Take it slow / Dark in his imagination

Коньки по льду скользят плавно, привычно, Пётр будто парит над катком, выполняя заученные движения. Капелька пота катится по лбу, и он смахивает её тыльной стороной ладони, одновременно откидывая выбившиеся из хвоста прядки с лица. Время тренировки подходит к концу, и он действительно устал, потому что произвольная программа уже завтра, а ему всё кажется, что он делает недостаточно. Но перегружаться нельзя, иначе станет только хуже. Гуменник бросает взгляд в сторону звука разрезаемого лезвием льда, когда выезжает с очередного прыжка. Около бортика неспешно, будто задумавшись о чём-то, скользит Илья Малинин. Они периодически пересекались: иногда у них даже завязывался разговор — позавчера, например, перед короткой программой, и несколько раз перед тренировками, в коридорах, в столовой. А ведь он даже не видел, что парень тренировался с ним всё это время. Петра, кажется, не замечают: парень разгоняется быстро, поворачивается и прыгает отличный четверной, легко приземляясь на лёд. Качает головой из стороны в сторону, от чего волосы красиво разлетаются по воздуху. Кажется, легко улыбается чему-то своему, неуловимому. Поворачивает голову. Их взгляды пересекаются, и в глазах Ильи появляется что-то неясное, что Петя замечал уже несколько дней. Малинин будто бы боялся его, всегда предпочитал держаться на расстоянии, всегда, кроме самой первой тренировки, когда тот, кажется, даже хотел подойти первым и поговорить, но Гуменник был слишком сосредоточен на подготовке своей программы. Парень списывал на то, что Илья, вероятно, просто такой человек: не тактильный и ценящий личное пространство, но такие взгляды настораживали. Возможно, он просто изучал, присматривался к сопернику. Возможно. Малинин делает какой-то непонятный жест, будто думает помахать, но в последний момент тянется рукой к волосам, будто хочет их поправить. Выходит немного неловко. Он, кажется, краснеет. Отворачивается, уезжая дальше, снова прыгает. Пётр наблюдает, как тот отрывается от льда, закручивается в прыжке, грациозно поднимая руки. Приземляется, и под костюмом видно, как напрягаются рельефные мышцы. Гуменник скользит к выходу, наблюдая за Ильёй через плечо. А тот, кажется, вовсе потерял к нему интерес. Он выходит с катка, надевает на лезвия чехлы и неспешно идёт в раздевалку, а звук, с которым Малинин отрывается от льда, летит в спину. Громкий голос его тренера прорезает воздух, отдаваясь эхом по помещению, но Пётр не может разобрать ни слова. Железная дверь раздевалки слегка скрипит, когда он нажимает на ручку, и он проходит в раздевалку, присаживаясь на ближайшую скамейку. Мышцы ног неприятно саднит, кажется, не стоило повторять программу ещё раз. Он с трудом снимает коньки, с таким удовольствием разминая затёкшую стопу. Пётр подтягивает собственную сумку ближе, достаёт из неё бутылку воды и полотенце, плескает себе воду в лицо, тут же вытираясь грубой тканью. Становится немного легче, потому что голову хотя бы покидает заливающееся румянцем лицо Малинина и его смущённая улыбка. Вода попадает на волосы, и Гуменник морщится от неприятного ощущения. А Илья в мысли возвращается, не пропадая даже тогда, когда он трёт махровым полотенцем виски. Наверное, он просто голодный. Пётр тянется к сумке, наощупь вынимая из неё связку бананов. Отрывает один, надавливает ногтём у основания и медленно раскрывает его. Воздух заполняет свежий, сладкий запах спелого фрукта, и он с наслаждением откусывает верхушку. Еда после тренировки воспринимается как манна небесная, и он откидывает от наслаждения голову, медленно пережёвывая вязкую массу. Дверь со скрипом открывается, и заходит Илья. Уже в кроссовках. Смотрит в одну точку перед собой, но, замечая, что в раздевалке кто-то есть, поворачивает голову на Петра, который