимая преграда. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки резко, до хруста в суставах, ногти впиваются в ладони. Энджел коротко качает головой ещё до того, как кто-то успевает открыть рот. «Даже не начинайте». — Да брось, — отмахивается один из механиков, даже не поднимая головы от верстака. Он возится с каким-то приводом, пальцы в масле, руки по локоть в чёрных разводах. — Там ерунда полная. Контакт просто подтянуть и всё. Сопляк бы справился. Энджел снова качает головой, уже жёстче. Добавляет отрезающий жест рукой; горизонтальное движение ладонью, которым обычно ставят точку в разговоре. Лицо у парня остаётся спокойным, но в том, как сжата челюсть и напряжены мышцы шеи, читается почти животное нежелание. «Ни за что». — Ты же аккуратный, — вступает второй. В его голосе слышится примирительная нотка, он чуть наклоняет голову, будто разговаривает с напуганным животным, которого нужно успокоить, прежде чем приблизиться. — И быстрый. Мы тебе на пальцах расскажем, куда смотреть и что трогать. Делов-то. Парень отступает на шаг, прижимается лопатками к стене. Холодный бетон проникает сквозь тонкую ткань комбинезона, заставляет позвоночник невольно выпрямиться. В памяти слишком ярко всплывает лицо учёного. Узкие зрачки, этот холодный, оценивающий взгляд, который ощущается физически, будто кто-то проводит лезвием по шее. От него вечно хочется стать меньше, раствориться, исчезнуть. Или хотя бы не существовать в тот самый момент, когда Сойер смотрит на тебя, как на ошибку, как на грязь под ногтем, как на безделушку, которую можно выбросить, не заметив. Энджел чувствует, как дыхание становится глубже. Он старается держать лицо ровным, но внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. — А, чёрт, — спохватывается первый, хлопая себя по лбу. Ладонь оставляет на смуглой коже маслянистый след, но он этого даже не замечает. — Пропуск же. У тебя же нет допуска в лабораторный. Как мы про тебя забыли? Повисает пауза. Кто-то разочарованно выдыхает: надежда, только что затеплившаяся, гаснет так же быстро, как и возникла. — Слушай, — оживляется третий, щёлкая пальцами. Звук получается громким, резким, отражается от бетонных стен и металлических стеллажей. — А временный-то чем не вариант? Все поворачиваются к нему. Третий механик сидит на низком табурете, перебирая гаечные ключи в открытом ящике. Он поднимает голову, щурится, поблёскивая стёклами очков в пятнах смазки. На его лице мелькает смесь надежды и хитрой изобретательности человека, который только что нашёл лазейку там, где все уже поставили крест. Первый кивает, подхватывая мысль. Его лицо разглаживается, напряжение в плечах спадает. — Точно-точно. Заявка есть? Есть. Они тебе временный пропуск на раз-два сделают. Формальность чистая. Энджел замирает. Он стоит, прижавшись спиной к стене, и медленно переводит взгляд с одного механика на другого, словно проверяет, не шутят ли они. — Давай, Бэтс, — голос первого становится мягче, практически по-отечески заботливым. Он делает шаг вперёд, сокращая расстояние, и теперь стоит так близко, что парень видит мелкие морщины вокруг его глаз, въевшуюся в кожу металлическую пыль. — Там правда на пять минут. Щит у стены, ты просто тестером ткнёшь, клеммы подтянешь и всё. Даже с доктором этим пересекаться не придётся. Сходи к охране, возьми карту — и дело в шляпе. Энджел переводит взгляд на дверь, потом на свои руки. Пальцы всё ещё слегка подрагивают после того, как он держал пластину. Он медленно, без энтузиазма кивает и поднимает ладонь, показывая пять пальцев. «Пять минут». — Пять минут, — выдыхает первый с таким облегчением, будто с его плеч сняли тонну груза. — И дуй обратно. Энджел отрывает спину от стены и берёт сумку с инструментами. Движения скованные, будто он заставляет себя сделать то, против чего восстаёт всё его естество. Он делает шаг к выходу, когда второй механик окликает его. — Постой. На, возьми планшет с заявкой. Покажешь охране, иначе не оформят. Парень принимает планшет. Пальцы