Там, где не выбирают свет

Школа, к моему немалому удивлению, вовсе не встретила меня той величественной тишиной, которую я ожидала от «небесного» учреждения, а наоборот — оказалась наполнена беспокойным, почти нервным движением: студенты сновали по коридорам, пересекались, сталкивались, исчезали за поворотами, словно каждый из них спешил куда-то, куда опаздывал уже слишком давно. Этот поток казался хаотичным, лишённым всякой логики, и я, ещё не успевшая привыкнуть ни к собственному телу, ни к этим проклятым крыльям, постоянно оказывалась втянута в это беспорядочное движение. Чужие плечи задевали меня слишком резко, слишком близко, и каждый такой случай отдавался неприятной, почти острой чувствительностью в спине, где крылья всё ещё оставались непривычно живыми, болезненно отзывчивыми на любое прикосновение, будто кожа там ещё не до конца приняла их как часть меня. — Осторожнее, — раздражённо бросила я, в очередной раз отдёргиваясь, когда кто-то прошёл слишком близко. В ответ — лишь короткий, рассеянный взгляд. Пустой и отстранённый, будто я говорила не с живым человеком, а с тенью, случайно оказавшейся на моём пути. Я тихо выругалась сквозь зубы, чувствуя, как раздражение постепенно вытесняет растерянность. Им было всё равно. И, если честно, мне тоже уже начинало быть всё равно, понимают они меня или нет. Я шла вперёд, упрямо, почти демонстративно, игнорируя чужие взгляды и случайные столкновения, стараясь удержать внимание на одном-единственном — на дороге к комнате, которую мне показала Ребекка, словно это был единственный якорь в этом странном, чужом мире. Коридоры тянулись один за другим, свет отражался в гладких поверхностях стен, и всё вокруг казалось одновременно слишком реальным и абсолютно нереальным — как декорация, в которой я ещё не научилась существовать. Когда я наконец остановилась перед нужной дверью, на секунду возникло странное чувство, будто я стою на границе чего-то нового, ещё одного этапа, который придётся принять так же, как я приняла всё остальное. Я толкнула дверь. Комната оказалась пустой. Слишком тихой после шумных коридоров. Мне говорили, что я буду делить её с девушкой по имени Лилу, но в момент моего появления её здесь не было — только аккуратно заправленная кровать, несколько вещей, разложенных с почти педантичной точностью, и ощущение чужого присутствия, которое витало в воздухе, несмотря на отсутствие самой хозяйки. Я остановилась на пороге, медленно выдыхая. Это мой первый день в этом странном мире, который, по словам его жителей, является небесами. Я все еще верю, что это один большой розыгрыш и совсем скоро повыскакивают люди с огромными камерами и посмеются над моей наивностью. Однако, чем больше я погружалась в рутину, тем больше я осознавала, что это не розыгрыш, а реальность. Ибо все происходящее ощущалось... настоящим. Разрушенная школа, усталый вид ее учеников, подготовка к войне с каким-то Мальбонте — о котором, к слову, мне ничего не известно — все это было слишком реалистичным. Даже мои собственные крылья уже служили весомым доказательством этому... Но я упорно продолжала искать проплешины в этом мире. Дверь в комнату открылась в тот самый момент, когда я собиралась лечь в постель. На пороге появилась невысокая девушка — по видимому ангел — со всепонимающей улыбкой на лице и этим выражением лица, словно она сопереживает каждой моей жизненной трагедии. Она замерла лишь на мгновение, точно не привыкшая присутствию еще одного человека в своей комнате, после чего медленным шагом прошлась к своей кровати, которая стояла напротив моей и грациозно села, явно готовясь начать диалог. Я выпрямилась. — Привет! — сказала она весело, — Ты, должно быть, новенькая. Мисселина говорила о тебе. Селина, не правда ли? Я — Лилу. — Приятно познакомиться, Лилу. — отвечаю сдержанно, усаживаясь на мягкое покрывало, поежившись от легкой боли меж лопаток. Привыкнуть