graphic nature

Ландо выглядел чертовски идеально, когда я смотрел на него сверху вниз — именно таким, каким я жаждал его видеть все эти бесконечные круги. Он стоял на третьей ступеньке, раздавленный, почти уничтоженный, в то время как я возвышался на самом пике, вжимая подошвы в золото первой ступени. Я буквально не мог заставить себя отвести от него взгляд, пока этот тяжёлый кубок перетекал в его руки. Боже, как профессионально он это делал: эти отточенные движения, это фальшивое, выверенное годами рукопожатие, за которым он пытался похоронить свое жгучее, разъедающее изнутри разочарование. Это было не просто приятно. Это было почти порочно, до покалывания в кончиках пальцев, до какой-то дикой, животной дрожи внизу живота. Его натянутая, мертвая улыбка, предназначенная для камер, действовала на меня сильнее любого стимулятора — у меня буквально подкашивались ноги от осознания того, что я сотворил с ним. Я не сдержал ухмылки, чувствуя, как лицо само собой кривится в победном оскале, и вызывающе приподнял бровь, транслируя ему прямо в зрачки всё своё превосходство. Он наконец поднял свой кубок над головой — движение было тяжёлым, словно металл весил тонну — и в этот момент его глаза нашли мои. Твою мать, у меня едва сердце не вылетело из грудной клетки. Его взгляд был тёмным, мутным от ярости, настоящим концентратом ненависти. Я широко, почти издевательски улыбнулся ему в лицо, прежде чем демонстративно отвернуться к ревущей толпе. Пусть смотрит мне в затылок. Я вскинул руку, приветствуя этот живой океан фанатов и тут почувствовал в ладонях свой трофей. Огромный, тяжёлый, ослепительно блестящий — в его полированной поверхности я увидел отражение собственной торжествующей рожи. Пожилая женщина что-то говорила, я пожал ей руку, пробормотал дежурное «спасибо», но все мои мысли были там, слева от меня, где Ландо медленно превращался в прах. Я поднял кубок над головой, сжимая его так крепко, что суставы побелели. Черт, мне стало в десять раз легче. Словно весь груз гонки испарился, сменившись чистым, дистиллированным осознанием: он меня ненавидит. В этот самый момент он мечтает стереть меня в порошок и это ощущение было слаще любого призового шампанского. Слава текла по моим венам, как раскалённый свинец, а крики трибун наполняли меня удовлетворением, которое граничило с экстазом. Я чувствовал это сладкое покалывание в желудке, этот зуд — я был архитектором его падения. Каждую секунду на трассе я разыгрывал свою партию как по нотам, ввинчивая свою машину в повороты с одной-единственной целью: превратить его жизнь в ад. Я блокировал его, я резал траектории, я выдавливал его на поребрики, заставляя его захлебываться собственной бессильной злостью. Я был несправедлив. Я был высокомерен. Я был просто конченой, самовлюбленной тварью. И, видит Бог, я никогда еще не испытывал такой оглушительной гордости за самого себя. Сама победа? Она была лишь чёртовым ключом, открывающим дверь к этому идеальному результату. Без этого золотого кубка его ярость не была бы такой глубокой, такой... эротичной в своей чистоте. Победа не была вишенкой на торте. Она была фундаментом, на котором я выстроил его унижение. Я посмотрел на него снова, чувствуя, как внутри всё завязывается в тугой узел. Ландо Норрис, золотой мальчик, теперь просто декорация к моему триумфу. И то, как он сжимал челюсти, как ходила желваком его кожа — это был лучший подарок, который я когда-либо получал. Я хотел подойти ближе, хотел почувствовать запах его пота и поражения, хотел прошептать ему на ухо какую-нибудь мерзость, просто чтобы увидеть, как он окончательно сломается. А потом началось это безумие — распыление шампанского. Традиция, ставшая для меня в этот раз актом высшего доминирования. Я так чертовски сильно сосредоточился на Ландо, на каждом микродвижении его напряженной спины, на пульсации жилки у него на виске, что даже не заметил, кто вообще занял второе место. Да и какая мне была разница, честно говоря? Кто бы там ни стоял, он был лишь статистом, фоновым шумом в нашей с Ландо личной войне. Я взял бутылку, чувствуя её холодную, потную поверхность, и аккуратно, почти нежно сорвал фольгу, не сводя глаз с затылка Норриса. Он открыл свою с тем же профессиональным автоматизмом, что и я. Ландо начал распылять искрящуюся струю над толпой, делая это нарочито подчёркнуто, подчёркнуто избегая меня, словно я был прокажённым, словно моё присутствие на этой вышке жгло ему кожу сильнее солнца. Но я так просто не сдался. О, нет, я только вошёл во вкус. Я направил свою бутылку прямо на него. Мощная, липкая струя ударила ему в спину, прошлась по лопаткам и затылку. Я смотрел, как его аккуратные, мягкие волосы намокают, становясь тёмными и тяжёлыми, как непослушные кудри исчезают, прилипая к черепу. С него буквально капало это грёбаное дорогое шампанское, оно заливалось ему за шиворот, под комбинезон и я мерзко, победно рассмеялся, когда он резко, почти по-звериному, обернулся. Чёрт, видел ли я когда-нибудь человека в такой первобытной, искренней ярости? Он был в бешенстве, его лицо исказилось, маска профессионала треснула и осыпалась к чертям. Моё сердце заколотилось в рёбра так сильно, что стало больно дышать, и мне пришлось буквально вцепляться пальцами в бутылку, чтобы сдержаться и не наброситься на него. Мне хотелось оттрахать его до потери пульса прямо здесь, на глазах у миллионов зрителей, на этом скользком от шампанского подиуме, впечатать его в эти ступени и заставить признать, что я — его хозяин. В ответ он плеснул мне прямо в лицо. Резко, грубо, без капли спортивного дружелюбия. Шампанское мгновенно залило глаза, попало в рот и в нос, я на секунду ослеп и чуть не задохнулся от этого резкого спиртового удара. Я судорожно вытер лицо рукой, чувствуя, как