Die Sammlung "Коллекция"

***

Корабль появился на столике утром. Коробка была тяжёлой, картонной, с пожелтевшей от времени этикеткой. На ней красовался парусник с раздутыми ветрами парусами — гордый, красивый. Егор смотрел на картинку дольше, чем следовало. Не потому, что хотел собрать. Потому что Генри снова сделал ход, которого он не ждал. — Вам нужно занятие, мистер Линч, — сказал Лэмбтон, ставя коробку на стол. — Мелкая моторика полезна для ясности ума. Егор промолчал. Генри вышел. В коробке были дощечки с выдавленными контурами деталей, пакетики с мелкими пластиковыми блоками, тюбик клея и лист с инструкцией, испещрённый стрелками и пиктограммами. Егор не притронулся к ним три часа. Сидел в кресле, смотрел на камин, делал вид, что коробки не существует. Потом ему стало скучно. Он ненавидел это чувство — липкое, пустое, когда нечем заполнить тишину, кроме собственных мыслей, а мысли всё время возвращались к одному и тому же. Егор резко сел, откинул плед и вытащил из коробки первую дощечку. Пластик был холодным, гладким, пах чем-то химическим. Егор выдавил деталь — маленькую, изогнутую, с двумя выступами на концах. Инструкция лежала рядом, раскрытая на первой странице. Он взял следующую деталь. Потом ещё одну. Пальцы не слушались. То, что должно было соединиться щелчком, не поддавалось. Шип не входил в паз, пластик скользил, выскакивал, норовил упасть на пол. Егор нажал сильнее — деталь хрустнула, но не сдалась. Он придвинулся ближе к свету, нахмурился, попробовал снова. Не так. Не туда. Инструкция была нарисована так, что невозможно было понять, где верх, где низ, где лицевая сторона, а где изнаночная. Он перевернул деталь. Примерил. Надавил. Край треснул. Егор выругался сквозь зубы, бросил пластиковую полоску на стол, откинулся на спинку кресла. Сердце колотилось где-то в горле — от злости, от бессилия, от того, что даже дурацкий корабль не хотел ему подчиняться. Он стиснул челюсть, выждал минуту, потом другую. Взял следующую деталь. Клей пах резко, ударил в нос, заставил глаза защипать. Егор намазал слишком много — белая мутная лужица растеклась по пластику, собралась на пальце. Он вытер его о штанину, прижал деталь, подержал, считая про себя. Один. Два. Три. Отпустил. Она отвалилась. — Да чтоб тебя, — прошептал Егор. Пальцы дрожали. От напряжения, от того, что он слишком сильно сжимал эти проклятые кусочки пластика, пытаясь заставить их подчиниться силой. Он не умел так. Его руки привыкли к другому, к камере, к телефону, к оружию, к тому чтобы сжимать кулаки. А не возиться с хрупкой ерундой, которая ломалась от одного неуверенного движения. Он попробовал снова. Деталь встала криво, но держалась. Егор знал, что неправильно — уже видел, как должно быть, потому что инструкция показывала прямой угол, а у него получался тупой. Но он не мог её переделать. Клей схватился. Пальцы не слушались. Он смотрел на этот неправильный, косячный шов и чувствовал, как внутри поднимается горячая, беспомощная злость. Он даже это не мог сделать правильно. Дверь открылась без стука. Егор не услышал — только почувствовал, как воздух в комнате стал другим, как на плечи легло чужое присутствие. Генри стоял за спиной. Молчал. Смотрел. Егор замер, не оборачиваясь. Не потому, что боялся — потому что вдруг осознал, как это выглядит со стороны: он, склонившийся над столом, с клеем на пальцах, с этой дурацкой, неправильно собранной деталью. Жалко. Беспомощно. Как ребёнок, который не справился с игрушкой. Генри не сказал ни слова. Егор услышал его дыхание — ровное, спокойное, где-то совсем близко. У левого виска. Потом Генри наклонился, и тепло чужого тела прошло сквозь ткань футболки, легло на спину тяжестью, которой не было. Он не касался. Просто стоял так близко, что Егор чувствовал его. А потом ладонь легла на его руку. Сверху. Пальцы Генри легли между пальцами Егора, накрыли, сжали мягко, но неотвратимо. Ладонь была горячей, сухой, и этот жар проходил сквозь кожу, поднимался по запястью, выше, к локтю. Чужие пальцы двигали его пальцами — разжали, перехватили деталь, повернули. Егор смотрел на их сплетённые руки, на пластик, который вдруг перестал выскальзывать, и не дышал. Генри не говорил. Не шептал на ухо. Не объяснял. Просто взял и сделал — мягко, точно, будто эти пальцы всегда знали, как надо. И руки Егора подчинились. Не потому, что он хотел. А потому, что чужая воля оказалась сильнее его собственной. Деталь встала на место. Щёлкнула, как и должно было. Правильно. Ровно. Красиво. Ладонь исчезла. Тепло отступило. Шаги — бесшумные, кошачьи — обошли кресло, направились к двери. Генри ушёл так же молча, как пришёл. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Егор сидел, глядя на свои руки. Пальцы всё ещё помнили чужое прикосновение — тяжесть, жар, уверенность. Они лежали на столе, неподвижные, чужие, будто никогда ему не принадлежали. Деталь — та самая, которую он мучил полчаса — блестела на стыке капелькой застывшего клея. Правильная. Красивая. Чужая. Потому что не он её собрал. Он смотрел на неё, и в голове было пусто. Не тихо — пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Как в доме, где никто не живёт. Мысли не приходили, не цеплялись одна за другую, не складывались в связное. Было только это — пустота. И руки на столе. И деталь, которую он не собирал. Он опустил деталь. Потом другую. Пальцы двигались механически, складывая пластиковые дощечки обратно в коробку — туда, где они лежали час назад. Холодные. Чужие. Свои. Егор отодвинул коробку. И уставился в стену. Не на портьеры. Не на тень от химеры. Не на блик от камина. Просто в стену. Взгляд прошёл сквозь ткань, сквозь штукатурку, сквозь кирпичи. В никуда. Он понял. Не умом — всем телом, каждой мышцей, которая не напряглась, когда Генри наклонился. Каждым вздохом, который не сбился, когда чужая ладонь накрыла его руку. Ему было интересно. Он смотрел на их сплетённые пальцы не потому, что боялся дёрнуться. А потому что хотел понять, что Генри делает. Потому что это было... любопытно. Мысль повторилась, тупая, тяжёлая, как удар молотком по затылку: мне было интересно. Глаза смотрели в стену. Не мигали. Не видели. И это было страшнее, чем цепь. Страшнее, чем игла в шее. Страшнее, чем любое "gute Nacht", потому что цепь держала ногу. А это держало голову. И он не знал, как с этим бороться.