к крыльям будет самой сложной задачей. — Если тебя не затруднит... — она тут же воспряла духом — Не можешь рассказать, почему эта школа больше похожа на руины, чем на учебное заведение? Или это я придираюсь? — О нет, что ты! Ты абсолютно права... — ангел грустно выдохнула, собираясь силами для дальнейшего рассказа. — На самом деле, эта школа была просто великолепным местом. В ней было очень приятно находиться, учиться, да и просто гулять по окрестностям. Но потом случилась настоящая беда... — руки девушки слегка затряслись, а голос сошел до шепота, — Правитель Ада — Сатана напал на нас, потребовал голову Серафима Ребекки и отпустить всех демонов, что находились в школе, даже непризнанных, желающих стать демонами. Это был настоящий кошмар... Ангелы сражались против демонов, непризнанные друг против друга... А потом... Появился он... — Лилу наклонилась вперед, и я повторила ее движение, — Мальбонте. — Кто такой этот Мальбонте? — переспрашиваю громко. — Все вокруг только и говорят о нем. Лилу замерла на секунду, будто само имя повисло в воздухе между нами, становясь чем-то тяжёлым, почти осязаемым. Она медленно опустила взгляд, провела пальцами по белоснежной простыни — нервно, рассеянно, как будто ей нужно было за что-то зацепиться, прежде чем продолжить. Когда она заговорила, её голос уже не был таким уверенным. Он был тихим, сдержанным и полным некого благоговейного страха. — Мальбонте… — она едва заметно покачала головой, будто сомневаясь, стоит ли вообще продолжать. — О нём не любят говорить вслух. Особенно здесь. — она коротко выдохнула, бросив быстрый взгляд в сторону двери, словно проверяя, закрыта ли она достаточно надёжно. — Это не просто демон и не просто ангел… — её голос дрогнул на долю секунды, но она сразу же взяла себя в руки. — Это что-то между. Что-то… неправильное. — ангел обняла себя за локти, словно ей внезапно стало холодно. — Он был заперт в башне очень долго. Настолько долго, что никто уже не верил, что он вообще может вернуться. Его имя стало чем-то вроде… страшной сказки. Предупреждением. — Лилу на мгновение замолчала, сжав губы. — Но он вернулся. И теперь… — она запнулась, будто не решалась закончить мысль, — Теперь всё меняется. — подняла на меня взгляд, и в её глазах впервые мелькнуло что-то по-настоящему тревожное. — Он собирает тех, кто готов пойти против небес. Против всего, что здесь считается правильным. И, что хуже всего… — её пальцы невольно сжались сильнее, — Бессмертные идут за ним. Не потому что их заставляют. А потому что хотят. Говорят, он видит людей насквозь. Знает, что у них внутри. И находит именно то, за что можно зацепиться. — она снова бросила быстрый взгляд на дверь. — И если он обратит на тебя внимание… — её голос стал ещё тише, почти исчезающим, — Это никогда не заканчивается хорошо. — Лилу громко выдохнула и поежилась, отчего перья на ее крыльях так же задрожали. — Когда он появился там, на поле битвы... Я даже не поверила что это реальность. Он был... Ужасающим и притягательным одновременно, как ожившая легенда. Его огромные крылья кровавого оттенка словно затмили небо и обращали в его веру бескомпромисно. Я слушала её, не перебивая, но чем дальше она говорила, тем сильнее внутри поднималось какое-то странное, почти раздражающее ощущение, будто её слова не укладывались в ту картину, которая уже начала складываться у меня в голове. Не сложно было догадаться, что именно Мальбонте встретился со мной в момент, когда я попала на небеса. По рассказу Лилу я должна испытывать страх, но в действительности его не было. Я пыталась поймать его — найти в себе хотя бы отголосок тревоги, хоть лёгкое напряжение от её слов, от этих намёков, от этого почти суеверного шёпота, которым она произносила его имя… но вместо этого чувствовала совсем другое. Какую-то смесь тихого и опасного интереса. То, как он стоял в тени колонн, будто не принадлежал