To Those Who Wait

Тома, Висконсин 24 июня 1942 года Баки пробыл в лагере Маккой всего несколько дней, но уже твердо решил, что это сущий ад на земле. Он понятия не имел, какого черта его занесло в такую даль, в Висконсин, даже промелькнула мысль, не сел ли он по ошибке в другой автобус, но имя его значилось в списках, а значит, он был на своем месте. Лагерь кишел потными и крикливыми будущими солдатами. Казармы были грязными и донельзя запущенными, они отчаянно нуждались в чистке и мало-мальском ремонте. И все же жаловаться не приходилось, у них была крыша над головой, койки с одеялами и какая-никакая еда. Баки всегда считал себя парнем крепким. Работа в доках сделала его поджарым и сильным. Монотонный физический труд был суровым испытанием, но регулярные тренировки на износ в армии по-настоящему выматывали его. Ныли мышцы, о существовании которых он прежде и не догадывался, а посреди двадцатимильного марш-броска каждый вдох отзывался в легких резью, будто он глотал бритвенные лезвия. Ему казалось, теперь он начинает понимать, каково это — жить с астмой. Хотя распорядок дня ему даже нравился, он чем-то напоминал привычную жизнь в Бруклине, Баки ненавидел муштру, боль и давящую на плечи мысль о том, что на фронте всё будет в сто крат хуже. Единственное, что заставляло его двигаться дальше, это обещание, что чуть меньше чем через девять недель он снова окажется дома, в своей уютной постели и за столом с нормальной едой, которая будет куда вкуснее армейских помоев из столовой. А пока Баки делал всё, что от него требовали. Он бежал так далеко и долго, как приказывали, и исправно отжимался под лай сержанта. Он содержал в чистоте и оружие, и самого себя, следя, чтобы парадный мундир был выглажен, а полевая форма — очищена от грязи. Он не покупал ни у кого контрабанду, что бы ему ни предлагали, и старался держаться особняком, сойдясь лишь с соседями по койкам. С командирами он держался вежливо и почтительно, несмотря на глухую ненависть, которую питал к ним за то, что они втянули его в этот хаос. Он беспрекословно подчинялся любому приказу, каким бы изматывающим тот ни был, и всё это только ради того, чтобы поскорее вернуться домой. После нескольких дней бега, прыжков, штурма стен и ползания под колючей проволокой они, наконец, перешли к основам огневой подготовки. Сержант разбил полигон на секторы и разогнал новобранцев по позициям. Одних отправил практиковаться с оружием, других — слушать лекции об устройстве и механизмах каждой винтовки. Баки всучили винтовку, он и понятия не имел, какой именно модели, и вкратце объяснили, как она работает. Покончив с теорией, он занял позицию, по обе стороны от него выстроились другие солдаты. Перед ними по травянистому склону уходили вверх ряды соломенных тюков с нарисованными мишенями — чем выше, тем дальше. Баки помедлил, привыкая к весу оружия, прежде чем лечь на траву, холодную и влажную от росы даже сквозь сукно формы. Он поправил хват, ловя то самое ощущение металла в руках. Сержант свистнул, и бойцы рядом открыли беспорядочную пальбу, их точность была просто чудовищной, пули улетали куда-то в сторону горы. Баки не спешил. Он двигался плавно, отрабатывая повадки снайпера, резкие движения, как у парней по соседству, выдали бы его с головой. Он прижал приклад снайперской винтовки к плечу, приник к прицелу, прищурив другой глаз, каска нелепо сидела на его свежеостриженной голове. Глубокий вдох, легкое движение ствола вправо и он спустил крючок. Отдача болезненным толчком ударила в плечо. Он поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как вздрогнула мишень, пуля вонзилась точно в яблочко на стоге сена. Баки позволил себе мимолетную улыбку, любуясь результатом, а затем снова прицелился и выбил центр на следующей мишени, чуть более дальней. Так он и продолжал — мишень за мишенью, сохраняя спокойное, размеренное дыхание. — Смотри, замер как статуя, — услышал он голос какого-то юнца, но тут же отсек лишние звуки, заставляя себя сосредоточиться. Странное это было чувство, держать в руках оружие. Винтовка казалась чем-то одновременно сложным, пугающе близким и грозным. Холодный металл холодил ладони, а само ружье ощущалось то неподъемно тяжелым, то необъяснимо легким. Его сокрушительная мощь внушала трепет, но в то же время дарила странную уверенность, вероятно, потому, что в этот раз не Баки был тем бедолагой, в которого целились. Оружие лежало в руках как влитое, будто он был рожден именно для этого дела. От этого осознания ему нестерпимо захотелось отшвырнуть винтовку подальше и просто уйти. — А вы отличный стрелок, рядовой Барнс, — произнес сержант, когда Баки поднялся и принялся отряхивать форму от налипшей травы. — Серьезно, выбить десять из десяти, впервые взяв в руки винтовку... Причем шесть точно в центр, — сержант замолчал, окинув Баки оценивающим взглядом. — Немного тренировок, и вы станете лучшим снайпером в армии США, я в этом уверен. У вас природный талант. — Благодарю, сэр, — ответил Баки, слегка запыхавшись, он ожидал недель изнурительной муштры, но никак не комплиментов. — Не задумывался о получении ВУС, сынок? — Боюсь, я не слышал о таком, — осторожно произнес Баки. — Военно-учетная специальность. Ты не слышал о ней, потому что её нужно заслужить. И я предлагаю её тебе. Снайперское дело. Конечно, учебка затянется с десяти недель до четырнадцати, но в общем масштабе это малая цена, — заметив сомнение на лице Баки при мысли о продлении службы в лагере, сержант добавил, — кстати о цене, ты получишь звание сержанта, так что жалованье вырастет на пятьдесят долларов в месяц. — На пятьдесят долларов? — Ошеломленно переспросил Баки. — Именно. Приличные деньги для простого парня, верно? Ну, что скажешь? Баки колебался. Мысль о том, чтобы стать сержантом, отвечать за жизни других людей и принимать роковые решения на поле боя, казалась пугающей. Он никогда не рвался сюда, не говоря уже о том, чтобы вести за собой роту. Сама идея такой ответственности тяжким грузом давила на плечи, и он сомневался, что в придачу к армейскому ранцу сможет вынести еще и этот вес. И все же в глубине души он верил, что больше никогда не вернется домой. Он еще разок увидит Бруклин перед отправкой в зону конфликта, и на этом, скорее всего, всё закончится. А раз пути назад нет, стоит хотя бы выжать из этого времени максимум. Он мог бы карабкаться по карьерной лестнице, вырывать новые звания еще до отправки на фронт, сознательно добиваться офицерских нашивок. Тогда жалованье вырастет, он сможет посылать семье больше денег и обеспечит Изабель достойным пособием, когда сложит голову там, за океаном. Сержант посмотрел на него. — Я не требую ответа сию минуту… — начал он, но Баки кивнул. — Я согласен, — произнес Баки, хотя голос его слегка дрогнул. — Буду весьма признателен за такую возможность, сэр. — Отлично. Явись ко мне в кабинет в четырнадцать ноль-ноль. Выдам тебе все необходимые бумаги. Сержант отвернулся, чтобы дать указания другой группе, оставив Баки стоять с винтовкой в руках. Именно так Барнс умудрился отправиться на свою первую передовую уже в звании сержанта.

