Там, где не выбирают свет

Лагерь Мальбонте, как и в прошлый раз, был полон жизни. Ангелы, демоны и непризнанные шныряли то тут, то там, временами бросая на меня косые взгляды, в которых так и читалось: "Предательница". В принципе, такой я и была в их глазах. Предательницей, играющей на две стороны. Это было даже забавно, если бы не било по собственному достоинству. При жизни меня всегда считали той, кому можно доверять и на кого можно положиться, а здесь я заработала грязную репутацию, которую будет сложно отмыть даже после того, как все закончится. Стоила ли игра свеч? Или это то, о чём я буду жалеть всю оставшуюся бессмертную жизнь? — Кого это я вижу. Неужели меня обманывают глаза? — резво разворачиваюсь, встречая насмешливые янтарные глаза Ади. Демон стоял неподалеку, облокотившись плечом об исхудавшее дерево. Непонятная радость наполнила моё тело, но я сдержала порыв броситься на парня с ненужными объятиями. Вместо этого я ухмыльнулась, всем видом показывая, что такую девушку как я его глаза не смогли бы воссоздать иллюзией. — После прошлых событий, я думал, что ты испаришься, либо школа упрячет тебя за десятки замками, лишь бы Мальбонте не нашёл тебя. — Так неинтересно. — фыркаю наигранно беспечно, для достоверности поведя плечом. — Зачем прятаться, когда можно прыгнуть прямиком в лапы страшного и ужасного Мальбонте? Это как прокатиться на американских горках: захватывает дух. — Ади смеётся, подходя ближе. — На пороге война, а ты всё ещё застряла в своём Непризнанном мире. — его рука по-хозяйски обвивает мои плечи, что-то близкое к объятиям, на которые я так и не решилась; но всё же в рамках приличия. Я уже собиралась ответить, бросить в его сторону что-нибудь столь же колкое, как и его замечание, но слова так и застряли где-то на полпути. Потому что в следующую секунду пространство вокруг словно изменилось. Мой взгляд сам собой скользнул в сторону, и я увидела его. Мальбонте шёл чуть впереди, уверенно, без спешки, словно весь этот мир уже давно был подчинён его шагу. Рядом с ним двигался Фенцио, что-то негромко говоря и резко жестикулируя. Он выглядел взволнованным, в то время как Мальбонте абсолютно беспристрастным. Впрочем, как всегда. Мои глаза следили за ним непозволительно открыто, слишком внимательно. Я отмечала всё: плавность его движений, отсутствие лишних жестов, то, как окружающие — сами того не осознавая — чуть расступались перед ним, освобождая дорогу. И то, как он не смотрел ни на кого. В том числе и на меня. Будто меня здесь не было. Будто я не стояла в нескольких шагах, не прожигала его взглядом, не пыталась уловить хоть намёк на узнавание. Ничего. Я едва заметно нахмурилась, сама не до конца понимая, что именно меня задело — его равнодушие или тот факт, что я вообще ждала от него реакции. — Эй, — голос Ади прозвучал чуть ближе, чем прежде, возвращая меня в реальность. — Ты сейчас выглядишь так, будто увидела Роберта Паттинсона. Я не сразу ответила. Мой взгляд всё ещё держался за фигуру, которая уже почти прошла мимо. И только когда расстояние между нами стало слишком большим, чтобы оправдать этот интерес, я резко отвела взгляд, словно обожглась. — Кого? — переспросила я спустя длительное время, оборачиваясь. — Ну, Роберт Паттинсон. — повторил Ади, вероятно ожидая, что, услышав ещё раз имя актёра я начну прыгать как маленькая девочка. Этого не последовало. — Мне казалось, что все девчонки на Земле сходят с ума по нему. Даже Мими одно время носила майки с его фотографией; мы с Сэми тогда усердно делали вид, что не знаем её... Как ты могла догадаться, от Мими скрываться у нас всё равно не получалось... — Ади умолк, явно вспоминая прошедшие дни с возлюбленным и подругой. Я уже хотела сказать что-то, как его лицо внезапно озарилось широкой улыбкой. — У меня появилась идея! — О нет... — О да! — Ади хлопнул в ладоши, вызывая водоворот. Мои глаза непроизвольно расширились. — Да ладно, будет весело! — А тебе разве не нужно отпроситься у большого босса? — Большая мамочка занята планами по захвату мира. Пойдём, нам нужно слегка развеяться. — эта затея показалась мне абсолютно иррациональной, учитывая мою миссию следить за Мальбонте и доставлять информацию о его дальнейших шагах. Но Ади не отставал. Будто знал и специально пытался утащить меня из этого места. И у меня не осталось другого выбора, как согласиться.

***

Земля встретила нас не запахом выхлопных газов и мокрого асфальта, к которому я уже привыкла за годы репортажей с мест преступлений, а чем-то неуловимо сладким, приторно-ванильным, что повисло в воздухе тягучей, почти эфемерной сладостью, будто сам воздух здесь был замешан на детских мечтах, которые так и не успели сбыться. Я замерла у входа, задрав голову к разноцветным башням замка, который высился вдалеке: нереально-сказочного, с флагами, что трепетали на ветру, словно приветствуя каждого, кто переступал эту черту, отделяющую обычный мир от мира, в котором единороги существуют, а принцы всегда находят принцесс. Внутри меня дрогнуло что-то давно забытое, запечатанное в том возрасте, когда ты ещё веришь, что если очень сильно захотеть, то феи действительно исполнят твоё желание. — Ты чего застыла? — Ади ткнул меня локтем в бок, вырывая из сладкого плена воспоминаний. — Это же просто парк развлечений. Ну, замок. Ну, розовый. У нас в Аду такие же есть. Только чёрные. И с шипами. И вместо принцев — инкубы, а вместо фей — суккубы с кровавым мороженым и очень плохими намерениями. Я не ответила, потому что смотрела на замок, но видела совсем другое: себя маленькую, с косичками, в джинсовых шортах и футболке с Микки Маусом, которая стояла посреди комнаты и канючила голосом, от которого у родителей, наверное, закладывало уши: "Мам, ну пожалуйста! Все в классе уже были! Я единственная, кто не видел замок!" — а мама устало смеялась и поправляла мне волосы, обещая: "Мы поедем, маленькая. Обязательно. Когда накопим", — на что я, восьмилетняя, уже тогда профессиональная нытик, топала ногой и верещала: "Мы никогда не накопим! Ты всё время говоришь "когда накопим", а у моей подруги Леи уже целых три магнитика из Франции!" — а папа, сидевший в кресле с газетой, вдруг откладывал её в сторону и с лукавой улыбкой спрашивал: "А если я научу тебя летать, мы тогда полетим?". "Папа, нельзя летать без самолёта!", отвечала я совершенно серьёзно, для правдоподобности закатывая глаза. "А я говорю, что можно", — и он подхватывал меня и кружил по комнате, раскинув руки, как крылья, и я визжала и смеялась, и на мгновение мне действительно казалось, что мы летим прямо к замку, туда, где сбываются мечты, даже если они такие маленькие и глупые, как желание просто увидеть розовую башню своими глазами. Мы так и не съездили тогда. Я выросла, косички исчезли, сменившись строгими причёсками журналиста, вечными дедлайнами, интервью с политиками и репортажами с мест преступлений, где пахло не ванилью, а кровью и страхом. А потом я умерла, и никогда уже не могла попросить родителей отвезти меня в Диснейленд. — Селина? — Ади заглянул мне в лицо с выражением, которое я не могла расшифровать: то ли беспокойство, то ли любопытство. — Ты плачешь? — Нет, — сказала я, резко отвернувшись, чтобы он не увидел предательскую влажность на ресницах. — Ветер. — Ветра нет, — заметил демон, но в его голосе не было насмешки, только констатация факта, которую я могла бы проигнорировать, если бы он так долго и пристально не смотрел на меня, будто пытался прочитать что-то, скрытое за моей маской спокойствия. — Значит, пыль, — ответила я, и он, к счастью, не стал