только подносит фрукт ко рту, готовясь укусить ещё раз. Уши слегка алеют. Илья зависает буквально на пару секунд, наблюдая, и проходит дальше в раздевалку, начинает рыться по шкафчикам. — Fuck, — громко ругается он через минуту звона каких-то вещей в собственной сумке, неясное шуршание и громкий стук. — Where… — копошение возобновляется, Илья, кажется, разозлён. А Петя вслушивается в его голос, который действует на него как-то странно. Тепло. — Что случилось? — собственные слова подрезают тишину, царящую в раздевалке. Повисают в воздухе, и кажутся ему отчего-то несвоевременными. Ненужными. Будто не должны были быть произнесены. — Uh… — Илья поворачивается, снова смотря своим неясным взглядом голубых глаз. — No, I just lost my phone. — Помочь? — он улыбается настолько беззаботно, насколько может, когда видит слегка удивлённое лицо парня, склоняющего голову на бок. Встаёт, подходит ближе. Слегка надкусанный банан остаётся зажат в руке. Он слышит, как дыхание Ильи на секунду сбивается, когда он оказывается в полуметре от него. Потому что в раздевалке — практически полная тишина, а Илья дышит слишком громко. Неосознанно проводит языком по потрескавшимся от низкой температуры на улице губам. Смотрит сверху вниз, облокачиваясь о холодный металл шкафчика. В воздухе витает какое-то странное напряжение, будто разряды электричества нежно щиплют кожу, и Петя резко сжимает веки, пытаясь проморгаться. Становится жарче, но парень думает, что это просто последствия тренировки. — Где ты его видел в последний раз? — голос будто становится ниже, но ему, наверное, просто кажется. Кажется. — Не знаю, — бросает Илья, поворачивается через плечо обратно к шкафчику. Волосы красиво отливают золотом при свете ярких, холодных ламп. Шарит руками по полкам, явно натыкаясь только на пустоту. — Здесь, i guess, — он разводит руками, показывая в пустоту. Опускает взгляд, кажется, случайно, смотрит на зажатый в руках фрукт. Пётр перехватывает случайно брошенный взгляд, лёгкую дрожь нижней губы, рваный полувыдох. — Ты знал, что бананы содержат много витаминов, полезных для мужского сексуального здоровья? — фраза вырывается случайно, прежде чем он успевает задуматься о словах. — What? — в глазах напротив отражается искреннее удивление, и парень выгибает бровь. — Ну, в общем, хочешь поделюсь? — он немного неловко кивает на банан, не отводя взгляд от чужого лица. Медленно осматривает дрожащие ресницы, чуть приоткрывает рот. — Why not, — тот пожимает плечами, облокачиваясь спиной на раскрытую дверцу. Петя, кажется, держит взгляд чуть дольше, чем нужно. Замечает мокрую от пота чёрную футболку, которая слишком сильно липнет к телу. Слегка влажные волосы. Гуменнику кажется, что он попал в какой-то вязкий туман, густой кисель, потому что путь до собственной сумки кажется слишком долгим: приходится буквально заставлять себя шевелить ногами, посылая мозгом сигналы в мышцы. Он не понимает, что происходит с ним и его телом, потому что ощущается это примерно как озноб при температуре: становится то жарче, то вдруг резко холодно, а он сам будто весь становится ватным. Возвращается обратно, держа в руке нераскрытый банан. Протягивает, будто ребёнок в песочнице пластиковое ведёрко. Наивно. Без задней мысли. Залипает. Илья перехватывает его, слегка касаясь пальцев, от чего Петю передёргивает едва заметно, а по коже бегут мурашки. Пальцы Малинина горячие и невероятно нежные. Приятно чувствовать их на своих. Смотреть, как пальцы открывают банан, тоже приятно, потому что они красивые. Большой и указательный тянут верхушку в бок с заметным усилием, а Илья взгляда от его собственного лица не отводит. Фрукт открывается с довольно ощутимым треском. Малинин делает это, кажется, на автомате, потому что единственное, что его сейчас заботит — направленный