слегка дрожат, когда он зажимает его под мышкой. Дверь захлопывается за его спиной с глухим металлическим стуком. Звук получается тяжёлым, окончательным, будто отрезает не только шум мастерской, но и путь назад. Энджел остаётся один в длинном, пустом пространстве. Лампы под потолком горят тускло, кое-где потрескивают, мигают, отбрасывая на стены неровные, дрожащие тени. Он идёт к лифту, нажимает кнопку вызова, ждёт. Лифт ползёт вверх слишком медленно, и каждую секунду этого подъёма парень чувствует, как напряжение в груди нарастает, закручивается тугой пружиной. По прибытии на нужный этаж, направляется к посту охраны. Планшет под мышкой кажется тяжелее с каждым шагом. Пост охраны встречает его тусклым светом мониторов и запахом перегоревшего кофе. Охранник, грузный мужчина лет пятидесяти с вечно усталым лицом, поднимает голову от журнала, щурится, узнавая. — Энджел, — констатирует он скорее, чем спрашивает. — Ты чего тут? Сотрудник подходит к окошку, достаёт из-под мышки планшет и кладёт на стойку. Пальцы всё ещё слегка подрагивают, но он старается, чтобы это было незаметно. Кивает на заявку. Охранник переводит взгляд на бумагу, хмурится. — В лабораторный? — его брови ползут вверх. Он смотрит на парня с выражением, которое трудно прочитать. То ли сочувствие, то ли недоверие. — Тебя туда? Энджел коротко кивает. Мужчина молчит несколько секунд, потом тяжело вздыхает, откидывается на спинку стула. Тот жалобно скрипит под его весом. — И кто ж тебя надоумил? — спрашивает он без особой надежды на ответ. — Механики, поди, слились? Знаем мы их. Охранник вздыхает, чешет заросший подбородок, снова смотрит на планшет. — Заявка есть, — бормочет он, скорее себе, чем сотруднику. — Подпись доктора Сойера. Всё чисто. Временный пропуск можем сделать, это недолго. Он отодвигается на стуле, тянется к ящику стола, достаёт пластиковую карточку на шнурке. Карточка старая, потёртая, с выцветшим логотипом фабрики. Охранник что-то печатает одной рукой, другой переворачивает страницы журнала, и всё это делает медленно, с какой-то усталой, привычной неторопливостью. Вписывает фамилию с именем и протягивает Энджелу ручку, чтобы тот расписался. — Держи, — охранник подаёт карточку через окошко. — Пропуск до конца смены. Заявка выполнена — сдашь. Энджел кивает, забирает пропуск и сжимает в руке. Делает шаг назад, готовясь уйти. — Эй, — окликает его охранник. Парень оборачивается. Мужчина смотрит на него несколько секунд, и в его глазах мелькает что-то тёплое. Но он не говорит ничего; просто коротко кивает, будто желает удачи, и снова отворачивается к своим мониторам. Энджел сворачивает в другой коридор. Раньше он видел этот коридор только мельком, когда мимо проходили сотрудники в белых халатах. Доктора. Они появлялись откуда-то из недр фабрики, всегда спешащие, всегда с папками в руках, никогда не глядящие по сторонам. При фабрике находился приют. За детьми нужен был надлежащий уход. Медицинский, психологический, может быть, ещё какой-то, о котором обычные сотрудники не догадываются. И для этого был построен целый отдельный блок с лабораториями и медицинским центром. Он доходит до конца коридора и упирается в дверь. Тяжёлую, металлическую, с небольшим окошком из армированного стекла и панелью считывателя справа. «Для сотрудников лабораторного сектора. Допуск по пропускам». Парень подносит карту к считывателю и на секунду замирает. Ладонь влажная, пальцы скользят, и он боится, что пропуск выпадет. Но считыватель тихо пикает, загорается зелёным, и в двери что-то щёлкает. Лифт наконец подаёт голос — ещё один писк, более низкий, протяжный, и двери начинают медленно разъезжаться. Энджел делает шаг внутрь. Двери за его спиной закрываются так же неторопливо, как открывались. Он остаётся в стерильной, давящей тишине, где слышно только его дыхание и глухой стук сердца. Сотрудник выбирает нужный этаж, и лифт приходит в движение. Ехать недолго, но с каждой секундой ком в горле становится плотнее. Он мешает дышать, давит