нещадно щиплет слизистую. Глаза жгло как сумасшедшие, слёзы смешивались с липким алкоголем. Должно быть, я совсем обезумел, окончательно слетел с катушек, потому что эта резкая боль в глазах еще больше меня завела. Внизу живота всё скрутило тугим, горячим узлом. Мне нужно было как можно скорее уйти оттуда, скрыться с глаз, если я не хотел, чтобы мой стояк стал достоянием общественности или чтобы я — в порыве этого безумного адреналинового прихода — оттрахал его глазах у всех. Хотя, с другой стороны, от одной мысли о том, как унизительно и грязно это было бы, как бы Ландо извивался подо мной в этой липкой луже, мне становилось только хуже. Возбуждение достигло предела, оно вибрировало в каждой мышце. Я был обречён. Я был в ловушке этого желания, и всё это — из-за чёртового Ландо. Из-за его ярости, которая была сочнее любого секса. Я в последний раз помахал толпе, делая над собой усилие, чтобы рука не дрожала. Снова высоко поднял кубок — мой трофей, мой повод для издевательства — и буквально сбежал с подиума. Я не оглядывался, чтобы проверить, спускается ли Ландо за мной, следует ли он за моей тенью. Я просто шёл в сторону гаража, чувствуя, как комбинезон неприятно липнет к телу, как шампанское засыхает коркой на коже. Люди поздравляли меня направо и налево, хлопали по плечам, лезли с объятиями. Я благодарил каждого, растягивая губы в широкой, фальшивой и сияющей улыбке, хотя внутри всё выгорало дотла. Наконец я добрался до гаража McLaren. Здесь всё еще было полно народу: механики, инженеры, гости — все гудели, праздновали. Я протиснулся сквозь эту толпу, чувствуя себя чужаком в этом хаосе и направился к туалету. Мне жизненно необходимо было посмотреть на себя в зеркало. Оценить масштаб катастрофы в своих глазах, прежде чем идти на эти обязательные командные фотографии. Снова на двойном подиуме. Снова рядом с ним. Нас было не остановить, мы были чёртовыми королями этой трассы, но в этом королевстве сегодня был только один трон. И я на нем сидел, чувствуя, как подо мной плавится лёд. — Чёрт бы всё это побрал, — пробормотал я сквозь зубы, вглядываясь в собственное отражение. Зеркало не льстило. На меня смотрел человек с самыми красными, воспалёнными глазами, которые я когда-либо видел в своей жизни. Они всё еще пульсировали тупой, режущей болью от липкого шампанского. Я зачерпнул ледяной воды и плеснул себе в лицо, надеясь, что холод уймёт это жжение и, может быть, хоть немного снимет багровую красноту, превращавшую меня в какого-то демона. Но не успел я вытереться, как по тонкому пластику двери ударил оглушительный, бесцеремонный стук. Грохот становился всё громче. С каждым ударом в нём чувствовалось всё больше чистого, дистиллированного гнева. Я замер, глядя, как капли воды стекают по моему подбородку и медленно, хищно улыбнулся своему отражению. Мне не нужно было оборачиваться или спрашивать «кто там», чтобы знать наверняка — за дверью беснуется мой личный сорт героина. — Открывай! — выплюнул он, сопровождая требование очередным ударом. — Открывай, чёрт возьми, Оскар! Его голос сорвался на опасные низы, он явно терял контроль. Я снова плеснул себе в лицо водой, делая это нарочито неспешно, смакуя каждый звук его ярости за дверью. Я буквально физически чувствовал, как у него там, в коридоре, сдают нервы. К кулакам добавились удары ногами — Ландо начал пинать дверь, словно капризный, обделённый вниманием ребенок. Такой избалованный, такой привыкший получать всё по первому требованию. — Оскар, клянусь Богом!.. Он просто не умел сдаваться, да? Этот парень не знал слова стоп, когда дело касалось его уязвленного эго. Я аккуратно, с каким-то садистским изяществом вытер лицо и руки мягким полотенцем, а затем мучительно медленно, наслаждаясь скрежетом механизма, провернул замок и распахнул дверь. Ландо стоял в узком проёме, и вид у него был... ошеломляющий. Его гоночный комбинезон был небрежно расстёгнут и завязан рукавами на поясе, открывая вид на тонкую нательную майку, облепившую его тело. На голову он нахлобучил кепку — явно пытался скрыть те жалкие сосульки, в которые я превратил его идеальные кудри на подиуме. Он стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки, его губы превратились в узкую, бледную линию, а взгляд... Боже, этот взгляд был прикован ко мне, словно он хотел выжечь мне клеймо на лбу. Я осмотрел его с головы до ног, медленно, не скрывая своего плотоядного интереса и пренебрежительно хмыкнул. Он был так чертовски хорош в этом своем бессильном бешенстве. Я уже кожей чувствовал, как этой ночью буду трахать его — долго, изнуряюще, именно так, как мне того хотелось. Жёстко, без тени жалости, потому что в наших отношениях за закрытыми дверями он на самом деле ничего не решал. И самое сладкое в этом было то, что ему это нравилось. Он сам, задыхаясь от удовольствия, шептал мне об этом, когда я вколачивал его в матрас. Ему нравилось быть никем в моих руках. — Что-то случилось, Ландо? — я слегка склонил голову набок, растягивая губы в самой невинной и одновременно самой вызывающей улыбке, на которую был способен. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Что с тобой, блядь, не так? — прошипел он, стараясь не повышать голос, чтобы механики за стеной не стали свидетелями нашей маленькой семейной драмы. Я лишь покачал головой с видом полнейшего непонимания, доводя его до точки кипения. Он ворвался в ванную, едва не задев меня плечом и с оглушительным грохотом захлопнул дверь, запирая нас в этом тесном, пахнущем хлоркой и его потом пространстве. Ну вот и всё, прощай конспирация. Тихо поговорить не удалось. Я снова окинул его взглядом — жадным, оценивающим. Не удержавшись, я шагнул вперед и по-хозяйски схватил его за пояс штанов, притягивая к себе. — Не смей, чёрт возьми, — резко, срываясь на хрип, прошептал он и дёрнулся, отшатываясь от меня, как от удара током. — Ладно, — просто ответил я, медленно облизывая губы и не сводя глаз с его рта. — Как скажешь. — Ты не хочешь объясниться? — снова вскинулся он, его трясло от напряжения. — Я искренне не понимаю, о чем ты, Ландо, — я пожал плечами, напуская на себя вид скучающего гения. Он шумно, со свистом выдохнул и на секунду прикрыл глаза, словно молился. Я тихо усмехнулся, наслаждаясь его мучениями. — Что, чёрт возьми, это была за гонка, Оскар?! — наконец выкрикнул он, уперев руки в бока. Боже, какой же он в этот момент был миниатюрный. Такой худой, почти хрупкий на вид — он казался таким беззащитным, когда я размазывал его по кровати, когда он почти сливался с простынями под моим весом. Эта его тонкая талия, которую я мог обхватить пальцами... — Ну... это была гонка, — ответил я, смакуя каждое слово. — Гонка на выживание, разве нет? Я вскинул брови, глядя прямо в его тёмные, полные обещаний расправы глаза. — Да? — переспросил я, и он, не выдержав моего давления, коротко кивнул, закатывая глаза. — Вот именно. Так что я решительно не понимаю твоих претензий. Я прищурился. Глаза всё еще саднило, напоминая о его дерзкой выходке с шампанским. — Ты играл нечестно! — он ткнул в меня пальцем, почти касаясь моей груди. — Ты это знаешь! Не смей, сука, мне врать! Прекрати это! — Я не вру, — я подался вперёд, вторгаясь в его личное пространство так близко, что чувствовал жар, исходящий от его кожи. — А даже если бы и играл... что в этом такого, а, Ландо? Что в этом плохого? Его глаза расширились от моей наглости. — Что ты, блядь, имеешь в виду?! — заорал он, уже не заботясь о том, кто его услышит. — Ты гребаный придурок! Ты просто конченый эгоист! Он кричал мне прямо в лицо, а я... я просто не мог стереть эту дебильную, торжествующую улыбку со своих губ. Его крик был для меня музыкой. — Ну, не надо так, — я снова попытался сократить дистанцию и обхватить его за талию, стремясь подчинить себе это дрожащее тело. Он снова отпрянул, упершись спиной в холодную плитку. — Не злись на меня, Ландо, — продолжал я, наступая. В голове пульсировала только одна мысль: если я не могу вжать его в эту стену и взять прямо здесь, среди раковин и кафеля, то я должен хотя бы чувствовать его под своими руками. — Заткнись! Просто заткнись! — вопил он, но я не собирался останавливаться. Мне удалось перехватить его запястья. Я сжал их мёртвой хваткой, чувствуя, как под кожей бьётся его сумасшедший пульс. Он смотрел на меня, неистово хмурясь, пытаясь вырваться, его грудь тяжело вздымалась. — Да отпусти ты меня, Оскар! Пусти, блядь! — раздраженно взвыл он, извиваясь в моих руках. Я разжал пальцы на его запястьях, но лишь для того, чтобы тут же мертвой хваткой вцепиться в его пояс, притягивая его бёдра к своим. Я прикусил нижнюю губу, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Да пошел ты, Оскар! — он со всей силы толкнул меня в грудь, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию. — Что с тобой, нахрен, не так?! В чём твоя проблема?! Моей проблемой был он. Его существование, его запах, его вечное «второе место» в моей тени и то, как отчаянно он хотел, чтобы я поставил его на место. — Ш-ш-ш... — я подался вперёд, почти касаясь его губ своими, обдавая его лицо жарким, сбитым дыханием. — Нельзя так кричать, малыш. Нас же услышат. Ты ведь не хочешь, чтобы вся команда узнала, какой ты на самом деле шумный, когда тебя доводят до края? Я снова притянул его к себе, вжимая в свои бёдра, не оставляя ему ни единого шанса на глоток воздуха. — Хватит, Оскар! Перестань! — он предпринял еще одну жалкую попытку оттолкнуть меня, упираясь ладонями в мои плечи. Но я был сильнее. Намного сильнее. Мои пальцы, словно стальные обручи, еще крепче впились в его узкие бёдра, сминая ткань комбинезона. Я стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. — Просто расслабься, — пробормотал я, чувствуя, как мое сердце выбивает безумную чечётку где-то в горле. — Тебе же это нравится. Тебе нравится, когда я забираю у тебя контроль. Он посмотрел на меня — в глазах плескался коктейль из первобытной ярости и чего-то опасно похожего на мольбу. И тут он ударил. Хлестко, наотмашь, прямо по моему лицу. Звук пощёчины в тесной ванной прозвучал как выстрел. Я замер, оцепенев, чувствуя, как щеку начинает жечь огнём. Он снова оттолкнул меня, тяжело дыша. Я стоял, прижав ладонь к горящей коже, и медленно перевел взгляд вниз. Чёрт, мой член окончательно одеревенел, натягивая ткань белья до боли. Это было чертовски неправильно, это было больно и грязно, но эта пощёчина только подлила масла в огонь. — Это всё из-за тебя, — прошептал я, едва шевеля губами, и красноречиво опустил взгляд на свою эрекцию. — Посмотри, что ты со мной делаешь, даже когда пытаешься бороться. Ландо проследил за моим взглядом. Я услышал, как он судорожно сглотнул. Весь его гнев внезапно сменился каким-то обречённым, тягучим возбуждением. Он смотрел на бугор в моих штанах и его зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. — Ты невероятный ублюдок... — простонал он, качая головой и этот стон был пропитан такой похотью, что у меня потемнело в глазах. — Чертовски невероятный... Он произнёс это совсем тихо, почти шёпотом, который предназначался только мне. Я слегка наклонил голову, дразня его, и он — вопреки здравому смыслу — сделал несколько нерешительных шагов ко мне. Он всё время пытался сопротивляться, строил из себя гордого принца трека, но у него никогда ничего не получалось. Рядом со мной он превращался в безвольную куклу, слабую и податливую. И в этот самый момент, когда воздух между нами стал густым, как патока, мы услышали голоса. Команда. Они звали нас снаружи, требуя триумфаторов на выход. Ландо