на него взгляд Гуменника, который подёрнут лёгкой дымкой. Петя довольно близко. Стоит в полуметре, просто наблюдает. Больше в раздевалке никого и ничего, только одна из ламп противно моргает, издавая прерывистые звуки. Но это не значит, что никто не зайдёт. Потому что не закрыто. Илья напротив снимает кожуру наполовину и пробует сладкий, спелый фрукт. Опускается сантиметр за сантиметром, чтобы откусить побольше. Смотрит глаза в глаза своими наглыми, голубыми. Ещё ниже. Поднимается вверх, ещё раз вниз и наверх, но кусает только самую верхушку. Улыбается. Петя, кажется, пьянеет за секунду, потому что в ином состоянии он бы не сделал того, что делает прямо сейчас. Упирается рукой в дверь шкафчика, подаётся вперёд, целует губы напротив. Илья глаза не закрывает, смотрит на дрожащие веки Петра. Ухмыляется в поцелуй. Открывает рот, вплетая свой язык в рот Гуменника. Тот стонет, чувствуя, как в него проникают, передавая что-то сладкое и склизкое ему в рот. Вкусное. Блядский кусок банана оказывается в нём, и Гуменник неосознанно кусает, понимая, что вкус отличается. Потому что Илья ванильно-солёный, и он проводит собственным языком по его, добавляя в поцелуй неизвестные, странные, будоражащие ноты. Его продолжают целовать, когда он прижимает Илью своим телом к холодным шкафчикам, которые поскрипывают от любого его движения. Запускает руку в волосы, кусает за нижнюю губу, и теперь он ведёт их в этом жарком танце. Сам обводит языком зубы, дёсна, сталкивается с чужим языком, и как же это блять горячо. Гуменник сжимает бедро Малинина, от чего тот бессовестно стонет. Толкается вперёд. Губы начинает саднить, и он отрывается. Между ними тянется мокрая, такая холодная ниточка слюны. Они смотрят друг другу в глаза, находясь буквально в паре сантиметров. Единственное, что оба видят в зрачках напротив — желание. Пётр чувствует резкий толчок в грудь. Он не ожидает такого исхода и пятится назад, под ногами появляется скамейка, которая бьёт по икрам, и заставляет его резко сесть. Малинин облизывает губы, которые несколько секунд назад Гуменник сделал влажными. Медленно подходит, и садится между разведённых ног. Смотрит, но не трогает. Даже не пытается. Просто сидит и смотрит невинным, ангельским взглядом. Улыбается. А Пётр не может оторвать взгляда от прекрасного лица Ильи, хотя собственное возбуждение видно сквозь ткань штанов. Малинин медленно оживает. Проходит пальцами по бёдрам сквозь плотную ткань, чуть не доходит до паха, но убирает руку в миллиметре от того, когда Гуменнику стало бы хорошо. Поднимает руку с недоеденным фруктом, погружает надкушенный банан себе в рот. Заглатывает глубоко, нагло смотря в глаза напротив и, кажется, улыбаясь уголками рта. Почти давится слюной, нежной мякотью, но берёт ещё глубже под невероятно пошлый звук. В голове у Петра творится что-то невероятное. Он не отводит взгляда, неосознанно приоткрывает губы, ведёт рукой, касаясь себя сквозь плотную ткань. Гладит ствол, головку ладонью, запускает её под нижнее белье. Малинин опускается ниже — и он ведёт вниз, сжимая член у самых яичек. Поднимается — большой палец надавливает сверху, растирая выступившую из уретры смазку, проходится по уздечке, от чего из него неосознанно вырывается стон. Он смотрит на белокурого чертёнка напротив и представляет, что именно его губы сейчас ласкают член также, как этот ёбанный фрукт. Он больше никогда его есть не сможет. Или наоборот будет постоянно. Пётр прикрывает глаза, представляя, что Илья облизывает его по всей длине — рука движется по стволу вверх. Играется с головкой — по нежной коже медленно растекается что-то мокрое. И снова язык скользит по стволу, обводя кожу на яичках лёгкой дорожкой слюны. Берёт всего его, пропуская в горло. Рука привычно доводит себя до ощущения вознесения куда-то