на гортань, заставляет сглатывать снова и снова, но это не помогает. Энджел сжимает челюсть, пытается дышать носом, но воздух в кабине спёртый, стерильный, пахнет дезинфекцией, и от этого запаха его тошнит. Двери открываются. Коридор медицинского сектора встречает его приглушённым гулом вентиляции и ровным, безжизненным светом. Широкий, с белыми стенами, стеклянными дверями по обе стороны и идеально чистой кафельной плиткой. Он выходит из лифта, и двери закрываются за его спиной. Пропуск в руке кажется раскалённым, и парень торопится убрать его в карман, чтобы не потерять. Энджел идёт к электрощитовой в самом конце коридора, стараясь ступать бесшумно, хотя на надраенном полу каждый шаг звучит неприлично громко. До щитовой остаётся всего несколько метров, когда он слышит голос за углом. — Чёрт бы побрал этих механиков, — слова летят по коридору, негромкие, но кажется, что их слышно в каждом углу. — Некомпетентный сброд. Подал заявку с утра, сейчас без малого полдень. Неужели так сложно выполнять работу вовремя? Из-за угла выходит Сойер. Лицо сосредоточенное, хмурое, он смотрит под ноги, что-то бормоча себе под нос, и не замечает парня, пока они едва не сталкиваются. Энджел успевает сделать шаг назад и вжимается спиной в стену. Харли поднимает голову, и их взгляды встречаются. — Опять ты?! — голос учёного режет воздух, в нём сквозит такое откровенное раздражение, он скрещивает руки на груди, его поза становится враждебной. — Что ты тут делаешь?! Энджел чувствует, как внутри всё сжимается. Он сглатывает, но горло сухое. Пальцы сжимают сумку с инструментами крепче, чтобы Сойер не заметил, как они дрожат. Свободной рукой он коротко и резко указывает на дверь электрощитовой в конце коридора. Учёный хмурится. Он переводит взгляд на дверь, потом снова на сотрудника. — И где заявка? — Харли делает шаг вперёд, сокращая расстояние, и Энджел чувствует, как по спине пробегают мурашки. — Где документ? Ты должен были прийти с заявкой. Это протокол. Ты что, не знаешь протокол? Энджел дрожащей рукой лезет в карман и достаёт пропуск, протягивая учёному. Тот кривится, будто ему передали мусор. — Временный пропуск, — констатирует Сойер, даже не прикасаясь к нему. Голос его звучит ровно, но в этой ровности слышится презрение. Он осматривает сотрудника с ног до головы; медленно, нарочито тщательно, от масляных пятен на комбинезоне до дрожащих пальцев, сжимающих сумку. Взгляд задерживается на лице, на сжатых губах, на напряжённых глазах. Затем он отступает на шаг, разрешая проход. — Хорошо, — произносит Харли, и в голосе его нет и тени доверия. Только холодное, расчётливое согласие человека, который решил дать шанс, но не забыл о своём праве отобрать его в любую секунду. — За работу. Он делает паузу, и его глаза сужаются. — Я не доверяю тебе, — продолжает Сойер, ни капли не смущаясь от этого признания. — Поэтому лично послежу за процессом. Парень судорожно выдыхает и отстраняется от стены. Ноги слушаются с трудом, но он заставляет их двигаться. В пару шагов подходит к электрощитовой. Сумка висит на плече, тихо позвякивая инструментами, и он прижимает её локтем, чтобы заглушить звук. Энджел прикладывает пропуск, и дверь тихо пищит перед тем, как открыться. Электрощитовая оказывается тесным, заставленным оборудованием помещением. Стены выкрашены в тёмно-серый, местами облупившийся цвет, и на них, как гроздья металлических растений, закреплены распределительные щиты. Тяжёлые, с ржавыми уголками, они нависают над головой и тянутся вдоль стен, образуя узкий проход, где едва могут разминуться два человека. Воздух здесь спёртый, пахнет нагретым металлом и старой изоляцией. Энджел стоит в проходе между щитами, оглядывается, привыкая к полумраку. Сумка с инструментами тяжело тянет вниз, и он снимает её, ставит на пол, расстёгивает молнию. Сойер останавливается у двери и упирается в неё плечом, скрещивая на груди руки. Он молчит несколько секунд, разглядывая помещение с таким видом, будто здесь всё устроено неправильно