замер. — Э-э-э... — из его груди вырвался вздох, полный такого искреннего разочарования, что я едва не рассмеялся. Он обернулся, бросая на меня последний, затравленный и одновременно обещающий всё на свете взгляд. Я довольно, хищно улыбнулся. — Позже, детка... не грусти, — бросил я ему в спину, смакуя каждое слово. Он вышел, так и не оглянувшись, а я остался в туалете еще на пару секунд, пытаясь усмирить стояк и привести мысли в порядок. Когда я наконец вышел в гараж, мне было плевать, как я выгляжу. Шампанское на волосах, горящая щека — плевать. Я присоединился к команде перед боксами. Там уже вовсю кипела жизнь: вспышки камер, радостные вопли, суета. Когда я проходил мимо, Ландо уже занял свое место для фото — он стоял на коленях рядом со своим кубком. Я даже не удостоил его приветствием, демонстративно игнорируя его присутствие, но затылком чувствовал, как он прожигает меня взглядом. Каждая клеточка его тела была обращена ко мне. Я тоже опустился на колени, устраиваясь рядом со своим трофеем. Мой кубок был заметно больше. Выше. Тяжелее. Он сиял в лучах прожекторов, напоминая всем, кто здесь сегодня настоящий чемпион. И эта разница в размерах металла, эта визуальная демонстрация моего превосходства заставила меня гордиться собой еще больше. Я чувствовал себя богом, который только что приручил дикого зверя и этот зверь сейчас послушно позировал фотографам по правую руку от меня. — Улыбайся, Ландо, — прошептал я одними губами, глядя прямо в объектив. — Ты же так любишь камеры. Я знал, что он слышит. И знал, что под этим комбинезоном его кожа всё еще горит от моих прикосновений.

***

Когда мы наконец покончили с этими бесконечными фотографиями и вспышками, которые выжигали сетчатку, в воздухе повисло только одно отчётливое желание: отель. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, от этого предвкушения я возбудился еще сильнее, чем на подиуме. Весь этот хаос в ванной, его жалкое, но такое горячее сопротивление, яростные толчки в грудь, жгучая пощёчина, от которой до сих пор горела кожа, — всё это слилось в одну бесконечную пульсацию в паху. То, как он смотрел на меня перед тем, как вылететь из ванной... Боже, я был на грани. Мне хотелось сбежать из паддока как можно быстрее, потому что я буквально сходил с ума от этой липкой потребности подчинить его себе окончательно. Ландо куда-то испарился, я обшарил глазами каждый угол — ни следа. Я пулей залетел в душ, обжигая кожу ледяной водой и изо всех сил впиваясь ногтями в ладони, чтобы не сорваться и не начать дрочить прямо там, под струями. Кое-как переодевшись, я выбежал из моторхоума и буквально запрыгнул в машину. Дорога до отеля превратилась в лихорадочный трип. Я гнал на максимальной скорости, нарушая все возможные правила, пока мои пальцы нервно выбивали дробь по рулю. Я прикусывал внутреннюю сторону щеки до металлического привкуса крови, проклиная каждый грёбаный красный свет, который заставлял меня замирать на месте. Добравшись до отеля, я проигнорировал лифт — ждать его казалось пыткой. Я взлетел по лестнице, на ходу лихорадочно хлопая себя по карманам в поисках ключей, молясь всем богам автоспорта, чтобы я не оставил их в машине. К счастью, пальцы нащупали холодный пластик карты. У своей двери я замер на секунду, пытаясь выровнять дыхание, но тут в голову ударила мысль, от которой по спине пробежал холодок: а что, если я просто пойду прямиком к нему? То, что я вообще сомневался, выглядело жалко. Возьми себя в руки, придурок, — процедил я сквозь зубы. Я не мог позволить себе выглядеть отчаявшимся псом, это разрушило бы весь мой образ холодного доминанта, который я так старательно выстраивал. Сделав глубокий, рваный вдох, я направился к его двери — всего несколько метров по коридору. Перед тем как постучать, я нервно провел рукой по влажным волосам. Тишина. Я постучал еще раз, уже громче, срываясь на требовательный стук. Я был уверен, что этот мелкий гад просто притворяется, что его нет, лишь бы помучить меня еще немного. Но за дверью по-прежнему было глухо. Где он, чёрт его дери? Неужели ушёл? Это казалось невозможным после всего, что между нами искрило сегодня. Я вернулся в свой номер, злой и взвинченный до предела. Схватил телефон, чтобы накатать ему какое-нибудь язвительное сообщение. Я уже набирал текст, входя в комнату, но, подняв голову, замер. Он стоял на моем балконе. Ландо привалился к перилам, глядя куда-то в темноту ночного города. Я закрыл дверь мучительно тихо. Он не слышал. Оставив рюкзак и телефон на диване, я начал своё движение к нему — бесшумно, как хищник к раненой добыче. Он нервно постукивал ногой по бетонному полу, и я был готов поставить всё своё состояние на то, что он сейчас кусает губы в кровь или грызет ногти. Я подошёл почти вплотную, чувствуя исходящий от него жар и хищно ухмыльнулся. Он был так глубоко в своем персональном аду, что даже не заметил моего присутствия. Когда я собственнически обхватил его за талию, Ландо издал резкий, рваный выдох. — Итак... — я выдохнул это ему в затылок, чувствуя запах его шампуня. — Не смог устоять, малыш? Приполз сам? — прошептал я прямо ему в ухо, едва касаясь губами мочки. Он медленно повернулся в моих руках и от его лица у меня перехватило дыхание. Он выглядел разбитым и одновременно чертовски опасным. Я изо всех сил старался сохранять маску холодного безразличия. Я не хотел, чтобы всё закончилось слишком быстро. Я жаждал увидеть его сломленным. Хотел, чтобы он умолял меня, стоя на коленях в этой грёбаной пыли, хотел видеть, как его гордость утекает сквозь пальцы, пока он ползёт ко мне. Я хотел, чтобы он буквально задыхался от желания и мне было плевать, сколько часов пыток для этого потребуется. Я всегда получаю то, что принадлежит мне по праву. — Заткнись, — выплюнул он, пытаясь