выше, полу открывает рот, откидывая голову, когда его перехватывают. Илья на коленях держит запястье одной рукой, другой неуверенно сжимая твёрдый член сквозь штаны. Петру хочется выть, когда это делает именно он. Потому что это так неуверенно, но так хорошо, что он просто перестаёт думать. — Fuck me, Петь, — с придыханием говорит Илья, лениво лаская головку пальцем через ткань. — Right here and right now, — смотрит из-под приопущенных ресниц, едва скрывая собственное желание. — Harder, — добавляет почти шёпотом, наклоняясь к члену и целуя его. Гуменник дышать не может. Прямо сейчас происходит его личное грехопадение, когда Малинин так заискивающе смотрит. Золотые кудри падают на лоб, заслоняют глаза. Они всё ещё слегка влажные, когда Илья откидывает их назад, облизываясь. И Пётр готов выполнить любую его просьбу, даже самую безумную, лишь бы ещё раз почувствовать эти прекрасные губы на своих. А ещё лучше — ниже. Почувствовать парня изнутри. Пётр тянется рукой к кудрявым светлым волосам, вплетает в них руку и слегка тянет голову назад, обнажая белую, девственно чистую шею. Греческий бог, не иначе. Медленно проводит пальцами по шее, оглаживает. Чуть надавливает, заставляя откинуть голову на плечо. Ведёт выше, к подбородку, а затем к губам — медленно надавливает большим пальцем на нижнюю, чувствует тепло, когда проникает в горячий, мокрый рот. Илья послушно сжимает губы вокруг него, сам подаётся вперёд и слегка причмокивает. Обводит языком фалангу, сжимает щёки, создавая давление. Петя, кажется, готов кончить от одного этого действа, потому что его член во рту Малинина сейчас смотрелся бы очень кстати. Он стонет тихо, чуть двигая бёдрами и стараясь поправить нижнее бельё, которое сейчас болезненно давит. Малинин хитро улыбается, медленно отстраняясь от Петра. Встаёт, и Гуменник следует за ним, как заворожённый приподнимает ткань, ведёт руками под футболкой. Проводит пальцем по рельефным мышцам. Целует в шею. Ведёт руку ещё ниже, проводит рукой по члену. Ловит тихий вздох губами, надавливает сильнее. Смотрит в глаза, наблюдает, как ресницы дрожат, когда Малинин прикрывает веки. Парень толкается вперёд навстречу руке, пытается усилить прикосновение. Гуменник цепляет длинными пальцами ткань белья, ведёт ниже, отстраняясь, и снимает с Ильи одежду, садясь на корточки. Она улетает в неопределённом направлении, и как же было бы некстати, если бы сейчас кто-то зашёл. Но они одни, и Пётр легко касается губами головки вставшего члена, облизывая кончиком языка. Малинин чуть не теряет равновесие, цепляясь ему за плечо, ноги подкашиваются от прикосновения. Стонет, когда Гуменник повторяет движение. И отстраняется. — Stop, — звучит как-то резко, отчего Петя непонимающе поднимает глаза. — Но ты же сам просил, — парень легко проводит рукой по бедру вверх от коленки, будто случайно задевая ствол подушечкой большого пальца. — Sit down, — голос звучит не очень уверенно, но довольно властно. Гуменник не протестует. Он послушно садится на деревянную лавку, просто смотря на Илью. Тот медленно ведёт рукой по собственному члену, пережимает у основания и снова ведёт, откидывается спиной на железные шкафчики с характерным звуком. Стонет достаточно громко, чтобы его мог услышать кто угодно, стоящий у двери раздевалки. Пётр смотрит, не отрывая взгляда, и, кажется, сам неосознанно пробирается под плотную ткань, подстраивается под темп Ильи. Тот дрочит себе медленно, запрокинув голову, но не сводя глаз с лица напротив. Изучает из-под полуоткрытых глаз. Дразнит. Несколько раз проводит по головке, и убирает руку, ведя по себе. На секунду останавливается у основания шеи, надавливает, со стоном вдыхая воздух. Петру кажется, что он не смог бы оторвать взгляда от этого зрелища, даже если бы его заставили. Даже если бы сейчас наступил