спорить. А потом где-то сбоку раздалось знакомое, тянущее, почти гипнотическое: "Ма-а-ам! Ну купи-и-и! Я хочу этого единорога-а-а!" — и я невольно обернулась, чтобы увидеть маленькую девочку в розовом платье и с огромным бантом на хвосте, которая вцепилась в руку матери и тянула её в сторону киоска с игрушками с такой отчаянной силой, будто от этого зависела судьба мира. Её лицо раскраснелось, глаза блестели то ли от слёз, то ли от предвкушения скандала, который, судя по усталому вздоху матери, был уже неизбежен: "У тебя уже есть десять единорогов!". "Но у этого — блестящий рог! Он особенный!" не сдавалась маленькая проказница. "Они все у тебя особенные, София!" ворчала её мать, доставая кошелёк из сумки. "Этот — самый особенный!", — и в этом споре было столько не наигранного детского упрямства, что я невольно улыбнулась, потому что когда-то сама была такой: точно так же доказывала, что "самый особенный" единорог — это не просто игрушка, а вопрос жизни и смерти, и что без него весь мир теряет смысл. — Сентиментальность — болезнь, — раздался голос Ади, и я повернулась к нему, чтобы увидеть, как он стоит, скрестив руки, и смотрит на девочку с таким видом, будто решает сложное уравнение, в котором икс — это цена розового единорога, а игрек — степень испорченности современного общества. — Не начинай, — предупредила я, но он уже не мог остановиться. — Я ничего. Просто забавно. Ты, непризнанная, которая пережила смерть, стояла лицом к лицу с Мальбонте, главным врагом небес, парализовала десятки бессмертных одним приказом, и умиляешься ребёнку, который канючит игрушку. Это, знаешь ли, профдеформация. — Это называется "человечность", — ответила я. — Попробуй, полезно. Говорят, улучшает пищеварение и способствует ясности ума. — Я демон. У нас аллергия на человечность, ясность ума и вообще на всё, что не связано с хаосом и разрушением. — А на единорогов? — На них особенно. — он поморщился, глядя на розовое создание в витрине, и я почти физически ощутила, как его демоническая сущность страдает от такого количества сахарной ваты и блёсток в одном месте. — Что в них вообще нашли все эти дети? — Магию, — тихо сказала я. — Веру в то, что мечты сбываются, даже если для этого нужно немножко покапризничать и потопать ногой. Ади посмотрел на меня с тем самым выражением, которое появлялось на его лице, когда он не знал, то ли посмеяться, то ли сказать что-то серьёзное, то ли просто обнять. Но он никогда не делал ни того, ни другого, потому он просто смотрел, иногда чуть дольше, чем требовалось, и я уже привыкла к этому его взгляду: в нём не было ни оценки, ни анализа, только тихое, почти неосознанное "я тебя вижу, и ты странная, но мне это нравится". — И ты до сих пор веришь? — спросил он наконец без насмешки, скорее из любопытства, как будто он сам хотел бы верить, но разучился слишком давно. Я подумала о Филиппе, который всегда покупал мне шоколад на обратной дороге домой, ибо знал, что без дополнительной дозы сладкого я превращаюсь в настоящего монстра. О родителях, которые так и не накопили на Диснейленд, но подарили мне нечто большее: умение мечтать даже тогда, когда для этого нет никаких оснований. О той маленькой девочке с косичками, которая топает ногой и требует единорога с блестящим рогом, потому что он "самый особенный", и в этом требовании нет ни жадности, ни эгоизма — только чистая, незамутнённая вера в то, что желания должны сбываться. — Не знаю, — честно ответила я, потому что врать Ади, который стоял сейчас под разноцветными флагами Диснейленда и смотрел на меня с той самой полуулыбкой, не было желания. — Но хочется. Он хмыкнул, покачал головой и обнял меня за плечи, потянув вперёд, к воротам, за которыми начинался мир, где взрослые люди с криком несутся на американских горках, а принцессы позируют для фото с детьми, которые искренне верят, что они настоящие. — Ладно, хватит соплей, — сказал Ади. — Пошли. Я хочу проверить, как твой гипноз работает на работниках аттракционов. А заодно — есть ли у них лимит на безлимитный попкорн. — Ади, это неэтично. — Это Диснейленд, Селина. Здесь этично всё, что приносит удовольствие и не мешает окружающим. А мы никому не мешаем. Мы просто два бессмертных, которые хотят прокатиться на «Космической горе» без очереди. Это, знаешь ли, базовая потребность. Я засмеялась, потому что спорить с ним было невозможно, да и не хотелось. И, бросив последний взгляд на девочку с единорогом — мама всё-таки сдалась, и та уже сжимала игрушку с победным визгом, — я пошла за ним, чувствуя, как на душе становится тепло и легко, будто я и правда вернулась в детство, где можно просто идти в Диснейленд и не думать о войне, смерти и предательстве. Мы прошли мимо длинной очереди к первому же аттракциону, и я уже было собралась остановиться, но Ади даже не замедлился. — Дамы вперёд! — торжественно произнёс он, игнорируя возмущённые комментарии людей в очереди. Я улыбнулась и остановила взгляд на паре работников у входа, позволяя силе мягко коснуться их сознания. — Пропустите нас, — тихо произнесла я. И уже через несколько секунд мы проходили внутрь, не встретив ни малейшего сопротивления. Ади рассмеялся. — Вот видишь? Ты можешь быть полезной в нормальной жизни. — "Спасибо, Селина, ты просто душка". "Не за что, Ади, я всегда рада помочь." — съязвила я, ущипнув парня за бок. — У вас на Небесах вообще не принято говорить спасибо? — Мы просто благодарим по-другому. — он задорно поиграл бровями, на что я только стукнула его по плечу. Первый аттракцион оказался куда более захватывающим, чем я ожидала. Резкие повороты, падения, скорость — всё это заставило меня вцепиться в поручни сильнее, чем хотелось бы, а Ади, сидящий рядом, только смеялся, явно наслаждаясь моим выражением лица. — Ты такая трусиха, — довольно протянул он, когда всё закончилось. — Я не боюсь, — резко ответила я, выходя. — Я просто не понимаю, зачем люди добровольно подвергают себя этому. — Потому что это весело, — он пожал плечами. — Попробуй ещё раз. — Нет. — Да. — Нет. — Да! — он уже тянул меня обратно, и в этот момент мы выглядели не как участники войны, а как двое идиотов, спорящих о какой-то ерунде. И, что самое странное мне это нравилось. Мы катались ещё и ещё, переходя от одного аттракциона к другому, споря о том, какой был хуже и каждый раз я ловила себя на том, что смеюсь по-настоящему. Без мыслей о том, что будет дальше. В какой-то момент Ади остановился у киоска с едой, рассматривая разноцветные сладости с таким видом, будто это было нечто стратегически важное. — Ты обязана это попробовать, — заявил он, протягивая мне что-то яркое и подозрительно липкое. — Это вообще съедобно? — с сомнением спросила я. — Ты бессмертная, переживёшь. Я закатила глаза, но всё же откусила. И тут же поморщилась. — Это отвратительно. — Это искусство, — возразил он с серьёзным видом, после чего сам откусил и тут же скривился. — Ладно, возможно, ты права. Я рассмеялась. И на секунду мне показалось, что ничего больше не существует. Ни войны. Ни Мальбонте. Только мы. Но, как и всё хорошее, я понимала, что этот момент не мог длиться вечно. — Пошли, — вдруг сказал Ади, резко меняя тон. — У меня есть идея получше. — Это звучит опасно. — протянула я медленно, прищурившись. До этого момента идеи Ади никогда не выделялись здравомыслием, потому сейчас его реплика меня действительно насторожила. — Это звучит как Ибица. — выкрикнул он громко и подпрыгнул на месте. Прохожие на мгновение обернулись на нас, не понимая, как из Франции, мы резко собираемся оказаться на Ибице. Но кого это волновало?