этому месту, как свет обходил его стороной, не решаясь коснуться полностью, как его взгляд был спокойным — слишком спокойным для того, о ком сейчас говорила Лилу. Не было в нём ни безумия, ни хаоса, ни той тьмы, которую обычно пытаются описать, когда хотят напугать. Только тишина. Я невольно нахмурилась. Что-то явно не сходится. — А что там с Сатаной? — задаю резонный вопрос, подтягивая колени к груди и укладывая подбородок на них. — Почему он требовал голову Серафима? — Это очень длинная история, Селина. — Лилу мягко улыбнулась, — Если ты не против, я расскажу тебе о ней завтра. Сегодняшний день вымотал меня... А завтра с утра еще на занятия. Советую тебе тоже выспаться, Геральд по полной загрузит нас заданиями. Она уснула довольно быстро. А я еще долго думала о произошедшем со мной за этот день. Возможно, если я усну сейчас, то завтра проснусь в своей постели и все вернется на круги своя. С этой мыслью я и уснула, укутавшись в одеяло с головой. *** К сожалению, чуда не случилось и утром я не проснулась в своей привычной постели. У меня болела абсолютно каждая мышца от того, насколько неудобно я спала из-за этих крыльев. Довольно часто я так же просыпалась, проклиная перья, неудобную кровать и все небеса. Потому с утра я была похожа на зомби, нежели на новобращенного бессмертного. Лилу уже не было, когда я проснулась. Наверное, она уже умчалась на занятия, как прилежный ангел. Я последовала ее примеру, позаимствовав у девушки простенькое платье до колен белого оттенка. Наверное, на небесах есть где-то магазин, где я смогу закупиться одеждой. Стоит спросить у кого-нибудь. Аудитория, в которую я вошла, оказалась совсем не такой, какой я представляла. Не было ни торжества, ни спокойствия, ни какой-то «небесности». Воздух здесь был плотным, напряжённым, словно перед грозой, которая вот-вот разразится, и это ощущение висело в каждом взгляде, в каждом движении, в каждом слишком резком вдохе. Студенты уже были на местах. Кто-то переговаривался вполголоса, кто-то сидел, уставившись в одну точку, сжимая пальцы так, будто пытался удержать собственные мысли. Крылья — белые, тёмные, разные — иногда вздрагивали за спинами, выдавая внутреннее напряжение сильнее любых слов. Я на секунду замерла у входа, и вдруг остро почувствовала, что я здесь — чужая. Но это ощущение исчезло так же быстро, как появилось. Теперь я такая же как они. Потому я прошла внутрь, выпрямив спину, игнорируя взгляды, которые скользили по мне чуть дольше, чем по остальным. Ну конечно, новенькие всегда пользуются популярностью. Прямо как на Земле, ничего не изменилось. Я выбрала место ближе к центру, опускаясь на скамью, когда в аудитории внезапно стало тише. Не полностью, но достаточно, чтобы почувствовать перемену. Геральд вошёл без спешки, почти лениво, как будто происходящее за пределами этих стен его совершенно не касалось. Но стоило ему остановиться, как пространство вокруг словно сжалось. Он заговорил не повышая голоса. — Сегодня без долгих вступлений, — сказал он, скользнув взглядом по аудитории. Его глаза задержались на мне на долю секунды. Чуть дольше, чем на остальных. — Вы отправляетесь на Землю. В классе кто-то шумно выдохнул. Среди таких была и я, не веря в то, что произнес учитель. Нас отправляют на Землю? — Задание стандартное, — продолжил он. — Наблюдение, вмешательство, склонение. Я нахмурилась. Его слова прозвучали слишком… холодно. Как будто речь шла не о людях. — Серьёзно? — девушка с длинными светлыми волосами подскочила со своего места, выглядя очень возмущенной тем, что сказал Геральд. — Опять? Учитель чуть склонил голову. — У тебя есть возражения, Вики? — Есть, — не унималась непризнанная. — У нас на носу война. Реальная. С Мальбонте. Может, стоит готовиться к этому, а не играть в «перетяни душу на свою сторону»? По классу прошёл лёгкий шум. Я невольно посмотрела на неё внимательнее. Она