конец света, он бы продолжил наблюдать за тем, как Малинин медленно вставляет два пальца в свой рот, показательно высовывая язык и обводя им одну фалангу. Толкается в себя. Гуменник инстинктивно приоткрывает рот, когда видит кончик языка Ильи, облизывающем его пальцы. Сам не замечает, как избавляется от собственной одежды, плюёт на ладонь, выставляет левую руку назад. Когда он ведёт по себе, откуда-то изнутри вырывается глухой, гортанный стон. Малинин стонет в унисон, продолжая трахать себя в рот и одновременно неумело водить по члену левой рукой, потому что касаться себя хочется невероятно. Пётр прикрывает глаза. Он не может выдержать этого зрелища, нет, это выше его сил. Он чувствует, как летит прямиком в ад прямо сейчас, пока наблюдает за Ильёй, который продолжает облизывать себя с хлюпающими, пошлыми звуками. — Look at me, — хриплый голос напротив, но Гуменник не может открыть глаза. Потому что он просто пропадёт, если посмотрит. — Look. At. Me, — Малинин выделяет каждое слово, и, о боги, Петя будет смотреть. Потому что слегка припухшие губы в паре сантиметров от него, и он так хочет их поцеловать. И целует. Нежно, тягуче, быстро двигая рукой на собственном члене. Илья, кажется, удовлетворён такой реакцией, потому что вновь отстраняется, возвращаясь на привычную позицию. Разворачивается, и Гуменник залипает на его тело как тринадцатилетняя школьница. А парень напротив ведёт руку назад медленно, следит за взглядом, провожающим пальцы. Касается себя между ягодиц одним пальцем, слегка сгибает, входит внутрь с лёгким выдохом, выбивающим из лёгких весь воздух. И только в этот момент Пётр понимает, что он не дышит. Он совсем забыл, как это делать, в момент, когда увидел такого Илью. Раскрепощённого. Открытого. Для него. Малинин продолжает вести пальцем внутри себя, двигает вперёд-назад медленно, пытается смотреть, но глаза предательски закрываются, когда он меняет угол и находит собственную простату, от чего уж слишком громкий стон срывается с губ. Гуменник не замечает, когда пальцев становится два. Время вокруг застывает, или наоборот несётся слишком быстро, он не понимает. Потому что теперь Илья трахает себя двумя пальцами, теряется в ощущениях, когда слегка разводит их внутри, сам инстинктивно подаётся назад. Он не понимает, что чувствует, потому что ему больно, приятно, хорошо, так наполнено, что это кажется единственным верным состоянием. Насаживаться на собственные пальцы в пустой раздевалке олимпийского катка, когда на него дрочит Пётр Гуменник. Которого невероятно хочется почувствовать ближе, для которого он готовится. Воздух вокруг такой густой, что, кажется, вдыхать его совершенно невозможно. Петя искренне пытается не кончить от одного блядского вида Ильи, но сделать это хочется просто невероятно. Желательно в Илью. Эта мысль заставляет краснеть, потому что остаётся где-то на задворках сознания неуловимым фоном. Малинин тянется куда-то в сторону, к открытому шкафчику, и у него в руках оказывается маленький тюбик с прозрачной жидкостью. Вопрос о том, откуда и зачем у Ильи в шкафчике смазка, остаётся неотвеченным, да и думать об этом сейчас не хочется. Хочется смотреть, хочется, чтобы в голове не осталось ни единой мысли, и он близок к этому состоянию, когда третий, уже смазанный палец оказывается в Малинине. Тот замирает, слегка бледнеет, но румянец на щеках остаётся гореть ярким огнём. Он чувствует, как тянется под собственными пальцами, пытается схватиться за гладкое железо, потому что стоять сил решительно нет, но рука соскальзывает. Илья дрочит себе, когда начинает двигать тремя пальцами внутри под синхронный стон откуда-то сзади. Разворачивает голову, встречает взгляд зелёных глаз. Он ни разу не видел, чтобы на кого-то или что-то так смотрели. С обожанием. С невероятным желанием