Die Sammlung "Коллекция"

***

Время здесь превратилось в пасту. Густую, вязкую, которая не текла, а ползла, оставляя за собой липкие следы на стенах и мебели. Егор перестал ждать перемен, они были бессмысленны в этой комнате, где ничто не менялось, кроме теней на полу и книг на прикроватном столике. Но кое-что всё же изменилось. Или, может быть, не изменилось, а просто стало заметным. Когда у тебя в распоряжении бесконечные часы тишины и собственное дыхание, ты начинаешь замечать то, что раньше проходило мимо. Маятник у двери продолжал свой бесконечный бег. Тик-так. Тик-так. Егор иногда ловил себя на том, что дышит в такт его ударам. Вдох — тик. Выдох — так. Ритм, въевшийся в подкорку, ставший таким же естественным, как собственное сердцебиение. Но в последнее время появилось кое-что новое. Кое-что, что заставило Егора перестать дышать в такт. Генри изменился. Или не изменился — просто Егор, у которого теперь было слишком много времени, начал замечать то, мимо чего раньше проходил не глядя. Каждое движение, взгляд. Каждое слово, сказанное или не сказанное. Он запоминал походку Лэмбтона, уверенную, бесшумную, как у хищника. Запоминал мимику, как чуть подрагивает уголок губ перед тем, как он улыбнется, как сдвигаются брови, когда он сосредоточен, как живой глаз становится темнее, почти черным, когда Генри о чем-то задумывается. Привычки, как он держит книгу чуть наклонив, как молчит в паузах, дольше чем нужно. Егор изучал Генри. Потому что больше ему было нечего изучать. И где-то между этими наблюдениями, между тиканьем часов и треском камина, Линч начал замечать другое. То, что заставило его внутренности сжаться в тугой, холодный узел. Прикосновения. Раньше их не было. Или Егор их не замечал, стирая из памяти как незначительные, как случайные, как не стоящие внимания. Но теперь, теперь он не мог их игнорировать. Они были слишком заметными. Слишком... долгими. Нет, не минутами и не часами. Две, может быть, три секунды. Но этих секунд хватало, чтобы по спине пробежал холодок, чтобы волосы на затылке встали дыбом, чтобы сердце пропустило удар. Потому что раньше такого не было. Егор точно помнил. Раньше Генри не касался его без необходимости.

***

Первый раз случился у камина. Егор задремал в кресле. Тепло от огня разливалось по телу, расслабляя мышцы, размягчая кости до состояния вареных макарон. На коленях лежала раскрытая книга, новая, которую Генри принес накануне. Егор даже не помнил, о чем она была. Глаза закрылись сами собой, голова откинулась на высокую спинку, сознание поплыло, потеряло берега. Он не спал. Он был в том состоянии, когда реальность становится текучей, как вода, когда сон и явь переплетаются, когда можно слышать, но не можешь пошевелиться. И в этом полумраке между бодрствованием и сном он почувствовал. Прикосновение к плечу. Мягкое. Осторожное. Длинные пальцы, взялись за край пледа. Он сполз с правого плеча и теперь висел почти до пола. Ткань медленно и аккуратно потянулись в верх. Егор чувствовал, как шерстяная ткань касается шеи сначала ниже, потом выше, укутывая, согревая. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. Прижали плед к плечу так, будто боялись, что он снова сползёт. А потом рука скользнула выше. К лицу. Пальцы осторожно коснулись волос, почти невесомо. Убрали прядь, упавшую на лоб, заправили за ухо. Прикосновение длилось две секунды. Может быть, три.