показалась мне очень смелой, либо просто слишком уставшей от происходящего. Мне вдруг захотелось познакомиться с ней. Геральд не изменился в лице. — Именно поэтому вы этим и занимаетесь. — Это как вообще связано? — Очень просто, — его голос стал чуть холоднее. — Чем больше душ окажется на стороне небес… Тем сильнее будет армия. — Вики скривила свое красивое лицо и села обратно, поджав губы. — Ты отправишься вместе с Мими. Ваша подопечная девушка Габриэлла, — продолжил он, игнорируя её тон. — Двадцать два года. Начинающий юрист. Через несколько дней она подпишет контракт с крупной компанией. Компания занимается защитой людей, которых стоило бы судить. Политики. Финансисты. Люди, чьи решения стоили жизней. Темноволосая девушка, по видимости — Мими чуть наклонила голову, её взгляд стал внимательнее. — И мы должны…? — Ты — подтолкнуть её принять предложение, — спокойно сказал Геральд, глядя на Мими. — Ты — остановить. Задание понятно? — обе девушки одновременно кивнули, не выглядя воодушевленными. — Селина. — вздрагиваю всем телом не ожидая, что он обратится ко мне. — Ты работаешь с Моникой. — девушка с темными и кудрявыми волосами, сидевшая у окна, лениво повернула голову в мою сторону, её губы тронула лёгкая, почти хищная улыбка. — О, новенькая. Я не ответила. — Ваша цель, — продолжил Геральд, — Мужчина тридцать три года, разведен, работает хирургом. Он стоит на грани решения. Несколько дней назад он получил предложение участвовать в нелегальных операциях. Деньги. Власть. Быстрое влияние. Моника тихо усмехнулась. — Классика. — Ваша задача, — его взгляд стал жёстче, — Склонить его либо к отказу, либо к согласию. Селина, в твоем случае это первый вариант, Моника будет убеждать его принять это предложение. Я замерла. — То есть… вмешаться в его выбор? — Да. — А если он сам решит? — Он и решит. — Нет, — я покачала головой. — Если мы его «склоним», а это уже не его решение. Моника закатила глаза. — О боже, только не это. Я не обратила на неё внимания. — Мы буквально вмешиваемся в его жизнь, — продолжила я, чувствуя, как слова начинают выходить быстрее, чем я успеваю их обдумывать. — Ломаем его выбор, подталкиваем в нужную сторону и называем это «правильным». Это не помощь. Это — соревнование. Кто быстрее перетянет человека на свою сторону. Тишина в аудитории стала почти звенящей. Кто-то отвёл взгляд, кто-то, наоборот, смотрел внимательнее. Геральд же не спешил отвечать. Он просто смотрел: долго и слишком пристально. — Именно, — наконец сказал он. Я нахмурилась. — Что? — Это и есть соревнование, — спокойно продолжил он. — И ты в нём участвуешь. Нравится тебе это или нет. Задание выполняется сегодня. Моника поднялась с места, потягиваясь, как будто речь шла о прогулке, а не о чьей-то судьбе. — Ну что, — бросила она мне, — Готова поиграть в спасительницу? Я сжала челюсть и ничего не ответила. Раздражение в груди росло, вместе с желанием пойти против правил, однако я четко осознавала, что если не выполню приказ Геральда, то Моника воспользуется этим и точно лишит этого ни в чем не повинного мужчину права на выбор. Потому мне стоит сильно постараться, чтобы дать ему хотя бы мизерный шанс на свободу воли. Земля встретила нас не светом. Холодом, сырым и липким воздухом, пропитанным запахом антисептика и ночного дождя, который всё ещё блестел на асфальте тонкой, почти зеркальной плёнкой. Больница возвышалась перед нами тяжёлым, серым зданием, в котором свет горел лишь в некоторых окнах — дежурные смены, усталые врачи, люди, для которых ночь давно перестала быть временем отдыха. — Обожаю такие места, — протянула Моника, оглядываясь с лёгкой, почти довольной усмешкой. — Тут люди особенно… гибкие. Я бросила на неё короткий взгляд, прищурившись. — Ты серьёзно? — Здесь все устают. А уставших проще убедить. Я ничего не ответила. Мы уже знали, кого ищем. Джеймс Смит, талантливый и перегруженный хирург, о