***

В ту ночь Баки сел писать письмо Стиву. Он вдруг осознал, что это его первая весточка домой, а ответ Стива, который придет когда-нибудь потом, станет первым письмом, полученным оттуда. Баки устроился на койке в слабом свете прикроватной лампы. Дуган справа уже вовсю храпел, а Кроули увлеченно читал один из романов, которые Баки прихватил с собой из Бруклина. Стив, пишу тебе просто чтобы сказать, у меня все в порядке. Учебка та еще тягомотина. Такое чувство, будто я не спал с самого рождения и вообще ни разу в жизни не присаживался, так сильно ноют ноги. На четвертый день я стер их в кровь прямо в ботинках, но сейчас уже зажило. Просто всё в мозолях, теперь надеваю по две пары носков. Дни здесь долгие, тяжелые и выматывающие, в общем, всякая тошнотворная дрянь, которую твой упертый зад наверняка бы обожал. Но я рад, что тебя здесь нет. Ты бы свалился с приступом астмы в первый же раз, когда нас погнали на обход периметра. Двенадцать миль по кругу, а за спиной рюкзак в двадцать фунтов, и это не считая формы. Работа не для слабонервных. На самом деле, сегодня мне подвернулась одна возможность. Мы стреляли по мишеням, и я выбил десять из десяти с первого раза, ну, точь-в-точь как в тот день на Кони-Айленде. Сержант увидел, как я работаю, и спросил, не хочу ли я получить военно-учетную специальность. Он меня убедил, я согласился, и вот, имеем то, что имеем. «Ты станешь сержантом. Сможешь вести за собой взвод. Гнать врага», — сказал он мне. Сперва я хотел послать его к чертям, но мужик добавил: «Тебе будут доплачивать по полтиннику в месяц». В сумме выходит сотня, и я просто не смог отказаться от таких денег, зная, как они пригодятся дома. Я иду на это не ради медалей или почестей. Наверное, просто потому, что кто-то должен это делать. Буду признателен, если ты передашь это моим родным за меня. Как-то сухо сообщать о таком в письме. Ты и представить не можешь, как трудно писать тебе, когда в голове только тактика и устройство «Томпсона». Как там дела дома? Все еще держишь за меня слово? Увидимся через пару недель. И постарайся, чтобы тебе никто не начистил физиономию. Баки.

***

1 июля 1942 года — Смирно, джентльмены! Команда хлыстом разрезала утренний воздух. Солдаты в строю так и замерли, прижав винтовки к бедру. Слышно было лишь, как подошвы ботинок шуршат по земле, пока бойцы выправляли осанку, устремив взгляды вперед и прекрасно зная, что их ждет. В поле зрения появился капитан Креймер. Его острый взгляд медленно сканировал шеренгу новобранцев. Он держался с видом человека, который заранее решил, что добрая половина присутствующих недостойна формы, которую носит. Эта проверка была не просто формальностью, здесь нужно было доказать свое право находиться в строю. Баки выпрямился, когда капитан приблизился, и крепче сжал винтовку. О Креймере ходили легенды. Он гонял свою роту жестче любого другого офицера на базе, ломая людей еще до того, как те увидят поле боя. Капитан остановился перед невысоким рядовым, который поспешно вскинул винтовку для осмотра. Креймер даже не взглянул на оружие. Вместо этого его взор опустился к ботинкам солдата и едва заметным складкам внизу брючин. — Собираетесь прыгать с парашютом, рядовой? — Никак нет, сэр. — Тогда объясните, почему ваши брюки заправлены как у десантника? Рядовой не смел опустить глаз. — Виноват, сэр. Без оправданий. Креймер испепелял его взглядом несколько секунд, прежде чем обернуться к остальным. — Кто-то из вас пришел сам. Кого-то призвали. Так или иначе, вы здесь. А значит, вы обязаны доказать, что стоите этой формы. Пока что большинству из вас это не удалось, — он снова мазнул взглядом по провинившемуся. — Увольнительная на выходные аннулирована. Он двинулся дальше, медленно и расчетливо, давая напряжению в строю окончательно сгуститься. Капитан замер перед следующим солдатом. — Фамилия. — Рядовой Лор, сэр, — ответил парень, поспешно протягивая свою