***

Переместиться в Ибицу оказалось лёгкой частью нашего путешествия; намного сложнее было привыкнуть к происходящему хаосу вокруг. Музыка била с такой силой, что, казалось, кости вибрировали в такт, а люди двигались с таким остервенением, будто желали переломать себе позвоночник. Мы влетели внутрь без очереди — спасибо моей силе и наглой физиономии Ади, который просто улыбнулся вышибалой, и те расступились. — Твоя улыбка работает лучше моего гипноза, — прокричала я ему в ухо, перекрывая басы, что при жизни было бы невозможным, но у бессмертия есть свои плюсы, как, к примеру, усиленный слух. — Это называется харизма, — ответил Ади, не оборачиваясь, и потащил меня к бару. — Сегодня ты пьёшь за мой счёт. — Ты серьёзно? Бессмертный, который угощает Непризнанную? Банковская карта у тебя тоже бессмертная? — Я нашёл её в кармане куртки, которую снял с трупа год назад, — совершенно серьёзно ответил Ади. — Так что да, она практически вечная. Я замерла на секунду, не понимая, шутит он или нет. — Трупа? — Ну, демона. Какая разница. Главное — лимит не заканчивается. Хотя, с твоими способностями нам бы все равно не стоило бы думать об этом! — Он подмигнул и заказал два коктейля. Ярко-синих, с дымящейся корочкой и зонтиками. — За новую жизнь, — провозгласил он, поднимая бокал. — За то, чтобы не умереть во второй раз, — поправила я, широко улыбнувшись. Мы чокнулись, а потом иллюстрации начали сменять друг друга слишком быстро. Я не помню, сколько мы танцевали. Час? Два? К концу вечера мера времени перестала иметь значение, были только танцы, алкоголь и безудержный смех, которым едва ли можно было перекричать музыку. Ади двигался так же лениво и уверенно, как и всё остальное в его жизни. Руки в карманах, бёдра в такт, голова чуть набок — он выглядел так, будто ему было плевать на всех вокруг, но при этом все девушки и даже парни в радиусе десяти метров косились на него с интересом. Честно, как девушке мне было слегка обидно, что такой повышенный интерес был адресован не мне, но видя довольного Ади, я мигом позабыла о задетой гордости. На моём фоне он действительно выглядел эффектнее. — Ты специально так делаешь? — спросила я, когда мы на секунду отошли к стене, чтобы отдышаться. Звучит как нонсенс для бессмертных, но, скорее всего, мы всё же решили слегка отдохнуть от происходящего. — Что именно? — Ведешь себя так, будто ты здесь главный. — Я везде так себя веду, — ответил он, отпивая из бокала. — Просто здесь это работает лучше. Я закатила глаза, но все же усмехнулась, что было скорее выражением поддержки, нежели действительно смехом от его шутки. Кто-то из местных заметил нас. Двое парней — земных, совершенно обычных — подошли познакомиться. Один высокий, блондин, с лёгкой щетиной. Второй — ниже, темноволосый, с дерзкой улыбкой. — Вы здесь отдыхаете? — спросил блондин, глядя на меня с предсказуемым интересом. — Можно сказать, — ответила я. — А он? — кивнул он на Ади. — Твой парень? — Я её демон-хранитель. Но не в том смысле, который ты подумал. — фыркнул показательно Ади, поиграв бровями незнакомцу. Тот тут же дерзко ухмыльнулся, отвечая на флирт моего нового друга с поразительной готовностью. Словно они с блондином рассчитывали именно на это. — Ади! — шикнула я, толкая его локтем. Он только рассмеялся. Светловолосый придвинулся ко мне ближе, предлагая заказать ещё коктейлей. Я позволила. Потому что почему нет? Я мертва, нахожусь в теле молодой бессмертной, а этот парень даже не представляет, с кем разговаривает. Вчетвером мы выпили ещё. Потом ещё. Потом я потеряла счёт. В какой-то момент Ади пошёл танцевать с Брэдом, который смотрел на него как на бога. Мой блондинчик же куда-то исчез: то ли обиделся на мою рассеянность, то ли понял, что здесь что-то не так. В отличие от Ади, я не была такой же коммуникабельной, вероятно это его и задело. — Ты их спугнула, — заметил Ади, когда снова оказался рядом. — Чем? — Вероятно своей недовольной физиономией. — поджал губы демон в упрёке. — Так ты можешь смотреть на Мальбонте, но никак не на ни в чём не повинных смертных. — Мне нужно подышать. Мы вышли к морю лишь после того, как Ади поклялся перезвонить Брэду как только избавится от скучной компании в моём лице. Я только закатила глаза, едва сдерживаясь, чтобы не использовать гипноз на приставучем парне, решившем, что смог подцепить себе компанию на ночь. Наивный. Ади, прихвативший пару бутылок алкоголя, которые на нас не особо действовали, сел на песок, не заботясь о том, что он липнет к одежде. Волны набегали тихо, почти лениво. Где-то далеко играла музыка, но здесь, в двадцати метрах от воды, было тихо. Сажусь рядом, так же наплевав на свою одежду. Вероятно, это последнее, о чём я должна думать при нынешних обстоятельствах. — Расскажи мне о нём, — вдруг сказал Ади, не поворачивая головы. — О ком? — О том, чье кольцо носишь на безымянном пальце. Кажется, оно называется обручальным. Я медленно выдохнула и бросила взгляд на вышеупомянутый предмет. Золотой блеск был слишком тусклым при лунном свете; а камень в середине уже не был столь близким к сердцу. После творений Геральда я перестала смотреть на него с привычным благоговением; теперь кольцо стало безделушкой, хранящей лишь воспоминания о былых днях. — Его звали Филипп, — сказала я спустя длительные мгновения тишины. — Мы познакомились через мою однокурсницу, прямо перед выпускным годом в университете. Сначала это казалось обычным временным увлечением, словно мы никогда не сможем выйти за рамки парня и девушки. Но потом всё было настолько хорошо, что мы просто не смогли усидеться на столь элементарных понятиях. Он делал мне чай по утрам. Даже когда опаздывал на работу. Представляешь? Чай. Утром. Потому что знал, что я не вылезу из кровати без кофеина. — А что он говорил, когда делал чай? — спросил Ади тихо. — "Доброе утро, соня. Сегодня у тебя интервью с мэром. Постарайся не убить его своим занудством". — я горько усмехнулась. Боль уже не была острой, скорее тягучей, как старая рана, которая