котором все отзывались с божественным благоговением. И стоящий ровно на той грани, за которую нам предстояло его подтолкнуть… или удержать. — План простой, — продолжила Моника, уже на ходу, будто всё давно решила. — Я даю ему причину согласиться. — она ухмыльнулась, — А ты, если хочешь, можешь поиграть в совесть. Я сжала губы, оскорбившись ее самоуверенностью. — Это не игра. — Для тебя — нет. Для нас же — всегда. Мы разделились у входа, и уже через несколько минут я сидела в коридоре, в образе, который выбрала почти инстинктивно. Не жертва и даже не случайный прохожий. А человек, который уже заплатил цену. Я смотрела на свои руки, сжатые в замок, на искусственно побледневшую кожу, на лёгкую дрожь пальцев, которую не нужно было даже имитировать — она появилась сама. Потому что, несмотря на всё, происходящее начинало… цеплять. Дверь операционной закрылась с тихим, глухим щелчком, и он вышел в коридор, устало проводя ладонью по лицу, будто пытался стереть с себя не только следы долгой смены, но и мысли, которые не давали ему покоя. Он заметил меня не сразу. А когда заметил, то замедлил шаг. — Вы ко мне? Я подняла голову. На секунду наши взгляды встретились — и я увидела его усталость и ту самую трещину, в которую можно либо вложить сомнение… либо желание. — Да, — тихо сказала я, поднимаясь. — К вам. Он нахмурился. — Что-то случилось? Я сделала шаг ближе. — Я знаю, что вам предлагают. Нелегальные операции, деньги. Свобода. Возможность делать то, что «нельзя». — я горько усмехнулась, — Знакомо звучит? Он напрягся. Это было заметно по тому, насколько сильно сжалась его челюсть. — Послушайте, если вы... — Моя сестра умерла из-за таких, как вы. Её оперировали в такой же «свободной» клинике, — начала я свой драматичный рассказ, и голос стал ровнее, опасно ровнее, потому что за этим спокойствием пряталось слишком много. — Без протоколов, без какого-либо контроля. Зато с деньгами. Им было выгодно рискнуть. И им не удалось ее спасти. Удивительно, не так ли? Он отвёл взгляд. И в этом движении было больше, чем он хотел показать. — Мне жаль, но... — Не надо, — резко сказала я. — Вы же не это чувствуете. Вы думаете, что будете лучше, — тихо продолжаю давить на совесть мужчины, — Что у вас получится. Что вы будете спасать. Они тоже так думали. Пока не начали считать. Это не спасение. Это рынок, где цена ошибки — чья-то жизнь. Готовы ли к этому? Стоит ли человеческая жизнь каких-то денег? Он почесал затылок, выглядя потерянным и абсолютно сомневающимся. — Я… не уверен, что... Я почти улыбнулась, ибо заметила как он отступает от своей идеи. Джеймс уже находился не в сомнениях, я полностью отказывался от погубной идеи, которая может унести за собой множество жизней. — Доктор Смит? — голос Моники слишком мягко ворвался в наш диалог, словно она и вправду была его неотъемлемой частью. Я даже не сразу повернула голову, а прежде сделала глубокий вдох. Она стояла чуть в стороне, наблюдая и ждала, пока я сделаю свою работу. Дала некую фору, за которую мне захотелось ударить себя по голове. — Простите, что прерываю, — сказала она, подходя ближе, — Но у вас есть минутка? Он обернулся к ней, и в этот момент я увидела, как что-то в нём меняется — едва заметно, почти неуловимо, но достаточно, чтобы понять: она говорит с той частью, до которой я не дотянулась. — По поводу предложения, которое вы получили от нашей компании, — добавила она тише, словно это было что-то почти личное. Я шагнула вперёд. — Мы не закончили... — Закончили, — спокойно перебила она, даже не посмотрев на меня. — Вы теряете пациентов. Каждый врач теряет. Но сейчас вы хотя бы можете сказать себе, что «так было правильно». — голос девушки лился как патока; его хотелось слушать, приблизиться, лишь бы ухватить больше этих чарующих нот. — Удобно, правда? А теперь представьте другое, — её голос стал чуть ниже. — Вы больше не ограничены. — Моника