винтовку. Креймер осмотрел её с привычной ловкостью, крутанув в руках. Секунду спустя он пренебрежительно цыкнул. — Задний прицел в грязи. Если ты не можешь держать винтовку в чистоте в лагере, что ты, черт возьми, будешь делать в окопе? — Он сунул оружие обратно в руки владельцу. — Увольнительная аннулирована. Баки не шелохнулся, пока капитан продвигался дальше по шеренге. Он слишком хорошо знал, под таким прицельным взглядом нельзя даже моргнуть. Креймер замер прямо перед ним, смерив его оценивающим взглядом с ног до головы. Баки тут же выставил вперед винтовку со штыком, давая офицеру возможность осмотреть их. Капитан покрутил винтовку, проверил штык и хмыкнул. — Недурно. Фамилия? — Рядовой Барнс, сэр. Капитан склонил голову набок. — Барнс… знакомая фамилия, — он замолчал, и выражение его лица слегка изменилось. — Это вы тот самый кандидат в сержанты? — Так точно, сэр. Креймер кивнул, возвращая оружие. — Как только бумаги будут подписаны, явишься ко мне. Мне не помешает еще один человек, который, черт возьми, знает, что такое подавать пример. Продолжать в том же духе. Баки выдохнул, мысленно похвалив себя за то, что догадался проверить снаряжение перед построением. Креймер проследовал дальше и остановился перед следующим сержантом в строю. Он брезгливо ухватил пальцами рукав его мундира. — Когда вы пришили этот шеврон, сержант Фэйрвью? — Вчера, сэр. — Значит, у вас было предостаточно времени, чтобы заметить это, — Креймер подцепил торчащую нитку и с силой выдернул её. — Увольнительная аннулирована. Он не сбавлял шага, приближаясь к следующему рядовому, который уже судорожно вытягивал руки с винтовкой. — Рядовой Билдж, — произнес Креймер без малейшего интереса. — Какая неудачная фамилия. Рядовой неловко переступил с ноги на ногу. — Так точно, сэр. Креймер выхватил винтовку и, едва взглянув на неё, сунул обратно. — Ржавчина на пружине защелки приклада. А штык выглядит так, будто его в навозе закапывали. Поздравляю, рядовой Билдж, ваша новая фамилия — рядовой Обгадился. Увольнительная аннулирована. Он отступил на шаг, обращаясь ко всему строю. — Вы, парни, хотите убивать немцев? Несколько несмелых кивков. Никто не смел вздохнуть. Креймер поднял ржавый штык. — С этой железкой не убьете. Я бы не взял этот хлам в бой, и уж точно, черт возьми, не возьму вас, если вы и дальше будете такими неряхами. Из-за этих остолопов и их нарушений каждый из вас, кто рассчитывал на увольнительную, только что её лишился. Никто не возразил. Все знали, что это бесполезно. — А теперь, переодеться в спортивную форму, — Креймер круто развернулся на каблуках, голос его был острым, как бритва. — Бежим вдоль периметра, пока я не устану. А я не устаю никогда.

***

— Живее! Шевелитесь! — Лай Креймера прорезал прохладный утренний воздух, и через считанные секунды строй солдат пришел в движение. Их ботинки тяжело вбивались в утоптанную землю, выбивая мерную дробь на извилистой тропе, которая змеилась сквозь густые леса Висконсина. Местность была беспощадной. Неровная, холмистая, усыпанная мелким камнем, превращающим каждый шаг в испытание на равновесие и выносливость. Баки поправил лямки вещмешка, вес которого впивался в плечи, но темп не сбавил. Он настроился на общий ритм. Хруст гравия, прерывистое дыхание идущих рядом, металлический лязг жетонов, бьющихся о пропитанные потом гимнастерки. Креймер, без труда сохраняя шаг, лавировал между рядами, и в его голосе сквозила едкая насмешка. — Надеюсь, вы не против, парни, если сегодня вечером я выгуляю ваших девчонок? Может, свожу их на приличный ужин. Глядишь, к утру они и имен ваших не вспомнят. Кто-то из солдат раздраженно хмыкнул. — Черт возьми, капитан, может, хоть разок в жизни они по-настоящему повеселятся, — пропыхтел кто-то позади Баки. Раздалось несколько смешков, но никто не посмел замедлить ход. К тому времени, как они достигли дальней стороны периметра, рядом выросла высокая