ноет при смене погоды. — Он любил смотреть, как я собираюсь на работу. Говорил, что у меня есть особое движение, когда я поправляю волосы перед выходом. Имитировал меня. Смешно так, по-детски. — А ты его за это била? — Нет. Улыбалась. И думала, как же хорошо, что всё именно так. Ади молчал, пока я смотрела на луну и горько улыбалась своим воспоминаниям. Это было с одной стороны болезненно, но с другой, правильной стороны — однообразно. Как нечто довольно близкое и одновременно сильно далёкое. — А потом ты умерла, — вынес вердикт Ади. — А потом я умерла. — подтвердила я, сжимая песок руками. Эта истина всё ещё казалась нереальной, порой у меня бывало предчувствие, что я вот-вот проснусь и весь этот мир окажется плодом моего воображения. Но сон никак не отпускал, а реальность продолжала подбрасывать мне новые испытания. — Сэми любил звёзды. — вдруг сказал он. — Не небесные, а настоящие, которые в космосе. Говорил, что когда смотришь на них, понимаешь, как мало ты значишь и как много одновременно. — И вы летали на них? — Нет. Но он мог часами говорить о них. О том, какая звезда когда взорвётся, какая планета вращается неправильно. Я делал вид, что слушаю. Но на самом деле я просто смотрел на него. Он был красивым, когда увлекался. — А ты ему говорил? — Что красивым? — усмехнулся Ади. — Говорил. Он отмахивался. Смущался. Ангелы вообще плохо умеют принимать комплименты. Это у демонов в крови — хвастовство. А они стесняются. — Даже Дино стесняется? — Дино — особенный случай, — хмыкнул Ади. — Он стесняется даже когда его никто не хвалит. — я засмеялась. Он — тоже. — А был момент, — продолжил Ади, — когда мы с Сэми поссорились. Из-за ерунды. Я тогда сказал ему, что он слишком правильный. Что это бесит. — И что он ответил? — Он ответил: "Правильный — это когда выбираешь добро осознанно. Я выбираю. Каждый день". — Ади замолчал. — А через неделю его не стало. — Он знал, что ты его любил? — спросила я, положив ему руку на плечо в поддерживающем жесте. — Знал. Я сказал. За день до… — Хорошо, что ты успел. — А ты успела сказать Филиппу? Что любишь? — он посмотрел на меня. В лунном свете его глаза казались почти золотыми. — Каждое утро. — кивнула я, — Он не всегда отвечал. Иногда просто улыбался спросонья. Но я знала, что он чувствует. — Ты скучаешь по нему? — спросил Ади. — Не по нему. По тому, кем я была, когда была с ним. — Это одно и то же, — тихо сказал он. — Может быть. Некоторое время мы сидели молча, и это молчание было не тяжёлым, каким оно часто бывает после откровений, а удивительно лёгким — будто мы выплеснули всю боль, которую носили внутри, и теперь в ней не осталось ничего острого, только глухая, далёкая усталость, с которой можно жить, если рядом есть кто-то, кто тоже её чувствует. Луна поднялась выше, и её дорожка растянулась по воде широкой серебряной полосой, дрожащей при каждом движении волн, а песок под нашими бёдрами был всё ещё тёплым. Он накопил за день столько солнечного света, что ночная прохлада никак не могла с ним справиться, и от этого между нами, такими неживыми и бессмертными, вдруг возникло что-то почти живое. — Знаешь, — нарушил тишину Ади, и в его голосе вдруг проскользнула та самая ленивая, чуть насмешливая интонация, которую я так хорошо знала по лагерю, — Мы тут всё о грустном да о грустном. О мёртвых, о преданных, о смысле жизни, которого нет. А мне вдруг стало интересно кое-что другое. Я повернула голову, чтобы посмотреть на него: он сидел, откинувшись назад, упираясь ладонями в песок, и его профиль чётко вырисовывался на фоне тёмного неба, такое живое, такое настоящее, что на секунду я забыла, что он демон, а я непризнанная, и что завтра, возможно, мы снова будем врагами. — Что именно? — спросила я, уже подозревая подвох по тому, как хитро блеснули его глаза. — Ну, — протянул он, делая вид, что размышляет, хотя я знала: он давно уже придумал вопрос и просто наслаждался моментом, — Мы с тобой обсудили великую любовь, ту самую, на всю жизнь, со слезами и кольцами. Но у тебя, наверное, были и другие? Просто… истории? Без обязательств, без обещаний навечно, а такие — запоминающиеся. Я фыркнула, но не удержалась от улыбки, потому что он спросил именно о том, о чём обычно спрашивают подруги за бокалом вина, а не демоны на пустынном пляже посреди войны. — Ты серьёзно? Хочешь обсудить мою личную жизнь? — А почему нет? — он повернулся ко мне всем телом, и теперь мы сидели лицом друг к другу, разделённые лишь узкой полосой песка и тёплым воздухом между нами. — Ты знаешь о Сэми. Я знаю о Филиппе. Мы оплакали, поплакали, теперь можно и к более весёлым темам перейти. Или у тебя никого не было, кроме жениха? — он приподнял бровь с таким видом, будто уже не верил в это ни секунды. — Потому что если так, то мне тебя искренне жаль. — Почему это? — возмутилась я, хотя в груди уже разгоралось то странное, почти кокетливое тепло, которое появляется, когда тебе задают вопросы, на которые не нужно отвечать серьёзно, но хочется ответить красиво. — Потому что жизнь — она короткая, — философски заметил Ади, хотя мы оба знали, что теперь наша жизнь — бесконечна, и это "короткая" звучало почти как издевательство над нашим новым положением. — Даже у смертных. Тем более у нас. Если всю жизнь любить одного человека, это благородно, конечно, но безумно скучно. А ты, Селина, не выглядишь как скучная девушка. — Спасибо, — сказала я с иронией. — Наверное. — Так что? — он не отставал, смотря на меня с этими задорными искорками в глазах. — Рассказывай. Были у тебя запретные романы, безумные ночи, встречи на чердаках, пока родители не видят? Я хотела отмахнуться, сказать, что ничего такого не было, что моя жизнь до смерти была скучной и правильной, и что единственное, на что я отважилась, — это работа журналистом, которая и так была достаточно безумной, чтобы искать приключения на стороне. Но потом я замолчала, потому что вдруг вспомнила Лондон. Дождь, который шёл не переставая, словно город решил утопить себя в слезах, и