чуть наклонилась к нему. — Вы принимаете решения сами. — и добавила еще тише, — Вы спасаете тех, кого сейчас не имеете права даже трогать. Я резко выдохнула. — Ценой других, — бросила я. Моника даже не посмотрела в мою сторону. — Ценой выбора, — спокойно поправила она. — Ваша жена ведь тоже сделала выбор. — он замер, как будто его ударили. Я нахмурилась. — Откуда ты... Но Моника уже говорила дальше. — Ушла, — мягко произнесла она. — Нашла кого-то… надёжнее. Обеспеченнее. Он отвёл взгляд. И в этом движении было всё: боль, злость, уязвленное самолюбие. Моника увидела это, и на секунду её улыбка стала чуть шире. — И вы остались здесь, — продолжила она, — Работая по правилам, которые не спасли ни ваш брак… ни ваших пациентов. Но это можно изменить. — голос почти шёпотом. — Вы можете стать тем человеком, от которого не уходят. Тем, к кому приходят, с деньгами, возможностями и выбором. Вы больше не будете ограничены правилами, сможете принимать решения самостоятельно и выигрывать крупный куш. Не только ваша бывшая жена, но и тот, к кому она ушла, будут захлебываться от зависти. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Потому что это было… слишком точно. Джеймс медленно выдохнул и провел рукой по лицу. — Если я соглашусь… — тихо сказал он. Я закрыла глаза на секунду, потому что уже знала. — Вы не пожалеете, — ответила она мягко. — Хорошо... Хорошо... Я согласен. Он повторно кивнул, как болванчик и ушёл. А я стояла, не двигаясь, и смотрела ему вслед. — Не переживай, — раздался голос Моники рядом. Я медленно повернулась к ней. — Он всё равно бы сделал этот выбор. Я просто помогла ему не сомневаться. Я сжала руки. — Ты сломала его. — Нет, — спокойно ответила она. — Я показала, кем он уже был. Тишина повисла между нами, во время которой я отвела взгляд. — Возвращаемся, — спокойно сказала Моника, уже протягивая руку к тёмной воронке, которая медленно раскрывалась в воздухе, будто сама реальность нехотя раздвигалась, позволяя нам уйти. Я не двинулась. Она обернулась, чуть приподняв бровь, и в этом коротком взгляде читалось скорее лёгкое раздражение, чем вопрос. — Я… пройдусь, — поясняю неопределенно, чувствуя, как слова выходят медленно, тяжело, словно каждое из них нужно было сначала протолкнуть через собственное сознание. — Мне нужно немного времени. Она несколько секунд смотрела на меня, оценивая с тем самым холодным интересом, с каким наблюдают за поведением, которое не имеет значения. Потом пожала плечами. — Не задерживайся. — короткая пауза, и уголок её губ едва заметно дрогнул. — И не пытайся никого спасти по дороге. Я встретила её взгляд. — Не вмешивайся в мои дела. Она только усмехнулась, как будто моя реплика была предсказуемой. — Уже не собираюсь. И, не добавив ни слова, шагнула в воронку, которая тут же сомкнулась за ней, оставив после себя лишь лёгкое искажение воздуха, быстро растворившееся в холодном свете больничного коридора. Тишина накрыла почти сразу. Не абсолютная — вокруг всё ещё звучали шаги, голоса, приглушённые разговоры, — но для меня она стала вязкой, словно отделила меня от всего остального мира тонкой, невидимой перегородкой. Я выдохнула, чувствуя, как внутри всё ещё отзывается произошедшее — слова, выбор, это короткое «хорошо», которое почему-то звучало в памяти громче, чем крики, и от этого становилось только тяжелее. Ноги двигались сами. Вели вперёд, сквозь холодный свет, сквозь чужие силуэты, сквозь этот стерильный, безликий коридор, в котором всё было слишком чистым, слишком правильным, чтобы в нём оставалось место для настоящих эмоций. И всё же… Я резко остановилась. Как будто наткнулась на что-то невидимое. Сначала даже не поняла, что именно заставило меня замереть — просто взгляд зацепился за движение в конце коридора, за знакомую линию плеч, за жест, который невозможно спутать ни с чем другим. Сердце сбилось с ритма. Не ускорилось, именно