отстраниться, но в каждом его движении сквозило такое фальшивое нежелание, что это только подстёгивало меня. Я скрестил руки на груди, блокируя ему выход с балкона и выжидающе уставился на него. Он оглядел меня с ног до головы, и этот взгляд был тяжёлым, почти осязаемым. Ландо уже был на взводе, его буквально трясло, и я ненавидел это в нем так же сильно, как и обожал. Я хотел, чтобы он боролся до последнего патрона, чтобы он отстаивал свою независимость, потому что момент его окончательного подчинения был бы в сто крат слаще. — Я просто хотел поговорить, — признался он, отводя взгляд. Его голос звучал глухо. Я медленно кивнул, издевательски приподняв бровь. — Верно. Конечно. И о чем же нам говорить, Ландо? — в моём голосе сквозила неприкрытая насмешка. — Обсудим телеметрию? Или, может, аэродинамику твоего падения? — Слушай, я пришёл сюда не для того, чтобы в очередной раз ссориться, — он вспыхнул, его глаза снова начали темнеть от гнева. — Так что перестань вести себя как последний придурок. Мы можем хотя бы раз просто нормально поговорить? — Не знаю, — я сделал шаг к нему, сокращая дистанцию до минимума. — Может, попробуем поговорить по-детски? Как ты любишь? С истериками и топаньем ножкой? Он резко отвернулся, обхватив голову руками, словно пытался удержать череп от взрыва. — Я сейчас не могу разбираться со всем твоим дерьмом, Оскар. Ты просто, блядь, невыносим, — бросил он через плечо и попытался пройти мимо меня в комнату. — Ладно... ладно, — я усмехнулся, мгновенно перекрывая ему путь своим телом. Я встал прямо в дверном проеме, глядя на него сверху вниз. — Боже, Ландо, иногда ты ведёшь себя как капризный младенец, которому не дали любимую игрушку. — Ну, от тебя это звучит особенно обидно, — огрызнулся он, его лицо исказилось в болезненной ухмылке. Он попытался протиснуться мимо меня, толкая плечом, но я не сдвинулся ни на миллиметр. Между нами было столько статики, что казалось — коснись мы друг друга чуть сильнее, и отель взлетит на воздух. Я видел, как его грудь тяжело вздымается, как он сжимает кулаки, борясь с желанием то ли ударить меня снова, то ли присосаться ртом к моему члену. — Ландо, — я произнес его имя так, словно ставил точку в бесконечном споре. Он замер, застигнутый на полушаге, его плечи напряглись, превращаясь в камень. — Давай попробуем еще раз, — я выделил каждое слово, превращая предложение в жесткий, не терпящий возражений приказ. — Нельзя вечно убегать от подобных ситуаций, малыш. Нужно научиться с ними справляться. Тебе пора повзрослеть и принять реальность. Честно говоря, я сам не до конца понимал, почему этот бред вырвался из моего рта. Возможно, мне просто хотелось посмотреть, как он заглотит эту наживку, как он отреагирует на мой менторский, покровительственный тон. — Ого... — он издал короткий, сухой смешок, оборачиваясь ко мне. Его взгляд был пропитан ядом. — Ты теперь еще и жизненные уроки раздаёшь, Оскар? С каких это пор ты стал моим грёбаным коучем? Я демонстративно закатил глаза. Внутри меня закипало раздражение, но, Боже, как же мне нравилось это его огрызающееся состояние. Каждая его попытка укусить меня только сильнее разжигала аппетит. — Ты просто нелепый, — пробормотал он, глядя на меня с какой-то болезненной смесью презрения и растерянности. Моя улыбка мгновенно померкла. Воздух в комнате стал тяжёлым, почти осязаемым. — Хватит. Говори, — я буквально выплюнул это требование. Раздражение теперь било по нервам, смешиваясь с тягучим, липким возбуждением, которое не давало мне покоя с самого финиша. Я не хотел, чтобы он уходил. Я хотел, чтобы он продолжал извиваться под моим взглядом, захлёбываясь своей злостью. — Что, чёрт возьми, на тебя нашло? — тут же спросил он и в его интонации проскользнуло нечто подобострастное, будто он выполнял команду хозяина. Звучало именно так. Я выпрямился, выпятив грудь, чувствуя себя выше и мощнее этого хрупкого создания перед собой. Мы уставились друг на друга, скрестив взгляды, как шпаги. — Я хотел бросить тебе вызов, — сказал я и это было правдой, но лишь её крошечной, отфильтрованной частью. Настоящая правда была куда грязнее. — Бросить мне вызов? — он указал на себя дрожащим пальцем, его голос сорвался. — Что? Почему, блядь? Зачем тебе это? Он выглядел совершенно сбитым с толку, его мозг явно не успевал за моими играми. — Потому что я хотел немного повеселиться, Ландо, — признался я, наблюдая, как его лицо вытягивается. Я решил скармливать ему правду по крупицам, наслаждаясь тем, как он давится каждой порцией. — Неужели гонки на болиде Формулы-1 недостаточно увлекательны для тебя?! — его голос становился всё более пронзительным, почти истеричным. Он буквально закипал. — Да, — я равнодушно пожал плечами, позволяя себе расслабиться и откинуться на спинку стула, наблюдая за ним, как за диковинным зверем в клетке. — Но сегодня мне хотелось чего-то большего. Чего-то личного. — Оскар, ты хоть понимаешь, что ты, сука, чуть не врезался в меня дважды?! — он вскинул руку, выставив два пальца прямо перед моим лицом. — Не один раз, а дважды! Это не вызов, ты психопат! Это была попытка убийства на скорости триста километров в час! — О Боже, Ландо, ты такой драматичный! — я не сдержал смешка. — Тебе бы в театре играть, а не в кокпите сидеть. — Что за драматизм, чёрт возьми?! — он сорвался на крик, его лицо покраснело от прилива крови. — Ты носишься там как угорелый, подрезаешь меня, выдавливаешь, а я тут, значит, драматизирую?! Я?! — он едва не ткнул себя в грудь кулаком. — Ты, как всегда, преувеличиваешь, — я говорил спокойно, почти лениво, наслаждаясь контрастом наших состояний. — Во-первых, я прекрасно знал, что делаю. Я не идиот и не новичок. Во-вторых, я отлично знаю, на что ты способен, Ландо. Твои рефлексы безупречны, так