серое небо, которое давило на крыши так сильно, что хотелось спрятаться куда-нибудь в уютное, тёплое место, где нет ни окон, ни времени, ни обязательств. — Был один, — сказала я тихо, и мой голос вдруг стал ниже, будто я боялась, что ветер унесёт эти слова и расскажет их кому-то, кому они не предназначены. — Не Филипп. До него. Ади тут же подобрался, его ленивая поза сменилась внимательной, почти хищной, но в этой хищности не было угрозы, только голодное любопытство человека, который ждёт хорошую историю. — И кто же этот счастливчик? — спросил он, и его губы изогнулись в той самой улыбке, от которой хотелось одновременно ударить его и рассмеяться. — Лектор, — выдохнула я, и одно это слово уже звучало как признание в чём-то постыдном и одновременно сладком. — В Лондоне. У меня был семестр по обмену, я училась на журналистике, а он вёл курс по криминальной психологии: высокий, темноволосый, с голосом, который мог заставить тебя признаться в чём угодно, даже если ты не совершал ничего. Он был… загадочным. Не таким, как все преподаватели. Он никогда не повышал голос, не жестикулировал, просто стоял у доски, смотрел на аудиторию этими своими тёмными глазами, и ты чувствовал себя так, будто он видит тебя насквозь, не как студентку, а как человека, со всеми твоими страхами и желаниями. Ади присвистнул, и этот звук потонул в шуме волны, накатившей на берег и тут же отступившей. — Лектор, — повторил он смакуя, как будто пробовал слово на вкус. — И как далеко всё зашло? — Ади, — я толкнула его в плечо, чувствуя, как глупо и по-девчачьи начинают гореть щёки, как будто мне снова двадцать, и я прячусь от всей группы в библиотеке, чтобы никто не увидел, как я краснею, — Это было неправильно. Он был старше. У него была репутация. Я была студенткой. Если бы кто-то узнал… — Но они не узнали? — перебил он, без тени осуждения, только с тем самым безудержным интересом, с которым он, наверное, слушал сплетни в аду. — Нет, — ответила я, и это "нет" прозвучало почти разочарованно, как будто я жалела, что тайна осталась только между нами. — Всё началось после лекции о серийных убийцах. Я подошла задать какой-то глупый и неважный вопрос, просто чтобы побыть рядом ещё немного, а он посмотрел на меня так, будто я была единственной в комнате. Будто все остальные исчезли. И сказал: "Приходите на дебаты ко мне в кабинет, мисс Тейлор. У вас интересный взгляд на психологию преступника". — И ты пришла, — закончил за меня Ади, и я кивнула, потому что отрицать было бессмысленно. — Мы говорили часами, — продолжила я, и перед глазами вдруг всплыли те самые вечера: тусклый свет настольной лампы, горы книг, которые никто из нас не читал, потому что мы смотрели друг на друга, а не в страницы, его пальцы, которые барабанили по столешнице, и его низкий хрипловатый голос, с той самой хрипотцой, которая появлялась к вечеру, — О философии, о добре и зле, о том, есть ли у монстров душа. Он был циничным — до ужаса циничным — и в этом цинизме было что-то притягательное, опасное, как смотреть в пропасть и знать, что она смотрит в ответ, но тебе почему-то не страшно, а очень, очень интересно. — А потом? Я замолчала, потому что воспоминания нахлынули слишком ярко: его руки, сжимающие мои бёдра на краю письменного стола, его губы, которые спускались по шее, пока я вцепилась в его плечи, боясь, что если разожму пальцы, то упаду в эту пропасть и уже никогда не смогу вернуться, его шёпот — "Тише, Селина, стены здесь тонкие", — от которого по телу пробегали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом. — Скажем так, — нашла я наконец слова, стараясь, чтобы они звучали легкомысленно, хотя внутри всё затрепетало от этих воспоминаний, — Мои лекции по криминальной психологии стали самыми посещаемыми в семестре. Но не потому, что я хорошо училась. Ади раскатисто рассмеялся, запрокинув голову к звёздам, и в этом смехе было столько жизни, что на секунду мне показалось, что мы не на пустынном пляже, а в том самом клубе, где музыка оглушает, а алкоголь развязывает языки. — И что, — спросил он, отсмеявшись, — Ты никогда не пыталась его найти? После того, как всё закончился? После того, как ты вернулась домой, к своему Филиппу и его утреннему чаю? Я покачала головой, глядя на луну, которая отражалась в воде как разбитая монета. — О нет, это не тот тип мужчин, которых можно окольцевать. С ними можно только развлекаться, причём до звёзд в глазах и хрипоты в голосе. — мои глаза невольно закатились от горячих воспоминаний, что не укрылось от зоркого глаза демона. — Как только семестр закончился, я улетела обратно в Штаты, а он просто исчез из моей жизни, словно его никогда и не существовало. Обидно конечно, но воспоминания остались. — Загадочный тип, — заметил Ади, с той самой странной ноткой профессионального любопытства демона, который чувствует что-то неладное за слишком гладкой историей, но не может понять, что именно. — Может, он был бессмертным? Или демоном? У нас, знаешь, такое бывает: приходит, соблазняет, исчезает. Наводит суету. Я усмехнулась, отгоняя эту мысль, потому что она была слишком странной, слишком близкой к тому миру, в котором я теперь жила. — Думаешь, все мужики, которые меня бросали, были демонами? Удобная была бы теория. — А почему нет? — Ади пожал плечами и вдруг посмотрел на меня со всей серьёзностью, на которую он был способен. — Мы повсюду, Селина. Мы любим ходить среди смертных. Особенно те, кто устал от бессмертия. Вам, людям, есть чему поучиться. Вы живёте так ярко и так быстро, что мы иногда завидуем. — я не ответила, только смотрела на воду, которая всё так же спокойно набегала на берег и отступала, и в этом ритме было что-то успокаивающее, вечное, такое же бесконечное, как наша теперь жизнь. — Ладно, — сказал Ади после паузы, и его голос снова стал прежним. — Моя очередь. Хочешь услышать историю, после которой ты точно не будешь чувствовать себя одинокой в своём разврате? — Я не развратница, — возразила я, но без особого убеждения. — Конечно, — усмехнулся