обладать. С каким-то ненормальным огоньком. Параллельно трогая себя. Голову кружит, и Малинин перехватывает член у основания, чтобы не кончить сейчас. Рано. Он хочет довести задуманное до конца. Пётр, кажется, не в себе, потому что он совершенно точно не помнит, когда Илья прекратил своё небольшое шоу. Он вообще не помнит, как Малинин копался в его собственной сумке, потому что в голове — серая пелена, пустота и белый шум. Вместо последнего хотелось бы слышать стоны Ильи. Гуменник приходит в себя только тогда, когда парень оказывается перед ним на лавке. В одной футболке. С раздвинутыми ногами. И… — Илья, ты же не серьёзно… — глаза у Петра расширяются, когда он видит, что Малинин крутит в руках банан. Немного недозревший. В нескольких местах зелёный. Небольшой. — Илья. Тот поднимает на парня практически невинный взгляд. Зажимает фрукт в одной руке, медленно проводит по кожице пальцами другой. Ощущения на подушечках интересные. Немного похоже на член, но тверже, и не такой нежный. На пробу обхватывает большим и указательным пальцем, переворачивает. Напротив — совершенно непонимающий взгляд, и Малинин улыбается. Ухмыляется краешком губ, прежде чем нащупать взятый из шкафчика презерватив, аккуратно оторвать краешек зубами, откинув упаковку неизвестно куда. И совершенно неважно, что подумают, когда в мужской раздевалке найдут упаковку от презерватива. Хруст раздаётся в раздевалке, когда Илья откусывает от фрукта чёрный, жёсткий конец. Латекс медленно, характерным звуком раскатывается по жёлтой кожице. Действие почти привычное, но другое. Будоражащее. До ужаса развратное. Пётр смотрит, как Илья ведёт рукой по банану будто оглаживает собственный член, и абсолютно не знает как реагировать. Не знает и тогда, когда Малинин ложится на спину, разводя ноги шире и подставляя смазанный фрукт к колечку мышц. Смотрит. Илья прикрывает глаза, направляя банан внутрь себя. Стенки нехотя раскрываются, пропуская его внутрь. Всего на пару сантиметров, а Малинин задыхается от ощущения внутри себя. Он чувствует безумное давление, чувствует, как его заполняет изнутри, чувствует холод, потому что блядский банан почти ледяной. Инстинктивно сжимается, потому что это слишком даже для него. Фрукт немного ребристый, поэтому он чувствует ещё острее каждый сантиметр кожицы, когда начинает двигать им внутри себя. Медленно, он, кажется, сейчас сойдёт с ума от этого трения. А Пётр уже сходит с ума от вида Ильи, который буквально трахает себя грёбаным бананом. Видит, как растягиваются мышцы, когда Малинин двигает им ещё глубже, медленно продвигаясь миллиметр за миллиметром. Принимая его в себя. От возбуждения, кажется, уже физически больно, потому что настолько сильной эрекции у него не было никогда. Он не понимает, чего хочется больше: войти в Илью прямо сейчас или продолжить смотреть. И он смотрит. Смотрит, когда парень начинает двигать вперёд-назад, когда от удовольствия тот буквально начинает задыхаться, а на глазах выступают горошинки слёз. Не больно. Слишком приятно. Слишком горячо. Петя придвигается ближе и перехватывает руку Ильи, направляющую банан внутрь. Малинин открывает глаза, смотрит удивлённо-умоляюще, приподнимается на локтях. Кивает, убирая руку. Доверяется. Петя сам обхватывает фрукт рукой. Твёрдый, даже слишком. Медленно надавливает внутрь, и тело Ильи будто простреливает электрический разряд, ресницы дрожат, а сил стонать просто не остаётся. Двигает увереннее, быстрее, выбивая резкие вдохи-хрипы, двигается ближе — целует, не останавливаясь. Банан входить примерно на одну треть, но этого достаточно, чтобы Малинин забыл о том, как дышать, говорить, существовать. — Fuck, Петя, блять, fuck, — всё в голове путается, он просто подаётся бедрами вперёд, желая увеличить давление, почувствовать ещё больше. — More, — слетает