***

Потом за обедом. Егор сидел, ссутулившись так, что плечи почти касались столешницы. Спина болела от неудобного положения, от жесткого стула, от того, что он спал в кресле, а не на кровати. Он не выспался, глаза слипались, голова клонилась к тарелке, и он то и дело ловил себя на том, что клюет носом, как ученик на скучной лекции. Пар от еды щекотал лицо, поднимался к носу, заставлял чихать. Генри сидел напротив. Ел неспешно, аккуратно — вилка в левой руке, нож в правой, каждый кусочек отдельно, без спешки. Поглядывал на Егора поверх тарелки. Линч не видел этого взгляда — он вообще почти ничего не видел, кроме тарелки с едой и собственных рук. Линч не видел, как он встал. Не слышал шагов за своей спиной. Ковер был толстым, ворсистым, заглушал любые звуки. Только маятник — тик-так — и собственное дыхание. Только потом, спустя секунду, когда ладонь уже легла на поясницу, Егор понял, что Генри стоит рядом. Ладонь была тяжелой. Широкой. Пальцы длинные, холодные как всегда, легли на поясницу, чуть выше талии и надавили. Поправляя, выпрямляя, заставляя спину выгнуться. Вторая рука взяла за подбородок. Мягко. Но жестко. Подняла голову вверх. Егор замер. — Не горбитесь, мистер Линч, — произнес голос сверху. Спокойный, ровный, без тени насмешки. — Вы испортите себе осанку. Пальцы на подбородке задержались. Две секунды. Три. Егор вдруг осознал, что перестал дышать. Сознание, до этого сонное и вязкое, включилось резко, как удар тока. Он выпрямился рывком, так что хрустнул позвоночник, до того как Генри убрал руки. Ладони исчезли. Шаги обошли стол — медленно, неспешно. Генри сел на свое место, взял вилку, продолжил есть, как ни в чем не бывало.

***

Самый последний раз был самым странным. Егор сидел за столом и читал. Не ту книгу — не "Гордость и предубеждение", которую Генри читал вслух по вечерам. Другую. Генри принес ее несколько дней назад, "Дикая" от Шерил Стрэйд. Обложка была потертой. Страницы — желтыми, пахнущими старым клеем и чем-то сладковатым, как все в этой комнате. Егор взял книгу без особого интереса — просто чтобы занять руки, чтобы не смотреть на химер, которые скалились из темноты. Но текст затянул. "Это был мир, в котором я прежде никогда не бывала, однако всегда знала, что он есть. Мир, к которому я брела, спотыкаясь, в скорби, растерянности, страхе и надежде. Этот мир, думала я, сделает меня той женщиной, которой я могла бы стать" Он читал и не слышал. Ни шагов. Ни скрипа петель — хотя дверь никогда не скрипела, смазанная, идеальная, как все здесь. Ни дыхания за спиной. Генри двигался бесшумно — кошка, крадущаяся к добыче. Или тень, которая не имеет веса, не издает звуков. Вдруг на лоб легла ладонь. Теплая. Сухая. Пальцы скользнули под чёлку приподняли, открывая лоб и замерли. Прямо на макушке. Не двигаясь. Егор замер. Книга выпала бы из рук, если бы он не сжимал ее так сильно, что побелели костяшки. Бумага хрустнула под пальцами, край страницы надорвался. — Ваша челка отросла, — произнес мягкий голос. Спокойный, почти ласковый. Где-то совсем рядом с ухом. Так близко, что Егор чувствовал тепло чужого дыхания рядом с виском. Генри наклонился как бы заглядывая, смотря что делает пленник. — Вам удобно читать? Рука на голове не двигалась. Пальцы лежали в волосах — тяжелые, теплые, живые. И это было самое долгое прикосновение после той ночи в ванной. Четыре секунды. Пять. Потом Генри убрал руку. Медленно. Пальцы скользнули по волосам напоследок — от макушки до кончиков, едва касаясь, — отпуская челку, которая упала обратно на лоб, закрывая обзор. Мягко. Почти нежно. — Вам идут длинные волосы, мистер Линч, — сказал Генри. Голос был уже от двери. Егор даже не заметил, когда он отошел. Не слышал шагов. Только ровный голос, который прозвучал в тишине как удар колокола. — Но видно, что они мешают. Стоит их подстричь. Дверь закрылась. Щелкнул замок. Егор сидел, глядя в раскрытую книгу, и не видел ни строчки. Пальцы тряслись. Страница, которую он сжимал, была надорвана — длинная неровная полоса, белая и хрупкая. Как он сам. На лбу, там, где лежала чужая ладонь, все еще горело тепло. Сознание кривилось, отворачивалось, хотело забыть, стереть, сделать вид, что ничего не было. Егору было неприятно. Неприятно до тошноты, до спазма в горле, до желания забиться в угол и не выходить. Но тело... тело привыкло. Тело давно перестало вздрагивать, когда Лэмбтон приближался. Тело просто начало замечать только сейчас. Потому что сознание сдалось раньше. Егор закрыл книгу. Положил на стол. Слишком резко — книга ударилась о деревянную столешницу, звук выстрелом разорвал тишину. Он замер, прислушиваясь. Не придет ли Генри обратно? Не услышал ли? Тишина. Маятник. Тик-так.