он. — Лектор, криминальная психология, закрытая дверь в кабинете… Нет, ну что ты, святая просто. — Ади! — В общем, — перебил он, не давая мне закончить, и наклонился чуть ближе, так что наши плечи почти касались, а его голос стал тихим, почти интимным, — Была у меня история. Не для слабонервных. — Я уже умерла, — напомнила я. — Куда уж слабонервнее. — Справедливо, — кивнул он и на секунду замолчал, собираясь с мыслями, а когда заговорил снова, в его голосе уже не было привычной насмешки. — Это случилось после Сэми. Я был в таком состоянии, что не мог ни спать, ни есть, ни дышать нормально; всё время казалось, что он рядом, что я слышу его смех, его шаги, его голос, который зовёт меня по имени. И однажды — не выдержал. Я был зол на весь мир, на Шепфу, на Мальбонте, на Фенцио, на себя — на себя больше всего. Мне нужно было что-то сделать, чтобы заглушить эту боль, забыть хотя бы на ночь, кто я и что потерял. — он замолчал, и я не перебивала, потому что знала, что такие вещи не рассказывают на бегу, им нужно пространство и время, и тишина, и понимание, что тот, кто слушает, не осудит. — Это была Вики, — сказал он наконец, безо всякого стыда, что вместо него испытала я. — Да-да, та самая Вики, главная героиня, любимая дочь Ребекки, непризнанная, которая для всех пример правильности и стойкости. Мы встретились случайно, и это тот самый секс, о котором не хочется вспоминать даже на пьяную голову. — А вы… — начала я, не зная, как закончить. — Мы поговорили, — ответил Ади, и в его глазах вспыхнуло что-то, чего я раньше не видела — может быть, сожаление, а может быть, благодарность, — И решили, что это была самая настоящая глупость на эмоциях, потому договорились больше не вспоминать об этом. Я молчала, переваривая услышанное, и вдруг поняла, как мало знаю об этих людях — о Вики, которая для всех была образцом стойкости, но внутри, возможно, такая же разбитая, как и я; об Ади, который скрывал свою боль за насмешками и ленивой улыбкой; о себе, которая пришла в этот мир с верой в то, что всё будет просто, а оказалось, что простота это роскошь, которую никто не может себе позволить. — Спасибо, — сказала я тихо, не глядя на него. — За что? — удивился он. — За то, что рассказал. За то, что не притворяешься. За то, что ты есть. Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, что заставило моё сердце биться быстрее от той самой простой человеческой благодарности, которая иногда важнее любых обещаний и клятв. — Ты странная, Селина, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки — только тепло, такое же, как песок под нашими бёдрами, сохранивший жар ушедшего дня. — Надеюсь, ты не изменишься. — Не изменюсь, — ответила я, и в этот момент поверила в это сама, хотя знала, что война, ложь и политика меняют всех, даже самых стойких. Но может быть, если есть рядом кто-то, кто видит тебя настоящую — не шпионку, не оружие, не пешку, а просто девушку с тёплым сердцем и глупыми воспоминаниями о лондонском лекторе, — то есть шанс остаться собой. — Я... — нарушил тишину Ади спустя длительное время тишины, — Я хочу убить Фенцио. Не потому что это поможет выиграть войну. А потому что он последний, кто видел Сэми живым. И он его убил. Я хочу посмотреть ему в глаза в этот момент. — Ты справишься? — спросила я. — Не знаю. — Я помогу, если смогу. И прежде чем Ади успел ответить, раздался громкий хлопок, который сопровождает открытие и закрытие портала. Мы оба мгновенно обратили свои взоры к источнику звука и умолкли. Из тени плавной походкой вышла Ости, мягко покачивая бёдрами, словно каждое её движение было не шагом, а заявлением о том, что она здесь главная, а всё остальные лишь статисты в её личном спектакле, который она разыгрывала для единственного зрителя, чьё мнение имело для неё значение. Её лицо было спокойным, почти отрешённым, но глаза горели тем самым холодным огнём, который не обжигает, но оставляет после себя долгий, тягучий след, словно раскалённое железо на коже. — Милая сцена, — протянула она, сладким голосом, а после жёстко добавила, посмотрев на Ади: — Мальбонте ждёт тебя. Немедленно. Ади поднялся быстро — так быстро, что песок под ним едва успел осесть, — и бросил на меня взгляд, полный того, что я, к своему сожалению, не смогла прочитать до конца: — Я скоро вернусь, — сказал он, расправляя крылья. — Не вздумай улететь без меня. — Я никуда не полечу, — ответила я, и это было правдой — куда бы я полетела, если возвращаться мне по сути-то некуда. Он ушёл, растворившись в темноте так быстро, будто его здесь никогда и не было, и Ости задержалась ровно настолько, чтобы я поняла: разговор не окончен, просто первая часть спектакля подошла к концу, и сейчас начнётся вторая, та, что предназначена для меня. — Ты слишком много о себе думаешь, Непризнанная. Сначала Мальбонте, теперь Ади. — сказала она тихо, с холодной, почти материнской усталостью, будто она объясняла прописные истины глупому ребёнку, который никак не хотел их усваивать. — Действительно считаешь, что сможешь стать частью этого мира? Ты никогда, слышишь меня, никогда не займёшь достойное место на Небесах. Мальбонте использует тебя, а потом выбросит, как ненужную игрушку, когда в твоих услугах больше не будут нуждаться. Она улыбнулась своей приторной, ядовитой улыбкой, от которой хотелось вымыть глаза, — и в следующую секунду её нога резко взметнулась вверх, взбивая песок так, что мелкие, острые крупинки брызнули мне прямо в лицо, забиваясь в глаза, в рот, в волосы, оседая липкой, противной пылью на коже, которая была ещё влажной после морского ветра. Я зажмурилась, вытирая лицо дрожащими руками, и сквозь пелену слез увидела, как она разворачивается и уходит такой же плавной, уверенной походкой, не оглядываясь, будто только что не унизила меня, а сделала то, что должна была, что было её правом и её долгом. — Запомни, Селина, — донёсся её голос уже из темноты, — ты здесь никто. И никем не станешь. Сколько бы сил он в тебя ни вкладывал. Ты всегда будешь чужой.