что я особо не переживал за твою безопасность. — Мне плевать, что ты там знал! И вообще, не смей, слышишь, не смей меня нахваливать! — он подошёл ко мне вплотную, сокращая расстояние до опасного минимума. — От твоих комплиментов ничего не изменится. Я так зол, Оскар... Я так зол, что готов врезать тебе прямо сейчас. По-настоящему. Его кулаки были сжаты до белизны суставов. Я смотрел на него снизу вверх, и внутри меня всё просто взорвалось. Если бы он ударил меня еще раз, прямо сейчас, я уверен — я бы кончил прямо в свои дизайнерские штаны, не касаясь себя руками. Его агрессия была лучшим афродизиаком. — Это была не похвала, а простая констатация факта, — я оставался непоколебим. — Я знаю твои лимиты. Я просто хотел усложнить тебе жизнь, заставить тебя выложиться по полной, выжать из тебя все соки. Чтобы ты почувствовал, каково это — когда я дышу тебе в затылок. Я хищно ухмыльнулся, глядя, как он сглатывает обиду. — В чём был смысл, Оскар? Зачем всё это? — его голос вибрировал, он явно запыхался от собственного гнева. Он сделал еще шаг вперёд, вторгаясь в моё пространство. Я не сводил глаз с его губ — таких припухших, подрагивающих. — Я хотел вывести тебя из себя, — наконец прошептал я и это признание повисло в воздухе липким облаком. Ландо заметно вздрогнул, словно я ударил его током. — Что?.. Разве не этого ты от меня ждал? — я подался вперёд, почти касаясь его носа своим, впитывая его сбитое, горячее дыхание. — Разве ты не хотел, чтобы я наконец перестал быть тихим напарником? — Ты не в себе... ты больной, — недоверчиво прошептал он. Его грудная клетка ходила ходуном под тонкой тканью, я физически чувствовал, как его сердце колотится о рёбра — бешено, испуганно, маняще. — М-м-м, — протянул я, наслаждаясь моментом. — Разве это так уж плохо? — я протянул руку и властно подцепил его подбородок пальцами, заставляя смотреть мне в глаза. Ландо замер, парализованный моим прикосновением. Он был совершенно неподвижен, как птица перед змеёй. Его огромные, гипнотизирующие глаза расширились, в них отражалось моё собственное торжествующее лицо. — Тебе ведь это нравится, а? — пробормотал я, чувствуя, как его кожа горит под моими пальцами. — Скажи мне, Ландо. Тебе нравится чувствовать мою власть? Он слегка приоткрыл рот, судорожно вдыхая воздух, хотел что-то сказать, но тут же захлопнул его, не в силах вымолвить ни слова. — Ну же, скажи... Тебе нравится? — я сильнее сжал его подбородок, почти причиняя боль. Он едва заметно, сломленно кивнул. Этого было достаточно. Я резко отпустил его и медленно облизнулся, чувствуя вкус победы на губах. В горле нестерпимо пересохло от этого напряжения и я встал, направляясь к мини-бару. Ландо остался стоять на месте, как нелепая, сломленная статуя, уставившись в стену невидящим взглядом. Я достал бутылку воды и сделал жадный глоток, не сводя с него глаз. Он медленно повернул голову ко мне. На его лице застыло самое несчастное, раздавленное выражение, которое я когда-либо видел. Но затем он опустил глаза и что-то неразборчиво пробормотал себе под нос. — Э-э? Что ты там вякнул, малыш? — спросил я, оставаясь у мини-бара, поигрывая бутылкой в руках. — Повтори громче, чтобы папочка услышал. Он откашлялся и медленно, с трудом поднял на меня свой взгляд, в котором ярость уже окончательно проигрывала похоти. — Ты… — он замялся, и я отчетливо увидел, как по его шее, перетекая на щёки, пополз густой, почти болезненный румянец. Боже, о чем этот малыш так отчаянно стеснялся меня спросить? Его голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас дрожал, как натянутая до предела струна, готовясь сорваться в любой момент. — Ты собираешься меня трахнуть? — наконец выдавил он, едва не задыхаясь от собственной смелости. Я картинно надул губы, имитируя глубокую задумчивость. О, нет, я еще не закончил. Мне хотелось выжать из него последние капли достоинства, поиграть с ним, как кот с полуживой мышью, прежде чем переломать ей хребет. — М-м-м, — промурлыкал я, лениво перекатывая в руках холодную бутылку воды, ощущая конденсат на ладонях. — Ты этого хочешь? — я улыбнулся, потирая подбородок, наблюдая за ним с тем ленивым интересом, с каким смотрят на разбитую дорогую вазу. Вся та яростная энергия, которая кипела в нём на трассе и в гараже, казалось, испарилась, оставив после себя лишь пустую, дрожащую оболочку. — Давай-ка посмотрим... — я нарочито медленно поднял взгляд к потолку, делая вид, что серьёзно взвешиваю все за и против. — Нет. Знаешь, нет. Не сегодня, детка, извини. Я равнодушно пожал плечами и, развернувшись, вальяжно опустился на диван. Ландо застыл. Его глаза расширились в панике, зрачки метались по моему лицу, пытаясь найти хоть каплю сочувствия. — Но раньше ты сказал.. — его голос сорвался на крик, он почти подбежал ко мне, сокращая дистанцию в три прыжка. — Что именно я сказал? — спросил я, всё еще удерживая на лице эту невыносимо спокойную, издевательскую улыбку. — Ты говорил, что позже! — он выплюнул это «позже» мне в лицо, словно это был неоспоримый контракт. — Ты сам это сказал, Оскар! В гараже! Я лишь насмешливо приподнял брови, глядя на него снизу вверх. — И что с того? Это были просто слова, Ландо. Они ровным счётом ничего не значат, если я так решу, — я негромко рассмеялся, видя, как его бьёт мелкая дрожь. Он на мгновение зажмурился, судорожно втягивая воздух ноздрями, пытаясь прийти в себя и не сорваться в окончательную истерику. — Но ты же сам сказал... хватит со мной играть... — он снова начал раздражаться, его кожа покрылась пятнами гнева. Именно этого я и ждал. Я медленно опустился ниже на подушки дивана, вызывающе и широко раздвинув ноги, демонстрируя ему свою неприкрытую власть и готовность к действию, которую я намеренно сдерживал. — Ландо, милый, думаю, тебе