и лично он здесь ни за что не стал бы работать. Потом его взгляд возвращается к сотруднику. Энджел чувствует это затылком. — В северном крыле моргает свет, — голос учёного звучит ровно, словно он диктует сводку в журнал. — В некоторых помещениях того же сектора электричества нет совсем. Парень лишь кивает в ответ и на всякий случай надевает перчатки Пальцы находят крепления и методично отщёлкивают их. Металлическая крышка поддаётся с лёгким скрипом, открывая внутренности щита. Перед глазами предстаёт знакомая схема, и Энджел чувствует, как дрожь в пальцах проходит. Он достаёт фонарик, зажимает его в зубах, чтобы освободить руки. Достаёт тестер, проверяет напряжение. Затем осматривает соединения одно за другим, и взгляд цепляется за ослабленные клеммы. Он достаёт отвертку. Сотрудник работает молча, сосредоточенно. Инструмент в руке движется точно, без лишних движений. Подтягивает, проверяет тестером, снова подтягивает. Потом идёт дальше, проверяет соседние соединения. Сойер следит за каждым движением. Он видит, как парень затягивает последнюю клемму, как проверяет её тестером, как аккуратно укладывает провода на место, чтобы ничего не болталось. Честно говоря, Харли ожидал увидеть неуклюжего, растерянного парня, который будет тыкаться в щит, не зная, за что хвататься. Он ожидал, что сможет придраться, сделать замечание, выгнать и потом написать жалобу на техобслуживание. — Ты это… — Сойер делает паузу, будто не хочет произносить следующие слова. — Ты это делал раньше? Энджел поднимает на него взгляд, не произнося ни слова. Доктор хмурится. Его раздражает это молчание. Раздражает, что парень не отвечает, не объясняет, не оправдывается. Харли делает шаг вперёд, загораживая выход. Теперь он стоит в дверном проёме, и в его глазах загорается знакомое холодное пламя. Сотрудник продолжает собирать инструменты. Не потому что игнорирует. Просто он уже закончил работу, и ему здесь больше нечего делать. Он застёгивает сумку, вешает её на плечо; делает шаг к выходу, но учёный не отходит. — Я задал вопрос, — голос Сойера становится жёстче, в нём прорезаются нотки, от которых по спине бегут мурашки. — Ты меня слышишь? Энджел замирает на секунду, потом медленно кивает. Хочет обойти мужчину слева, но тот снова смещается, будто случайно, просто поправляет очки, но проход оказывается снова перекрыт. В тесной щитовой, заставленной оборудованием, их разделяет меньше метра. — Тогда отвечай, — Харли не повышает тона, но атмосфера заметно накаляется. Энджел чувствует, как спина упирается в край щита. От железа тянет холодом, но на лбу, под чёлкой, выступает испарина. Он смотрит на Сойера, потом на дверь, которую тот своим телом перекрывает не полностью, но так, что пролезть можно только если оттолкнуть. — Ты что, глухой? — доктор злится. — Или ты считаешь, что можешь игнорировать меня, потому что ты здесь временно? Парень медленно поднимает свободную руку. Показывает на себя, затем подносит ребро ладони ко рту и отводит в сторону. Харли смотрит на этот жест, не понимая. Его глаза сужаются, на лбу появляется вертикальная складка. — Что это значит? — голос становится резче, в нём появляется раздражение. — Ты мне ответишь или нет? Он делает шаг вперёд, сокращая расстояние до опасного, когда чужое дыхание чувствуется на коже. Энджел не двигается. Он просто стоит, глядя на Сойера спокойно, ровно, и ждёт. Ждёт, когда до того дойдёт. Доходит не сразу. Сначала в глазах доктора мелькает растерянность. Непривычная, будто он наступил на что-то скользкое и потерял равновесие. И следом то самое выражение, которое Энджел уже видел сотни раз. Учителя в школе, которые не знали, как с ним работать. Работодатели, которые отказывали ему после собеседований. Прохожие, которые отводили взгляд, когда он пытался объясниться жестами. Удивление. Неловкость. И быстро следующее за ними презрение. — Так ты… — он не договаривает, и его губы расплываются в ухмылке. — Ты что, немой? Слово повисает в воздухе, тяжёлое, как свинец. Энджел