***

Обратный путь в лагерь занял у меня меньше времени, чем я ожидала, потому что злость оказалась отличным топливом: она горела во мне ровно и сильно, разгоняя крылья быстрее ветра, заставляя сердце биться так часто, что, казалось, вот-вот выскочит из груди и упадёт где-то внизу, на землю, которая была так далеко, что даже не имела значения. Я приземлилась во дворе лагеря резко, почти грубо, и, не глядя по сторонам, не слушая, кто что говорит, не реагируя на косые взгляды, которые провожали меня до самых дверей, понеслась по коридорам, мечтая только об одном: смыть с себя этот песок, этот запах океана, эту унизительную, липкую грязь, которая, казалось, въелась в кожу до самых костей. Комната, которую мне выделили, была маленькой и тесной, с одним узким окном, выходящим на долину, где в темноте угадывалась яма с Субантрами, но сейчас я даже не заметила этого вида. Меня интересовала только холодная вода, способная смыть всё: и солёный привкус моря на губах, и песок, который хрустел на зубах, и тот самый ядовитый шёпот Ости, который всё ещё звенел в ушах, как назойливая муха, от которой не отмахнуться. Я влетела внутрь, даже не потрудившись закрыть дверь — какая разница, кто увидит, кому я вообще здесь нужна, — и, схватив кувшин с водой, стоявший на столе, вылила его на лицо, не заботясь о том, что мокрая одежда прилипает к телу, что вода течёт по шее за воротник, что волосы слиплись в противные, мокрые пряди, которые лезут в глаза и мешают дышать. — Чёртова Ости, — прошипела я, вытирая лицо тыльной стороной ладони, но песок, казалось, только глубже впивался в кожу, как будто она специально выбрала самую мелкую, самую едкую пыль, чтобы она оставалась со мной как можно дольше, напоминая о каждом её слове, каждой улыбке, каждом унизительном жесте. — "Ты здесь никто", — перекривила я её. — Да кто она такая, чтобы мне это говорить? Она такая же пешка, как и все мы, просто притворяется, что у неё есть какая-то власть, какое-то особое место, потому что без этого ей пришлось бы признать, что она такая же ничтожная, как и остальные. Я плеснула на лицо ещё воды из второго кувшина, который стоял на подоконнике, даже не проверяя, что внутри, лишь бы было мокро, лишь бы смыть это омерзительное ощущение чужого присутствия на своей коже, — и снова вытерлась, теперь уже рукавом, который промок насквозь и только размазывал грязь, делая её ещё более заметной. — Нет ну вы просто посмотрите на неё! — продолжала я бубнить себе под нос, чувствуя, как ярость перерастает в глухое, тяжёлое бешенство, которое требовало выхода, но вокруг были только эти дурацкие стены, это дурацкое окно, эта дурацкая вода, которая никак не могла смыть то, что въелось не в кожу, а в душу. — Стерва! Я даже не сразу поняла, что кто-то ещё находится в комнате... Просто в какой-то момент, когда я стояла посреди комнаты, мокрая с головы до ног, сжимая в руке кувшин, из которого уже давно вылилась вся вода, я услышала за спиной этот звук: короткий, сдержанный, почти беззвучный смешок, от которого моё сердце сперва замерло, а потом забилось где-то в горле, слишком быстро и я медленно обернулась, чувствуя, как вода стекает по подбородку, по шее, затекает за воротник блузки, которая мгновенно намокла и теперь прилипала к телу как вторая кожа, обрисовывая каждый изгиб, каждое движение моей грудной клетки, которая вздымалась так часто, будто я только что бежала марафон. Мальбонте стоял в дверном проёме, облокотившись плечом о косяк, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем самым задумчивым, оценивающим выражением, как будто он видел меня не просто взглядом, а чем-то более глубоким, что проникало под кожу, в самую суть, туда, где прячутся самые постыдные, самые сокровенные мысли, которые я ни за что не произнесла бы вслух, но которые сейчас, в этой тишине, кричали о себе сами. Его глаза медленно скользнули по моему лицу, задержались на мокрых волосах, спустились ниже — к шее, к ключицам, к тому самому пятну на блузке, которое расползалось всё дальше, делая ткань почти прозрачной, и в его взгляде мелькнуло что-то такое, от чего по моей спине пробежала горячая, тягучая дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. — Подслушивать, конечно, нехорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя он предательски дрожал, выдавая напряжение, которое сжимало горло, как чужая рука, — Но ты хотя бы мог предупредить, что собираешься этим заняться. Или в твоей многовековой практике не принято стучаться в женские комнаты, особенно когда их обитательницы пытаются отмыться от последствий общения с твоей… как бы это помягче… фавориткой? Он не ответил, только чуть приподнял бровь, и этого жеста оказалось достаточно, чтобы я почувствовала себя маленькой, ничтожной и даже смешной, стоящей посреди комнаты в мокрой, прилипшей к телу одежде, с кувшином в руке и с таким количеством яда на языке, что, казалось, если я открою рот ещё раз, он просто захлебнётся в нём. И это будет моим единственным оружием, потому что всё остальное — сила, магия, крылья — сейчас казалось таким бесполезным, таким ненастоящим. — Ости, — произнёс он наконец, и это имя прозвучало в его устах как приговор — не для неё, для меня, — кажется, доставила тебе удовольствие. — Огромное, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается уже знакомая волна ярости, переходящей в настоящую ненависть ко всему, что движется и не движется. — Она просто прелесть, твоя Ости. Такая заботливая, такая внимательная. Даже песок в глаза засыпала, чтобы я не забывала о своём месте. Ты специально её ко мне подсылаешь, или она сама так старается, надеясь, что ты заметишь её усердие и, может быть, наконец женишься? Мальбонте усмехнулся — открыто, без тени той сдержанности, которая обычно отличала его улыбки от простых движений губ, — и в этой усмешке было что-то опасное, что-то голодное, как у хищника, который наконец почувствовал запах крови и теперь не успокоится, пока не насытится. — Ты злишься, — заметил он, и это было не вопросом, а утверждением, будто он констатировал погоду за окном — солнечно, ветрено, небольшие осадки в виде истерики на тему никчёмности собственного существования. — Потрясающая наблюдательность, — процедила я сквозь зубы, отступая на шаг назад, к столу, чтобы восстановить дистанцию, которая, казалось, горела между нами, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. — Тебе бы в детективы пойти, а не войны затевать. Или ты уже пробовал, но тебя не взяли из-за отсутствия диплома? Хотя с твоими способностями можно и без диплома — заглянул в мысли начальника, узнал, кто убийца, и дело в шляпе. Но это, наверное, скучно. Как и всё остальное, когда ты живёшь три тысячи лет и ничего не чувствуешь. — Ошибаешься, — сказал он тихо, и в этом "тихо" было столько силы, сколько другие не вкладывают в крик, — я чувствую. Просто не всё подряд. В отличие от вас, я умею выбирать, на что тратить эмоции. Это называется дисциплина. Попробуй, возможно, тебе бы тоже пригодилось. — Ах, дисциплина, — я усмехнулась, чувствуя, как внутри поднимается новая волна злости, ещё более острая, чем та, что была направлена на Ости, потому что на него злиться было легче — он не прятался за насмешками, не засыпал песок в глаза, он просто стоял и смотрел, и его спокойствие было самым раздражающим из всего, что я когда-либо видела. — Это ты называешь дисциплиной? Стоять и смотреть, как твоя подручная унижает людей, которые даже не могут ответить, потому что боятся твоей реакции? Это не дисциплина, Мальбонте. Это трусость. Ты позволяешь ей делать грязную работу, потому что сам не хочешь пачкать руки. Или потому что тебе нравится смотреть, как мы страдаем? Развлекает? Поднимает настроение в серые будни? Он не ответил, только в его взгляде вдруг мелькнуло что-то новое, что-то, чего я раньше не замечала, может быть, потому что не хотела замечать, может быть, потому что боялась, что если увижу, то уже не смогу притворяться, что он просто монстр, просто