бетонная стена Южного поста. В первый же день им вдолбили: пересечение этой черты карается немедленным дисциплинарным взысканием, без исключений. Никто не осмеливался спросить, что находится за ней, но гадали все. До этого момента. — Разрешите обратиться, сэр? — Прохрипел рядовой Эндрюс, едва поспевая за остальными. Креймер не сбавил шага, лишь удостоил его мимолетным взглядом. — Ты выглядишь как полутруп, Эндрюс. Решил заявить о капитуляции? Медики уже заждались таких, как ты. — Никак нет, сэр, — выдавил Эндрюс, задыхаясь. — Просто… что там, за стеной? Челюсть Креймера сжалась, но тон остался ровным. — Не по чину вопросы задаешь, рядовой. — Слышал, там что-то вроде тюрьмы, — не унимался Эндрюс. — Изолятор или вроде того. На долю секунды Баки замер в ожидании вспышки, он ждал, что Креймер сейчас сорвется и смешает Эндрюса с грязью за дерзость. Но вместо этого капитан лишь выдохнул, и лицо его стало непроницаемым. — Так сильно приспичило узнать? — Наконец бросил Креймер отрывисто. — Ладно. Слушайте внимательно, повторять не стану. Воздух вокруг них словно сгустился. Даже мерный грохот сапог будто приутих, солдаты инстинктивно подались вперед. — Это лагерь для интернированных, — сухо отчеканил Креймер. — Там содержат американцев японского, немецкого и итальянского происхождения, подозреваемых в сочувствии врагу. Кто-то из них просто оказался не в то время и не в том месте. А остальные? Кто знает, — он сделал паузу. — Есть и сектор для настоящих военнопленных, японских и немецких солдат, захваченных в бою. Но если вам интересно, не издеваются ли над ними, то ответ — нет. У них есть койки, паек и медицинская помощь. Не так уж сильно отличается от вашего быта. Воцарилась тяжелая тишина. Баки не поворачивал головы, но кожей чувствовал, как по рядам поползло тревожное оцепенение. — Больше я ничего не скажу, — отрезал Креймер, и голос его снова стал стальным. — И это уже куда больше того, что вам положено знать. Если я услышу хоть малейший шепот об этом за пределами этого марш-броска, вы проклянете тот день, когда открыли рот. А если кто-то окажется настолько туп, что попытается перелезть через эту стену... то больше вы не увидите в своей жизни вообще ничего. Я ясно выразился? В ответ грянул стройный хор: «Так точно, сэр!» Они продолжали бежать, но теперь тяжесть в воздухе казалась весомее их собственных вещмешков. Никто не смел коситься на стену, но в этом и не было нужды. Осознание того, что скрывается за ней, липло к ним теперь плотнее, чем любые ужасы войны, которые они себе воображали. Креймер дал тишине затянуться, прежде чем резким выкриком вернул их в реальность. — Где мы бежим?! — Проорал он. — В лагере Маккой!

***

Тома, Висконсин 18 июля 1942 года Когда Баки наконец вернулся в казарму после бесконечного дня беготни, упражнений и муштры, он чувствовал себя совершенно измотанным. Он буквально рухнул на койку, даже не пытаясь полностью снять форму. Какое-то время он просто лежал с закрытыми глазами, пока не вспомнил о письме, которое получил утром на разводе и сунул в карман, чтобы прочесть позже. Пригнувшись к сундуку у изножья, он выудил конверт из кармана брюк и уселся, прислонившись спиной к изголовью, чтобы вскрыть его. Это письмо от Изабель — первая весточка из дома с тех пор, как почти четыре недели назад он прибыл в лагерь Маккой. Свое письмо Стиву с новостью о задержке он отправил без малого три недели назад. Прилив нежности, который он ощущал в груди, казался почти неловким. Ему приходилось едва ли не силой сглатывать слезы от того, как сильно он скучает по дому. Конечно, учебка не самое страшное место на свете, но ничто не сравнится с уютом собственной постели и безопасностью квартиры, где тебя окружают друзья и близкие. Он тосковал по монотонной привычности своей прежней жизни. Баки надеялся, что рассказ Изабель поможет ему хоть на миг заглянуть обратно в Бруклин. Ему очень хотелось воскресить