чувствует, как внутри всё застывает. Он слышал это раньше. Слышал в школе, на улице, в других местах, где люди считали, что отсутствие голоса делает его меньше. Но сейчас, произнесённое этим голосом, в этом стерильном коридоре, оно звучит иначе. Как клеймо. Как-то, чем Сойер будет пользоваться каждый раз, когда захочет напомнить парню его место. — Немой, — повторяет Харли, растягивая слово, пробуя его на вкус. — Немой электрик. Он усмехается, и в этом смехе нет ничего весёлого. Это смех человека, который только что обнаружил слабое место, ахиллесову пяту; ту самую трещину, в которую можно втыкать палку, пока всё не рассыплется. Он делает шаг вперёд, снова сокращая расстояние, и теперь они стоят практически вплотную. Сойер наклоняет голову, рассматривая парня с тем же холодным любопытством, с каким рассматривают диковинку. — Знаешь, — он прищуривается, понижая тон до шёпота. — А я, кажется, начинаю понимать, почему твои коллеги так легко отправили тебя сюда. Харли поправляет очки и выпрямляется. — Ты, конечно, не можешь сказать, что делаешь, — произносит он, и в голосе появляется почти сладкое удовольствие от осознания чужой уязвимости. — Тебе же не надо отвечать, да? Не надо объяснять. Не надо оправдываться. Ты просто делаешь, что скажут, и уходишь. Молча. Как хорошая рабочая лошадка. Слова бьют больнее, чем пощёчина. Энджел чувствует, как краснеют скулы, как внутри поднимается горячая, обжигающая волна стыда и бессилия, но он не опускает глаз. — Ты даже обидеться не можешь, — задумчиво произносит учёный, будто рассуждая сам с собой. — Не можешь сказать, что я неправ. Не можешь ответить. Просто стоишь и молчишь. Как и всегда, наверное. Он отступает, позволяя сотруднику выйти из щитовой, но не спускает с него глаз. Следует за ним в коридор, как тень; как охотник, который нашёл добычу и теперь не торопится, а наслаждается моментом. — И как ты вообще здесь оказался? — спрашивает он, и в голосе слышится не вопрос, а утверждение. — Как ты прошёл собеседование? Кто тебя взял на работу? Ты вообще понимаешь, что вам говорят? Читаешь по губам или просто киваешь, когда нужно? Сойер идёт за ним, не отставая. Его шаги гулко отдаются от кафеля, и в этой тишине они звучат как удары метронома. — Знаешь, — говорит он задумчиво, — а ведь ты мог бы быть полезным. Очень полезным. Человек, который умеет работать и не задаёт вопросов, — он ухмыляется, — это редкость. Таких сотрудников я ценю. Они доходят до лифта. Энджел нажимает кнопку вызова и ждёт, не оборачиваясь. Харли останавливается рядом, слишком близко, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Он смотрит на профиль сотрудника, на сжатые губы, на неподвижное лицо, и в его глазах горит тот самый холодный огонь, который появляется, когда хищник находит слабое место в обороне жертвы. Зелёный свет загорается над дверями, и они начинают медленно разъезжаться. — Ладно, — голос учёного становится обычным, деловым, будто не было этого разговора, будто он не стоял здесь и не втаптывал парня в грязь словами. — Иди. Ты сделал свою работу. На сегодня. Энджел делает шаг в кабину, затем поворачивается, чтобы нажать кнопку, и в последний момент встречается взглядом с Сойером. Доктор стоит в метре от дверей, скрестив руки на груди и вздёрнув подбородок, а на его лице сияет довольная улыбка. Улыбка человека, который только что нашёл слабое место и надавил, просто потому что мог. — Хорошо работаешь, — бросает Харли, когда двери уже начинают закрываться. — Может, ещё пригодишься. Кабина закрывается, и парень остаётся один. Усталость разливается по телу тяжёлой, вязкой волной. Он чувствует себя выжатым, опустошённым, будто из него вытянули всё, что было внутри, и оставили только пустую, хрупкую оболочку. Этот мужчина был настоящим энергетическим вампиром. Доктор смотрел на него не как на случайного сотрудника, которого видишь один раз и забываешь на следующий день. Он смотрел так, как смотрят на вещь, которую хотят запомнить. Которую, возможно, захотят