враг, просто фигура на шахматной доске, которую нужно победить. — Ты закончила? — спросил он, без тени насмешки или раздражения, только с той самой ровной, давящей пустотой, которую я так ненавидела, потому что она делала меня слишком смешной в его глазах. — Нет, — ответила я, хотя на самом деле слова уже закончились, осталось только сухое и горькое, как пепел, раздражение. — я могу продолжать хоть до утра. У меня богатый словарный запас, три года журналистики и личная неприязнь к твоей… свите. Так что если хочешь дослушать до конца — устраивайся поудобнее, это займёт некоторое время. Я сделала шаг вперёд, сама не понимая, что делаю, и в этом движении было столько ярости, столько выплеснутой наружу ненависти, что, казалось, воздух между нами содрогнулся, но Мальбонте не отступил, наоборот, он выпрямился, оторвался от косяка и сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между нами до опасного минимума, при котором каждый вздох становился слишком заметным, а каждый взгляд — слишком личным. — Твоя ярость... — начал он, со спокойным любопытством, как у учёного, который наблюдает за реакцией и записывает результаты в лабораторный журнал. — Это хорошо. Она делает тебя сильнее. Быстрее. Опаснее. Только не трать её на пустые слова. Используй по назначению. — По назначению? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё кипит, как слёзы — от унижения, от бессилия, от того, что он смотрит на меня как на забавный эксперимент, — смешиваются со злостью, образуя ту самую гремучую смесь, которая может либо убить, либо разрушить меня саму. — Ты хочешь, чтобы я использовала свою силу против тебя? Хочешь посмотреть, на что я способна? Или тебе просто скучно, и ты ищешь развлечений, потому что война — это так утомительно? — он вновь ничего не сказал, но в его глазах разгорался тот самый огонь, который я видела в них в Долине смерти, когда он стоял надо мной, победитель, и убирал прядь волос с моего лица, и это воспоминание ударило так сильно, что я почти задохнулась. — Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как знакомая нить натягивается между нашими разумами, как струна, готовая лопнуть, — Замри. Слово сорвалось с губ почти беззвучно, но в нём была вся моя сила, вся моя ярость, всё моё отчаяние — и на долю секунды мне показалось, что это сработало, что он действительно остановился, замер, подчинился моему приказу, но потом он усмехнулся, и я поняла, что это была всего лишь иллюзия, игра, которую он позволял мне вести, потому что ему было интересно, далеко ли я зайду в своей отчаянной попытке доказать, что я чего-то стою. — Слабо, — сказал он, и это одно слово ударило сильнее любой пощёчины, потому что в нём было столько превосходства, столько уверенности в собственной непобедимости, что я на секунду ослепла от злости и, не думая, бросилась вперёд, вкладывая в движение всю свою силу, всю свою боль, всю свою беспомощную, бесконечную ярость. Мои ладони врезались в его грудь с такой силой, что, казалось, рёбра должны были треснуть, но он даже не пошатнулся, только подался назад на долю дюйма, и этого было достаточно, чтобы я поняла: он позволил мне это сделать, он дал мне эту маленькую победу, как дают кость голодной собаке, чтобы она не выла по ночам. Но я не собиралась останавливаться: я толкнула его ещё раз, и ещё, и ещё, пока он не упёрся спиной в стену, и тогда я прижала его, всем телом, не давая ни двинуться, ни вздохнуть, и в этом движении было столько отчаяния, столько животного, первобытного желания причинить боль, что я сама испугалась себя. — Ты… — начала я, задыхаясь от бешенства, — Только думаешь, что силён, чтобы указывать мне, что делать. Но этого недостаточно. — Недостаточно? — повторил он, и его голос стал ниже, почти неузнаваемым, с хрипотцой, которая заставила моё сердце биться ещё быстрее. — Селина, ты даже не представляешь, насколько я силён. И сейчас я докажу тебе это. Он не толкнул меня, он просто… развернул нас, и это движение было таким быстрым, таким плавным, что я не успела даже моргнуть, как моя спина врезалась в стену, а его тело оказалось так близко, что между нами не осталось ни воздуха, ни пространства, ни надежды на то, что это просто сон. Мальбонте нависал надо мной, высокий, тёмный, с этим своим ледяным спокойствием, которое действовало на нервы сильнее любого крика, и я чувствовала, как его руки — одна на стене рядом с моей головой, другая — на моей талии, такая горячая, что, казалось, прожигает ткань насквозь, — удерживают меня на месте, не давая ни отступить, ни упасть. — Кто здесь главный? — спросил он тихо, почти шёпотом, и его губы оказались так близко к моему уху, что я чувствовала каждое слово, каждое движение его губ, каждое дыхание, которое обжигало кожу. Я молчала, потому что слова застряли где-то в горле, и он усмехнулся, чувствуя мою растерянность, — Я, — сказал он, и в этом слове не было ни сомнения, ни хвастовства — только простая, неприкрытая истина, от которой у меня подкашивались колени. — И ты это знаешь, Селина. Ты всегда это знала. — Рада, что мои страдания служат тебе развлечением, — фыркнула я, отворачиваясь, потому что смотреть на него было невыносимо — он стоял слишком близко, слишком красивый, слишком уверенный, и от этого хотелось плакать или бить, или делать и то и другое одновременно, но ни то, ни другое не было выходом. — Может, мне ещё станцевать для тебя? Или спеть? Я знаю пару песен о несправедливости бытия, очень подходят под настроение. — Не нужно, — ответил он, и я услышала, как он сделал шаг ближе — теперь уже совсем близко, настолько, что его дыхание коснулось моей шеи, и по спине пробежала та самая предательская дрожь, от которой хотелось то ли отшатнуться, то ли, наоборот, прижаться сильнее, чтобы почувствовать это странное, пугающее тепло, которое, казалось, исходило от него, несмотря на всю его ледяную невозмутимость. — У нас есть дела поважнее. Я замерла, чувствуя, как его присутствие заполняет собой всю комнату, как воздух становится плотнее, тяжелее, как каждое моё движение, каждый вздох, каждое биение сердца становятся частью чего-то большего, что происходило между нами — не войны, не политики, а того странного, неуловимого танца, в котором не было правил, но были ставки, и ставки эти были слишком высоки для того, чтобы я могла позволить себе ошибиться. — Какие? — спросила я, хрипло, почти испуганно. — Ты будешь тренироваться, — сказал он, с той самой спокойной и непоколебимой уверенностью, о которую разбиваются волны, — Аграрный остров. Ты используешь свой гипноз, чтобы убедить его жителей не поставлять еду в Цитадель. Это будет твоим первым самостоятельным заданием. Без моей помощи. Без подсказок. — А если я откажусь? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Ты не откажешься, — ответил он, и это было не давление, не угроза, а просто констатация факта, как будто он знал меня лучше, чем я сама, — Потому что ты хочешь научиться контролировать свою силу. А я — единственный, кто может тебя этому научить. Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь, даже не сомневаясь, что я последую за ним, и, чёрт возьми, он был прав, потому что я уже делала шаг, потом второй, потом третий, выходя из комнаты, чувствуя, как мокрая одежда холодит кожу, как песок всё ещё скрипит на зубах, как внутри всё ещё кипит злость, смешанная со странным, почти болезненным возбуждением от того, что наконец-то происходит что-то настоящее — не разговоры, не намёки, не игры, а действие, которое могло изменить всё. — И, Селина, — сказал Мальбонте, не оборачиваясь, когда мы уже вышли во двор и ночной ветер ударил в лицо, — в следующий раз, когда Ости попытается засыпать тебе песок в глаза, используй свою силу. Не для того, чтобы навредить ей. А для того, чтобы показать, что ты не боишься. Я не ответила. Только расправила крылья и взлетела следом за ним, в ночь, навстречу ветру, навстречу новой миссии, навстречу той самой Селине, которой я когда-то была и которой, возможно, предстояло стать.