действительно лучше вернуться в свою комнату, — мягко, почти ласково произнес я, проверяя, насколько глубоко он уже раздавлен. — Ты просто устал. В конце концов, день был долгим, гонка была тяжёлой, ты проиграл... — я добавил это с особой горечью. — Тебе нужно отдохнуть. Он закрыл лицо ладонями, шумно выдохнул и начал мерить комнату шагами. Туда-сюда, как зверь в вольере, лихорадочно кусая ногти и не сводя с меня затравленного взгляда. — Тебе нужно поспать, Ландо, — повторил я, наклоняясь вперёд, упираясь локтями в колени, отчего мой член в штанах натянулся еще сильнее. — Нет! Это ты... ты должен меня отчитать! — выпалил он вдруг и этот крик, кажется, удивил даже его самого. Он резко замер, инстинктивно прижав ладонь ко рту, глаза округлились. Он выдал себя. С потрохами. Выдал свою жажду быть наказанным, подчинённым, стёртым в порошок. — О, неужели? Это правда? — я улыбнулся так широко, что это наверняка выглядело пугающе. Он лихорадочно закачал головой, пытаясь дать заднюю, но было уже поздно. Кровь в моих венах закипала от осознания его ничтожества. Я тихо усмехнулся, глядя, как он запускает пальцы в свои и без того спутанные волосы, пытаясь найти хоть какой-то аргумент. — Да... думаю, это стоит сделать, потому что ты сам так решил! А не потому, что я тебя об этом прошу! — он нагло, почти жалко лгал мне прямо в глаза, пытаясь спасти остатки своего эго. — М-м-м… Но видишь ли в чем загвоздка, Ландо. Я этого не решал, — я медленно покачал головой, наслаждаясь его замешательством. — Получается, что ты, по сути, сейчас стоишь передо мной и умоляешь, чтобы я тебя трахнул. Разве не так? Я равнодушно пожал плечами, наблюдая за его агонией. — Нет! Не собираюсь я ничего просить! Это так выбешивает! — заорал он, срываясь на визг. — Ты, блядь, обещал, что это будет позже! — Хватит об этом! — я резко встал, обрывая его на полуслове и направился в ванную. Он тут же сорвался с места, следуя за мной по пятам. Я буквально слышал его тяжёлые, раздражённые шаги за спиной, чувствовал его отчаяние, которое волочилось за ним по ковру. — Ты просто ужасен! Ты это знаешь?! Это просто смешно, Оскар! — кричал он мне в спину, пока я входил в кафельное пространство туалета. — Для тебя всё — сплошная ёбаная шутка, да?! Тебе нравится видеть меня таким?! — Именно так, — я коротко рассмеялся, оборачиваясь к нему уже у унитаза. — Если бы ты не жаждал этого каждой клеткой своего тела, ты бы уже давно свалил в свой номер и заперся там на все замки, Ландо. Но ты здесь. Бегаешь за мной как побитая собака. Я расстегнул ширинку и начал мочиться прямо у него на глазах, абсолютно не заботясь о приличиях. Ландо мгновенно потерял дар речи. Он застыл в дверях ванной, его челюсть едва заметно отвисла. Я вывалил на него чистую, неприкрытую правду, и он захлебнулся ею. Но его упрямство всё еще не позволяло ему сломаться окончательно. — Просто признай это, Ландо, — я повернул голову, глядя на него в упор, не выпуская своего члена из рук. Его взгляд был прикован к моему паху, он не мог отвести глаз, жадно впитывая каждую деталь, его зрачки расширились до предела. — Боже, какой же ты жалкий... — пробормотал я, качая головой. Я засунул член обратно в штаны, застегивая молнию с характерным лязгом и подошёл к раковине. Пока я мучительно медленно мыл руки, намыливая каждый палец, я краем глаза видел, как его нога нервно, ритмично дёргается. Он был на грани взрыва. — Оскар… — его голос донёсся до меня откуда-то из глубины ванной, тихий, надтреснутый, лишенный всякой защиты. Я посмотрел на его отражение в запотевшем зеркале и лишь коротко кивнул, даже не оборачиваясь. Внутри меня всё пело от мрачного торжества. Я хотел услышать, как он будет умолять. Это было моим единственным условием, моей маленькой прихотью — неужели я просил слишком многого после того, как подарил ему это восхитительное унижение на трассе? — Оскар… — снова позвал он и я почувствовал, как он потянулся рукой, намереваясь коснуться моего локтя, но в последний момент передумал, одёрнув пальцы, словно от огня. Я склонил голову набок, наблюдая за этой борьбой. Мало. Мне всё еще было чертовски мало. Я прошёл мимо него, намеренно задев плечом, а он поплёлся следом, покорно и безнадёжно, как побитый щенок за хозяином. Я не спеша подошёл к шкафу, выудил чистую футболку и домашние штаны, собираясь лечь спать. А он просто стоял в центре комнаты, не сводя с меня своего огромного, лихорадочного взгляда. — Так и будешь стоять там столбом всю ночь, Ландо? — спросил я, рывком стягивая с себя рубашку. Я почувствовал, как он буквально пожирает глазами мою обнажённую грудь, мои плечи. Я замер на пару секунд, уперев руки в бока, выставляя себя напоказ, упиваясь его реакцией. Ландо судорожно прикусил нижнюю губу — так сильно, что на ней наверняка остался след — и сделал еще один нерешительный шаг навстречу. — Не знаю… может быть, — прошептал он, и его голос вибрировал от сдерживаемого возбуждения. — Я сейчас вообще не соображаю, Оскар. Не могу думать… и уж точно не в состоянии принимать решения. Он смотрел на меня, совершенно потерянный, не зная, куда деть взгляд: то ли впиваться в мои глаза, то ли скользить по рельефу моих мышц. Он был именно таким, каким я жаждал его видеть: жалким, беспомощным, полностью в моей власти. Беззащитный золотой мальчик Формулы-1, превратившийся в дрожащую массу желания. — На этот раз я не стану делать это за тебя, малыш, — я слегка отстранился, когда он попытался подойти еще ближе. — Ты должен заслужить это сам. Я демонстративно скрестил руки на груди, отчего мышцы напряглись, а плечи стали казаться еще шире. Я просто стоял и ждал, превратившись в гранитную статую. Ландо нервно оглядывал комнату, его пальцы судорожно перебирали край майки. Мне это доставляло такое дикое, почти