этот образ в памяти. Баки, Стив передал нам новости о том, что твоя учебка затянется до шестнадцати недель. И хотя это значит, что тебя не будет дольше, кажется, это отличная возможность, да и прибавка к жалованью будет очень кстати. Есть какая-то конкретная причина, по которой тебя повысили? Не хочу показаться навязчивой, но срок кажется ужасно долгим. Мне страшно даже думать о том, каково нам будет, когда ты уедешь по-настоящему. Прошло всего четыре недели, а кажется — целая вечность. Работа идет вяло, и дни тянутся бесконечно. Звучит как заезженная пластинка, но время и впрямь замерло. Мама едва справляется без тебя. Отец только закатывает глаза и велит ей перестать изводить себя, мол, с тобой всё будет в порядке. А когда она начинает сомневаться, он буднично напоминает ей, что сам прошел Великую войну. Ну, ты же знаешь, как это обычно бывает. В общем, все передают тебе привет и надеются, что у тебя всё хорошо. Мы все не дождемся твоего возвращения. Без тебя квартира кажется пустой, несмотря на то что в ней по-прежнему полно народу. Стив уже несколько раз заходил к нам посидеть. Он ни за что не признается, но мне кажется, ему очень одиноко без тебя. Сара почти всё время на работе, так что он часто остается дома один. Завтра я собираюсь заглянуть к нему, пока он будет писать. Вряд ли это будет слишком весело, но я знаю, что он оценит компанию, а может, и помощь с подбором красок. Это заказ, который пришел на выходных: чей-то пес или что-то в этом роде. Я точно не уверена. Баки почувствовал, как по сердцу разлилось облегчение от того, что Стиву наконец-то подвернулся заказ, пусть пока и всего один. Деньги, которые он выручит за картину, избавят его от утренней разноски газет, занятия и без того небезопасного, не говоря уже о его хронической астме. К тому же Стив обожал живопись, а если он будет занят любимым делом, то станет счастливее, и время в разлуке пролетит для него быстрее. Баки, я не совсем уверена, стоит ли мне об этом говорить, но у меня тоже есть новости. Никто еще ничего не знает, но мне нужно выговориться, а ты — единственный, кому я обычно доверяю свои секреты и проблемы. Не то чтобы это было прямо-таки проблемой, но... ну, я сама пока до конца не понимаю. Баки тревожно нахмурился, вчитываясь в её сбивчивые строки. На Изабель это было совсем не похоже, обычно она четко знала, чего хочет, и уверенно шла к своей цели. Такая нерешительность в письме не предвещала ничего простого, и дурное предчувствие кольнуло его сильнее, чем усталость в мышцах. Ты помнишь тот рождественский ужин, когда мама упоминала Дэнни, сына своей подруги? Говорила еще, что он хотел бы со мной познакомиться. Так вот, я с ним встретилась, это было еще несколько месяцев назад. Тогда я ничего тебе не сказала, потому что не знала, выйдет ли из этого хоть что-то, но он кажется очень милым. Знаю, ты будешь переживать, как он ко мне относится, но мы отлично поладили, он был очень галантен. Вполне в твоем вкусе, не волнуйся. Когда он спросил, не хотим ли мы как-нибудь повторить, я толком не знала, что ответить, и сказала «да». С тех пор мы виделись еще восемь раз, и он мне очень дорог, хоть я и знаю его всего несколько месяцев. Думаю, при следующей встрече он предложит мне встречаться серьезно, он на это намекал уже тысячу раз. Не знаю... Просто решила выговориться, хотя ясности в мыслях от этого не прибавилось. Ха-ха Баки на мгновение перестал читать и с досадой сдавил переносицу. Столько месяцев он пытался заставить сестру и лучшего друга осознать, что они неравнодушны друг к другу, и вот, матери хватило одного разговора с приятельницей в продуктовой лавке, чтобы всё испортить. Ему до смерти хотелось свести их в одной комнате и силой вытянуть из них признание, но в глубине души всё еще грызло сомнение, а не выдумал ли он всё это? Он думал о том, что, возможно, просто желает сестре самого лучшего, а Стив единственный человек в