сбилось, пропустив удар, второй, третий, пока я пыталась осознать, что именно вижу. Это были они. Мама и папа. Я узнала их сразу — не по лицам даже, а по тому, как они шли рядом, как держались друг за друга, как мама цеплялась за руку отца с такой отчаянной силой, будто это было единственное, что удерживало её в реальности, не позволяло рассыпаться прямо здесь, посреди холодного, равнодушного коридора. Отец выглядел иначе. Слишком собранным. Слишком прямым. Как будто каждая его мышца была напряжена до предела, лишь бы не позволить себе показать то, что уже прорывалось наружу в каждом его взгляде. Я не заметила, как двинулась вперёд. — Мам… Голос сорвался почти сразу, став тише, чем шёпот, но мне всё равно показалось, что они должны услышать, должны остановиться, должны обернуться, потому что я же здесь — всего в нескольких шагах, я не исчезла, я не пропала, я… Но они не отреагировали. И тогда я ускорилась. Почти побежала, протягивая руку вперёд, не думая, не анализируя, просто действуя, как действовала бы раньше, в любой другой ситуации, где расстояние можно было сократить, где можно было догнать, коснуться, остановить. — Папа… Слово застряло в горле, когда я оказалась совсем рядом. Я потянулась к нему и остановилась, ибо взгляд, который они бросили на меня, был холоднее всех льдов арктики. Безразличие родителей больно полоснуло по сердцу, заставляя то забиться с удвоенной силой, словно оно и так не было на грани разорваться. Воздух стал тяжелее, и вдыхать его стало сложнее. Я медленно обернулась, видя как они удаляются, останавливаясь напротив высокой двери с окошком и короткой надписью, от которой внутри что-то неприятно сжалось, ещё до того, как я успела это осознать. Морг. Я не помню, как сделала первый шаг. Как пошла за ними, как оказалась у этой двери. Каждое движение было как во сне — замедленное, оторванное от тела, словно между мной и реальностью встал невидимый слой, через который всё проходило с задержкой. Дверь открылась и холод ударил сразу. Но не в кожу, а глубже, прямо внутрь. Как будто само пространство здесь не признавало жизнь. Я вошла следом и остановилась. Они стояли перед столом. Мама уже не сдерживалась — её плечи дрожали, дыхание срывалось, а рука, прикрывающая рот, не могла остановить тот звук, который всё равно прорывался наружу — тихий, надломленный, лишённый формы, но от этого только более страшный. Отец не двигался. Просто смотрел. И в этой неподвижности было больше боли, чем в любом крике. Я не сразу поняла, куда именно смотрю. Взгляд скользнул по столу. По силуэту. По знакомым линиям. И только потом осознание неотвратимо накрыло меня с головой. Это была я. Слишком неподвижная, чтобы быть живой. Слишком чужая, чтобы сразу принять это как часть себя. Слишком настоящая, чтобы отвернуться. Я стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как внутри что-то ломается — не громко, не резко, а тихо, почти бесшумно, но окончательно, без возможности собрать это обратно. — Мам… Слово сорвалось почти беззвучно, но тело отреагировало быстрее. Рука потянулась к ручке и уже почти дотронулась, как внутри что-то резко сжалось. Как будто не мысль даже, а знание, которое не требует объяснений. Нельзя. Я замерла. Рука так и осталась в воздухе. Сердце билось неровно, тяжело, будто само не понимало, что теперь делать с этим ощущением — с этим расстоянием, которое больше нельзя было преодолеть. Я смотрела на них и впервые по-настоящему поняла, что значит потерять. Не когда ты уходишь, а когда остаёшься и не имеешь права вернуться. Я медленно опустила руку, сделала шаг назад. Потом ещё один. Каждое движение давалось с усилием, будто я отрывала себя от этого места, от этого момента, от них. Я не могла помочь. Не могла сказать. Не могла даже… коснуться. И от этого становилось невыносимо тихо внутри. Потому что, как бы сильно я ни хотела остаться… это больше не был мой мир.