с губ, и неожиданная мысль проникает в почти пустую голову Гуменника. Он останавливается, и Илья протестующе хнычет, пытаясь двигаться самостоятельно, но Пётр держит бёдра. Медленно вынимает банан, и Малинин смотрит в глаза напротив жалобно, непонимающе. Он явно не здесь, где-то далеко отсюда, там, где ему хорошо. А теперь плохо, потому что чувство наполненности пропадает, а изнутри перестаёт давить. Гуменник медленно смазывает себя, возвышаясь над Ильёй. Гладит себя, несколько раз проходится по всей длине, очерчивает пальцем набухшую венку, оглаживает уздечку. С каким-то садистским удовольствием разглядывает раскрасневшегося, перевозбуждённого Малинина под ним. Снаружи раздевалки слышатся женские голоса, но ему абсолютно всё равно, потому что Илья сейчас такой раскрытый, готовый, его сейчас лежит перед ним. Встаёт удобнее и входит. Входит плавно, полностью, потому что Илья достаточно, даже слишком хорошо растянут. Он чувствует, как парень пульсирует изнутри в такт биения собственного сердца, слышит, как тот стонет, когда приятное чувство наполненности возвращается. Малинину невероятно хорошо, потому что внутри него Петя. Такой тёплый, мягкий и приятный, что хочется выть. Контрастные чувства накрывают с головой, и он сильнее сжимается, чувствуя, как Гуменник неосознанно дёргается в нём из-за такого простого действия. Становится узко, вязко и невероятно жарко. Когда член начинает двигаться, Илье кажется, что он сейчас кончит, умрёт, покинет этот бренный мир и отправится душой в рай. Или ад. Скорее в ад, потому что «god» срывается с губ слишком часто, при каждом толчке, что Петя совершает прямо сейчас. В Малинине невероятно хорошо. Так хорошо, но хочется больше. Хочется трения, хочется ближе, хочется грязнее. Смазка пачкает собственные пальцы, и он ведёт одним, совсем невесомо, по члену Ильи, подходя к тому месту, где располагается колечко мышц. Туда, где прямо сейчас находится его член. Илья охает, чувствуя что-то холодное и мокрое между своих ног. Поднимает взгляд. Смотрит потрясённо, но облизывает собственные губы, а в глазах — океан желания. Похоти. Греха, в котором он готов утонуть с головой. Сейчас. Палец входит медленно, сразу упираясь в бархатистую, нежную стенку. Внутри резко становится уже, и Гумменик пытается перевести дыхание, медленно опуская взгляд вниз. Он в Илье. Его член и его палец. Пиздец. Малинин отчего-то практически не чувствует боли, внутри только становится ещё горячее, ещё уже и ещё лучше. Он откидывается назад, теряется в ощущениях, пытается отчаянно схватиться за что-то, но натыкается только на Петра, которого притягивает и требовательно целует. Языком обводит его собственный, кусает, целует, подаётся назад. Не чувствует своего тела и чувствует так ярко одновременно. Теряется в уголках своего собственного сознания. Второй палец ощущается ярче, Илья подаётся назад, потому что это уже слишком. Хочется выть, лезть на стенку, потому что внутри взрываются фейерверки, закручиваются водовороты и бушуют ураганные ветра. Кажется, будто он становится сплошным оголённым нервом. А пальцы внутри начинают двигаться вместе с членом, в унисон, и Малинин буквально кричит, но не может выплеснуть и сотой доли эмоций, которые разрывают его изнутри. Он на грани, на пике, на пределе, и кончить хочется невероятно, но ему не дают. Пётр перехватывает медленно тянущуюся к члену, дрожащую руку, и качает головой. — Рано, Илюш, рано. Самому невероятно хочется кончить, но держится. Потому что знает, что хочет сделать дальше, и от одной этой мысли сносит крышу. Внутри жарко, тесно, узко. Малинин пульсирует, мечется по деревянной скамейке, не давая подстроиться под темп. Пальцы внутри чувствуют собственный член, трутся о него, и такая стимуляция практически убивает. Пётр боится сделать больно, но