использовать снова. Которую положат на полку, но не в дальний угол, а на самое видное место, чтобы всегда знать, где она лежит. Теперь Энджел находится в каком-то неопределённом списке его интересов. Лифт останавливается на первом этаже, и двери выпускают сотрудника в коридор. Не теряя времени, он спешит к посту охраны. Наручные часы показывают половину первого. Парень бросает взгляд на циферблат и чувствует, как внутри шевелится что-то вроде облегчения. Он успевает на обед. Охранник на посту приветствует его кивком. — Сдаёшь? — спрашивает он, глядя на пропуск, который парень достаёт из кармана. Энджел кидает карточку на стойку. Пластик глухо стукается о деревянную поверхность. — Ну как там? — охранник, кажется, просто поддерживает разговор, не ожидая ответа. — Справился? Парень молча кивает спустя пар секунд после вопроса. Охранник хмыкает, забирает пропуск и что-то отмечает в журнале, прежде чем протянуть сотруднику планшет с заявкой, на которой теперь стоит отметка «выполнено». — Ну и ладно, — говорит он, возвращаясь к своим мониторам. — А то эти вечно ноют, а сделать никто не хочет. А ты взял и сделал. Молодец. Энджел устало улыбается и мягко машет мужчине на прощание, затем разворачивается и направляется в столовую. «Они подождут», думает он, сжимая в руке планшет. Кафетерий встречает его запахом еды и шумом голосов. Сегодня здесь гораздо больше народу, чем в прошлый раз. Парень берет поднос с приборами, быстро скользит взглядом по линии раздачи и выбирает несколько блюд и компот. Он забирает поднос и отходит от раздачи, оглядывая зал в поисках места. Замечает небольшой столик у дальней стены, практически в самом углу, и спешит туда, лавируя с подносом у груди между другими сотрудниками. Ставит еду на стол, плюхается на жёстковатый диванчик, который продавливается под ним с недовольным скрипом. Планшет он кладёт рядом, на сухое место, чтобы не запачкать его едой. Заявка лежит сверху, и на ней всё ещё видна отметка «выполнено» и подпись Сойера. Он переворачивает планшет листом вниз, чтобы не видеть. Ест не торопясь, тщательно пережёвывая каждую порцию, будто это помогает ему отвлечься. Не сразу замечает, что к столику подошёл кто-то ещё. — Можно? — голос Сэма звучит тише, чем обычно, и в нём нет привычной уверенности. Энджел замирает на секунду, затем поднимает взгляд на воспитателя и смотрит несколько секунд. В памяти всплывает и отдаётся неприятной горечью вчерашний день. Но тем не менее, он утвердительно кивает, и мужчина ставит поднос на стол и садится напротив. Неловкость повисает между ними почти осязаемым облаком. — Тяжёлый день? — спрашивает воспитатель, и это такое обычное, пустое начало диалога, что Энджел тихо усмехается. Он пожимает плечами. Сэм мнётся ещё несколько секунд, прежде чем снова начать говорить. — Слушай, Энджел, — голос мужчины звучит тихо, почти шёпотом. — Насчёт вчерашнего… Он слегка напрягается и отводит взгляд, крепче сжимая в руке вилку. — Я… я поступил неправильно. С рисунком. И с тем, что сказал. Ты… ты был прав. Это неправильно — молчать и делать вид, что ничего не происходит. Я просто… — Сэм замолкает, трёт переносицу, отводит взгляд. — Я испугался. Испугался, что ты пойдёшь дальше. Что начнёшь интересоваться. Что кто-то заметит. А я… я уже давно перестал задавать вопросы. Привык молчать. Думал, так безопаснее. Для всех. Энджел смотрит на него. В груди всё ещё тяжело, но где-то глубоко начинает отпускать. Воспитатель делает паузу, будто собирается с духом. — Но я думал об этом. Всю ночь. И сегодня с утра. И… я хочу попробовать кое-что. Если ты согласишься. Парень вопросительно поднимает бровь, сцепляет ладони в замок и кладёт их на стол, готовясь слушать. — У меня есть доступ в архив, — голос Сэма становится ещё тише, он наклоняется через стол, будто боится, что кто-то может подслушать. — Там… там хранится всё. Личные дела на каждого сироту. Я могу тебя провести. Сегодня вечером. Энджел оживляется. Глаза его расширяются, спина выпрямляется, руки, которые