мире, который достоин быть с Изабель. Может, он пристрастен, и именно поэтому видит то, чего нет. Быть может, он ловит незначительные взгляды, придает веса случайным фразам и раздувает их до чего-то большего просто потому, что ему так хочется, а не потому, что этого хотят Стив и Изабель. Как и его сестра, он, по правде говоря, ничего не понимал. Он знал лишь одно, иногда ему до безумия хотелось просто выключить свой мозг. Впрочем, хватит о нас, я хочу послушать о тебе. Как тебе учебка? Завел уже друзей? Знаю, ты не можешь рассказывать слишком много из-за цензуры, но пиши всё, что только разрешат. Береги себя и постарайся хоть немного повеселиться, ну, насколько это вообще возможно. С большой любовью, Изабель. P. S. Пока я это писала, Бекка увидела, что я заклеиваю конверт, и настояла, чтобы я вложила что-нибудь и от неё. Мы сделали этот снимок сегодня, когда она вернулась из школы. Она очень хотела, чтобы ты увидел рисунок, который она нарисовала в классе искусств. Если вдруг не разберешь это бабочка. Затем, под элегантным почерком Изабель, показались неровные каракули десятилетнего ребенка. Баки так и представил, как Бекка пишет это чернильной ручкой, слишком сильно давя на бумагу и оставляя случайные кляксы то тут, то там. Он прищурился, разбирая слова, и на его лице наконец расплылась теплая улыбка. Баки, — гласили каракули, — я нарисовала эту бабочку для тебя на уроке рисования. Подумала, ты мог бы повесить её на стену над кроватью или, может, носить в кармане, просто идея. Надеюсь, ты в безопасности и тебе весело стрелять из пушек! Пожалуйста, возвращайся скорее! Люблю тебя. Целую. Баки улыбнулся, тихо посмеиваясь над её чудовищной пунктуацией и представляя, как Изабель, должно быть, морщилась, глядя на эти каракули, прежде чем вложить их в конверт. Он сентиментально прижал письмо к груди. Можно было только вообразить, как он выглядит со стороны: их новый сержант с глупой улыбкой на лице завис над весточкой из дома. Но когда он огляделся, то увидел, что большинство парней тоже замерли над своими письмами или с нежностью рассматривают фото подружек, жен и родных. Внезапно ему стало легче. Это чувство одиночества и тоски по дому на самом деле объединяло их всех, связывая невидимой нитью общих эмоций. Братство, которое зародится здесь в ближайшие недели и окрепнет позже, когда они окажутся в самом пекле, станет главным залогом их выживания. Без этой спайки они бы просто сошли с ума. Баки пошарил в ящиках одного из казарменных столов и в третьем по счету наткнулся на рулон липкой ленты. Он бережно приклеил бабочку на стену над своей койкой, ни на секунду не устыдившись того, что у него, взрослого солдата, при себе детский рисунок мелками. Дуган, сидевший справа, оторвался от своих дел и проследил за его движениями. Он взглянул на рисунок, а затем по-доброму улыбнулся Баки. — Мило, — только и сказал он, прежде чем вернуться к своей книге. Баки снова растянулся на кровати, закинув руки за голову и глядя на рисунок, который теперь висел для него вверх тормашками. Он невольно задумался. Почему Бекка выбрала именно бабочку? Может, это символ тех перемен, через которые ему предстоит пройти в ближайшие недели? Его превращение в муштрованного, закаленного сержанта, разительный контраст с тем парнем, который когда-то покинул Бруклин. Словно он выбирается из кокона, осознавая, кем ему суждено стать на самом деле. А может, Бекке просто нравятся бабочки. В конце концов, ей всего десять. Насколько проницательной она может быть в таком возрасте? Баки вздохнул. Он и вправду слишком много думает. На стене напротив часы пробили десять вечера. — Так, парни, отбой, — скомандовал Баки, так как теперь он был самым старшим по званию в казарме. Послышалось одобрительное бормотание, скрип коек, солдаты забирались под одеяла и устраивались на ночь. Когда все улеглись, Баки выключил свою настольную лампу, погружая комнату в темноту.