просто не может терпеть, когда Илья после глубокого толчка протяжно стонет его имя. Добавляет третий палец, буквально чувствуя, что Малинин уже на пределе. Во всех смыслах этого слова, потому что, кажется, ещё немного — и он просто не выдержит его такого напора. У Ильи натуральные искры перед глазами, потому что он явно превозмогает возможности своего тела, принимая столько Петра в себе. От криков он, кажется, сорвал голос, или по меньшей мере охрип, поэтому сейчас просто открывал рот. Малинин горит. У него горят мышцы, горит между ног, он весь полыхает адским пламенем, ещё секунда — и он обратится пеплом. Илья не знает, как долго Гуменник трахает его членом с пальцами, но в какой-то момент колоссальное давление пропадает, и он чувствует себя пустым. Петя всё ещё в нём, он чувствует его тепло, но Малинин слишком сильно растянут, чтобы ему хватило только этого. Он ёрзает, сбивая что-то на пол, насаживается до самого основания, слыша громкое хлюпание смазки. Буквально истекает ей изнутри, чувствуя, как она стекает по нему на пол. Гуменник берёт всё ещё обёрнутый в презерватив банан, щедро поливает смазкой, которая стекает по пальцам, по руке, пачкает собственные бёдра, ноги, скамейку. Не выходит даже тогда, когда подставляет банан к анусу, обтягивающему его член. Меняет угол, надавливает, входя внутрь на несколько сантиметров. Рвано выдыхает, потому что трение становится чрезмерным. Чувствительный орган ощущает жар внутри Ильи, холодную поверхность презерватива, и всё смешивается воедино, в бешеный, развратный коктейль. Илье полный пиздец. Он больше не может чувствовать, он больше не ощущает себя, потому что его буквально разрывает на части от проникновения. Глубокого. Член Петра и банан в нём начинают двигаться, мир теряет краски и взрывается, он будто не дышит, он определённо умер, но почему тогда так хорошо? Почему он чувствует губы Гуменника на своих, чувствует, как тот стонет? Несколько толчков внутри отзываются ярким водоворотом, рвут изнутри, трение становится невозможным, и он кончает, не притронувшись к себе и пальцем, пачкая густой, вязкой спермой себя, Петра, блядский торчащий из него банан. Гуменник чувствует, будто его накрывает волна морской воды, которая бьёт по голове, кружит его безвольное тело, когда он толкается внутрь. Перед глазами темнеет, в ушах шумит, он, кажется, практически отключается, чуть ли не падает. Или падает?..

***

— What? — в глазах напротив отражается искреннее удивление, и парень выгибает бровь. Пётр хлопает глазами, отмирая, выходя из какого-то странного транса. Перед ним темно, но он пытается сфокусироваться на лице напротив. Не получается. — Эй, — Илья перед его лицом машет рукой, аккуратно трясёт за плечо. — Are you okay? — Что? — всё, что может выдавить из себя Гуменник, потому что при взгляде в голубые глаза становится страшно. — Я не понял, what did you say, — сказал Малинин, — ну, про бананы, — он кивает куда-то вниз. Петя переводит взгляд вниз и обнаруживает себя держащим надкусанный им самим несколько минут назад банан. — А, — лицо начинает заливать густая краска, и он резко отворачивается, — ничего, забей. Малинин пожимает плечами и отворачивается к собственному шкафчику, продолжая рыться в нём. Пётр на дрожащих, ватных ногах возвращается к своей сумке. В паху странное, жаркое, влажное и липкое ощущение. Он кидает взгляд вниз и с ужасом понимает, что около члена красуется большое мокрое пятно. Садится, прячет лицо в руках, и хочется отчаянно взвыть. Потому что минуту назад он творил с Малининым то, за что для него навсегда закрыта дорога в рай. Из головы не шло раскрасневшееся лицо Ильи, который умолял дать ему больше. Умолял, но только в его мыслях, самых потаённых фантазиях. А из раскрытой сумки торчал последний, небольшой и слегка зелёный банан.