только что лежали неподвижно, приходят в движение. Он переспрашивает жестом. «Ты серьёзно?». — Серьёзно, — кивает Сэм, и в его глазах мелькает что-то похожее на решимость. Если мы пойдём часов в восемь, там уже никого не будет. Энджел не раздумывает ни секунды и поспешно кивает. Внутри разгорается горячее, болезненное чувство. Надежда. Сэм выдыхает с облегчением, но напряжение не уходит с его лица. Он поднимается, забирает поднос и уже уходя, бросает через плечо. — Я зайду за тобой после смены. Встретимся в восточном крыле первого этажа. Будь готов. Парень смотрит ему вслед, пока фигура мужчины не скрывается за дверью кафетерия. Остаток дня тянется, как патока. Энджел возвращается в машинное отделение после обеда и сразу принимается за работу, чтобы скоротать время. Механики пытаются расспросить его, как прошёл ремонт в лабораторном секторе, встретил ли он Сойера и сказал ли он что-либо, но парень лишь отмахивается парочкой жестов, и рабочие вскоре оставляют его в покое. В половине седьмого он начинает присматриваться к выходу. Время, которое всю вторую половину дня тянулось так мучительно медленно, вдруг ускоряется. Он чувствует, как внутри поднимается знакомая тяжесть — смесь нетерпения и страха. Коллеги расходятся постепенно. Кто-то хлопает по плечу на прощание, кто-то бросает «до завтра», кто-то уходит молча, не глядя. Парень кивает всем в ответ, едва ли обращая внимание. Без пятнадцати восемь он остаётся один. Станки молчат, инструменты убраны, лампы гудят ровно, заливая помещение жёлтым, усталым светом. Энджел стоит посреди пустого цеха и слышит, как тикают часы на стене. Он в очередной раз перебирает инструменты, раскладывает всё по местам, подметает, просто чтобы занять руки делом. В восемь ровно он передаёт смену ночному дежурному отделения и идёт в раздевалку. Переодевается в повседневную одежду, вешает рабочую форму в шкафчик и торопится к месту встречи. Лампы горят вполнакала, экономят электричество, и тени ложатся длинными, искажёнными полосами на кафельный пол. Он идёт быстро, едва ли не бегом, стараясь ступать бесшумно, хотя ботинки всё равно выдают его присутствие. С Сэмом встречается в десять минут девятого. Мужчина кивает ему в знак приветствия. — Ты здесь, — выдыхает воспитатель, когда Энджел подходит. В голосе его слышится облегчение, смешанное со страхом. — Я уже думал, ты передумал. Парень отрицательно качает головой. От такой возможности не отказываются. Сэм кивает, судорожно сглатывает и жестом зовёт за собой. Они тихо идут к служебному лифту, стараясь избегать камер, но Энджел все равно замечает зловещий красный огонёк на потолке и молится, чтобы сидящий за мониторами не обратил на них внимание. Сердце бьётся об грудную клетку болезненно, но он старается не думать об этом. Старается не думать о том, что будет, если их заметят. — Сюда, — шепчет Сэм, и голос его звучит глухо. Он останавливается перед дверью служебного лифта, достаёт ключ-карту и проводит по считывателю. Тот думает пару секунд перед тем, как открыть дверь. Энджел делает шаг вперёд, заходит в кабину, и мужчина следует за ним. Дверь закрывается, отрезая коридор и красный огонёк камеры, который продолжал смотреть на них всё это время. В лифте тихо. Только гудят лампы и где-то далеко, за стенами, ухает закрывшаяся дверь. Сэм прислоняется спиной к стене кабины, закрывает глаза и медленно сползает вниз, пока не оказывается сидя на полу, прижав колени к груди. Энджел видит, как дрожат его руки. Видит, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край куртки. Видит, как его лицо становится болезненно серым, практически прозрачным в тусклом свете ламп. — Ты даже представить себе не можешь, насколько мне страшно, — голос Сэма звучит надломленно, и он нервно усмехается. Энджел смотрит на него. На этого взрослого мужчину — воспитателя, которого дети любят, которого коллеги уважают, — который сейчас сидит на полу служебного лифта и дрожит, как ребёнок. Парень присаживается на корточки рядом и