Часть 12
27 марта 2026 г., 17:04
Париж, поздний август 1793 года — следующий день после побега. Город ещё гудел от скандала: листовки с гневными проклятиями "Волчице Австрии" клеились на углах, патрули удвоили бдительность, а в тавернах шептали о "заговоре внутри". Трибунал на улице Сен-Аво работал как часы — машина Террора не останавливалась, даже если королевские головы не упала. Антуан Дюваль маска якобинца на месте: с волосы уложены, глаза сузил в фанатичном прищуре, мантия расшита триколором. Но внутри бушевала буря — побег удался, совесть чиста, но страх Робеспьера тенью висел. "Держать вид, — думал он, садясь на возвышение. — Оправдать невинных — мой щит".
Зал переполнен: присяжные — двенадцать патриотов в фригийских колпаках, среди них Ромен Лефевр коренастый мастер из Марэ с мозолистыми руками и взглядом, полным усталого скепсиса; прокурор Фуке-Тенвиль с пачкой "улики"; подсудимый — Жак Ламбер, скромный типограф лет сорока, в рваном жилете, с дрожащими руками. Обвинение? Абсурд Террора в чистом виде: "Граждане! — гремел Фуке-Тенвиль, размахивая доской с вырезанными фигурками. — Ламбер играл в шахматы в таверне 'Красный Колпак'! Символы королей, королев, рыцарей — роялистская пропаганда! Он сеял монархизм среди патриотов, подрывая Республику! Улики: свидетели видели доску, фигуры — 'короля' он назвал Людовиком!" Толпа за решёткой зашумела: "Предатель! Казнь!" Ламбер бормотал: "Это... игра, гражданин прокурор. Для отдыха после наборки — не заговор".
Антуан еле держал маску — рот дёрнулся, он прикусил губу, чтобы не расхохотаться; абсурдность перечёркивала страх: шахматы как преступление? «Республика борется с ферзями? Робеспьер боится деревянного короля?»— мелькнуло в голове, плечи едва заметно вздрогнули. Он ударил молотком: "Продолжайте, гражданин прокурор. Трибунал требует фактов — без фантазий". Фуке-Тенвиль нёс чушь: "Фигуры — метафора Бурбонов! Королева — беглая Капет!" Зал хихикнул, но Антуан подавил смех, сузив глаза: "Свидетели?" Два пьяницы из таверны лепетали: "Видели... фигуры двигались!" Присяжные переглядывались — Ромен Лефевр
фыркнул тихо, шепнув соседу: "Шахматы? Скоро за кости посадят".
Доказательства рушились, как карточный домик. Антуан, борясь с хохотом в горле, кивнул: "Присяжные, вердикт". Они совещались минуты — Лефевр, ветеран улиц, первым поднял руку: "Не виновен! Игра — не заговор". Остальные кивнули: "Не виновен!" Зал зааплодировал — редкий триумф милосердия. Антуан вынес приговор, голос твёрдый, но с лёгкой трещиной в маске:"Трибунал считает обвинения, выдвинутые против вас, Жак Ламбер, абсурдными и объявляет вас невиновным. Признаться, такого бреда я давно не слышал.Освободить!" Молоток ударил — подсудимый расплакался, обнимая жену за решёткой. Антуан вышел из зала, вытирая пот: "Ещё один спасён — но Робеспьер видит".
В Якобинском клубе вечером Робеспьер кипел: седалище Конвента гудело, но Неподкупный, услышав о "шахматном оправдании", вспыхнул. "Снова! — прошипел он Сен-Жюсту, кулаки сжаты. — Дюваль оправдал роялиста над доской? Это не случайность — после побега Капет! Он играет в свои игры!" Сен-Жюст кивнул: "Приговоры подозрительны — милует слабых". Робеспьер встал, голос эхом: "Явно Дюваль! Его трещины на суде королевы, алиби чистое — но инстинкт кричит. Улик нет, но я знаю: он". Он звал следователя по делу побега — Фуше, хитрого нюхача из Арраса, с лицом хорька: "Ищи в Трибунале, у стражи — Дюваль в центре. Нет улик? Создать намёк — шепот в Конвенте, слежка за домом на Марэ". Фуше склонился: "Будет сделано, гражданин. Месть — через сына
Робеспьер усмехнулся в тени: "Месть зреет — сломать маску, как корону". Антуан дома, с Катрин у очага, чувствовал холод: "Подозрения тлеют — но совесть за побег держит". Бернар шепнул: "Гвардия чиста". Трещины в Терроре росли.