ободряюще хлопает коллегу по плечу. «Ты не один». Сэм поднимает на него глаза. В них читается благодарность, смешанная с тем же страхом, но теперь уже не таким острым. — Спасибо, — шепчет он. — Прости, что втянул тебя в это. Энджел качает головой. «Не извиняйся». Он поднимается, протягивает мужчине руку, помогая встать. Лифт останавливается и выпускает их в тёмный коридор. Они идут молча, пока не перед ними не предстают тяжёлые двери архива. Сэм прикладывает пропуск к считывателю. Электроника думает секунду, другую, потом издаёт короткий писк, и замок щёлкает. Сэм толкает дверь, пропуская Энджела вперёд. — Не думаю, что у нас много времени, — шепчет он, оглядываясь на пустой коридор. — Давай быстрее. Архив встречает запахом старой бумаги, пыли и тишины. Высокие стеллажи уходят под потолок, заставленные папками, коробками, подшивками. В воздухе висит мелкая пыль, которая кружится в луче света от единственной лампы. Взгляд Энджела скользит по полкам. Но Сэм уже уверенно идёт вперёд, и парень следует за ним, стараясь не отставать, не терять его из виду среди этих бесконечных рядов. — Сюда, — шепчет воспитатель, сворачивая в проход между стеллажами. — Личные дела в этом ряду. По алфавиту. Энджел подходит ближе к полкам, рассматривая корешки папок. Затем замирает. Палец, скользивший по переплётам, останавливается. Куинн Нэвидсон. — Нашёл? — голос Сэма звучит откуда-то сбоку. Парень кивает, не оборачиваясь. Слышит, как воспитатель подходит ближе и как замирает у него за спиной. Он вытаскивает папку, проводит по ней ладонью, словно удостоверяясь, что она реальна. Затем торопливо открывает её и вглядывается в страницы. Фотография, дата рождения, краткие сведения. Дальше идут результаты медицинских обследований. Отчёты о прохождении испытаний. Рядом с последним стоит пометка «Успешно» и подпись. Та, которую Энджел теперь сможет узнать из тысячи. Доктор Харли Сойер. Бэтчерс смотрит на эту подпись, и внутри него что-то застывает. Сэм шепчет проклятья у него над ухом. Парень не разбирает их, только интонацию, полную горечи и бессилия. — Хватит, — мужчина касается плеча коллеги, этот жест возвращает работника в реальность. — Мы не можем здесь оставаться вечно. Пошли. Энджел смотрит на папку ещё секунду. Затем кивает и ставит её на место. Он запоминает все детали, показавшиеся ему важными, и обещает себе разобраться с этим. Сэм торопливо выводит его из помещения, выключает свет и закрывает дверь. Они поворачиваются к лифту и замирают. В конце коридора, прислонившись плечом к стене, стоит Сойер. Руки скрещены на груди, пальцы покоятся на предплечьях. Очки блестят в тусклом свете ламп, но он холодно смотрит поверх них. Он стоял здесь не секунду и не две. Энджел понимает это по тому, как ровно дышит Сойер, как спокойно сложены его руки, как не блестит потом лоб. По тому, как его медицинский халат сидит практически идеально, без видимых складок. Он ждал. — Ну-ну, — голос учёного звучит ровно, практически скучающе. — Какая трогательная картина. Два ночных вора, которые полезли не в своё дело. Он плавно отстраняется от стены и неторопливо идёт в их сторону. Туфли тихо ступают по кафелю, однако в тишине коридора каждый стук каблука отдаётся эхом, ударяется в стены, возвращается обратно, множится и окружает со всех сторон. Энджел чувствует, как сердце уходит в пятки. Тяжёлое, оно падает куда-то вниз, оставляя в груди пустоту, которая мгновенно заполняется липким, дурным предчувствием. Ладони намокают, и он машинально вытирает их о штаны, но холодный, противный пот выступает снова. — Знаете, кого я вижу? Двух идиотов, которые влезли туда, куда не должны были, и которые теперь думают, что могут что-то изменить, — Харли замирает в нескольких метрах, переводит изучающий взгляд с Энджела на Сэма. Останавливается на лице каждого, задерживается на секунду, другую, сканирует, оценивает, раскладывает на составляющие. Он поправляет дужку очков, и в его тоне слышится острая насмешка. — Ну что? Чувствуете себя героями?