болезненное удовольствие, что я искренне удивился, почему не использовал этот приём раньше. — Я не... я не понимаю, чего именно ты от меня хочешь, — его голос сорвался. Я знал, что он не привык к такому. Он привык, что мир крутится вокруг него, что желания исполняются по щелчку. Именно поэтому я ломал его сейчас. — Скажи мне, чего ты от меня хочешь! — почти выкрикнул он, тяжело вздыхая. — А как ты сам думаешь? — спросил я, чувствуя, как самообладание начинает трещать по швам. Мой стояк уже пульсировал, требуя выхода, но я держался. Я хотел допить эту чашу его унижения до самого дна. — Я думаю… — начал он, сглатывая комок в горле. — Я думаю, ты хочешь, чтобы я… — он замялся, его лицо залил густой, тёмный румянец. — Чтобы я… хм… — Говори, Ландо. Не тяни кота за яйца, я ведь знаю, что ты всё прекрасно понимаешь, — подбодрил я его с жесткой ухмылкой. Он нервно, как-то по-птичьи хихикнул и опустил глаза в пол. — Ты хочешь, чтобы я умолял… тебя… — он едва заметно покачал головой, наконец поднимая на меня взгляд. Я медленно, удовлетворенно кивнул. — Ты же знаешь, что мне это не нравится, Оскар, — выплюнул он, пытаясь вернуть хоть каплю своего достоинства. — Я прекрасно это знаю, — отрезал я, делая шаг к нему. — Но неужели ты, блядь, всерьёз думаешь, что мне сейчас есть до этого дело? Мне плевать, что тебе нравится. Он промолчал, потому что крыть было нечем. Он знал, что в этой комнате его чувства стоят меньше, чем стёртая резина после гонки. — Если тебе здесь так невыносимо — дверь там, — я указал рукой в сторону выхода и потянулся к своей футболке на кровати. Но Ландо среагировал мгновенно. Он выхватил ткань из моих рук, пресекая мою попытку одеться. — Не надо, — просто сказал он и, не глядя, швырнул мою футболку на пол. — Пожалуйста, — издевательски поправил я его, усмехнувшись и вальяжно сел на край кровати, широко раздвинув ноги. — Ну? Я жду. Он подошёл вплотную, вставая в тесное пространство между моих бёдер. Я изо всех сил впился пальцами в покрывало, чтобы не сорваться и не вцепиться в него прямо сейчас. Он хмуро смотрел на меня сверху вниз, его дыхание было сбитым и горячим. — Ты у меня в долгу, — процедил он сквозь зубы. Я лишь громко фыркнул. — Ты довёл меня до такого состояния, в котором я еще никогда не был за всю свою жизнь, Оскар. Это твоя вина. — Я чертовски рад это слышать, — прошептал я ему в живот. Ландо закатил глаза, но его взгляд снова соскользнул на мои плечи и торс. Я откинулся назад, опираясь на локти, выставляя себя во всей красе. — Я рад, — повторил я, наслаждаясь тем, как он сходит с ума. — Пожалуйста… — наконец тихо, почти неслышно взмолился он. — Оскар… Его рука, подрагивая, поднялась и медленно провела по моей груди, задевая сосок. Дышать стало невыносимо трудно, кислород словно выкачали из комнаты. — Мне это нужно… — снова прошептал он, теряя остатки воли. — Что именно тебе нужно? — спросил я, задыхаясь от собственного возбуждения. Ландо внезапно дёрнулся, отстранился и резко отвернулся к окну. — Я не могу, Оскар, пожалуйста, просто… — он снова развернулся, его глаза горели лихорадочным огнем. — Ты знаешь, чего я хочу! Ты знаешь, что мне нужно, ты всегда это знаешь! Я не хочу произносить это вслух, это слишком… Пожалуйста! — снова взмолился он, сжимая кулаки. Я посмотрел на него долгим, ледяным взглядом и тяжело вздохнул. — Если ты не произнесёшь это, Ландо, я даже не посмотрю в твою сторону до конца сезона, — сказал я абсолютно сухим, безжизненным тоном. — Выбор за тобой. Хочешь страдать дальше — валяй. — Ты так груб со мной… — он смешно надул губы, пытаясь изобразить обиду, но в его глазах не было ничего, кроме жажды. — Это несправедливо, Оскар. — Не притворяйся, что тебе это не нравится, малыш, — поддразнил я его, видя, как он снова вспыхнул. Он отвернулся, пряча улыбку, которая предательски лезла на лицо. — Вот именно, — прошептал я. Я знал, что иногда ему до безумия нравится, когда с ним обращаются как с грязью. Это пугало меня где-то на задворках сознания, но я не мог отрицать очевидного: меня заводило это унижение. Меня заводило то, что эта его тёмная, постыдная сторона была открыта только мне. И я собирался воспользоваться этим правом на полную катушку. — Оскар, пожалуйста… — он попытался ещё раз, и теперь его голос зазвучал более уверенно, хотя в нем всё еще слышались нотки той самой жалкой мольбы, которая так сильно меня заводила. Я лишь коротко кивнул и снова медленно откинулся назад, опираясь на руки. Я нарочито широко раздвинул ноги, выставляя себя напоказ, становясь максимально доступным и притягательным, завлекая его в эту ловушку. Ландо опустил взгляд на мою промежность. Мой член, скованный тканью брюк, был настолько твёрдым, что выпуклость была видна невооруженным глазом — пульсирующая, тяжелая улика моего возбуждения. — Ты мне нужен, — он судорожно прикусил нижнюю губу, глядя на этот бугор так, словно там был центр его личной вселенной. — Ты мне так сильно нужен, Оскар... И он медленно, почти торжественно опустился на колени. Из моей груди вырвалось невольное, низкое мычание от восторга при виде этого зрелища. Ландо Норрис — золотой мальчик, звезда подиумов — сейчас стоял передо мной на четвереньках, в самом унизительном и желанном положении, умоляюще глядя мне в глаза снизу вверх. — Ещё, — выдохнул я, чувствуя, как кровь стучит в висках. Он начал медленно, по-пластунски приближаться ко мне, не сводя глаз с моего лица. — Мне нужно, чтобы ты трахнул меня, Оскар, — тихо произнёс он и это признание прозвучало как смертный приговор его гордости. — Грубо! — добавил он уже громче, и это слово вырвалось из его горла почти как звериный рык. Я не совсем понимал, что именно он вкладывает в это понятие сейчас, но это определённо было обещанием полной капитуляции. Я наблюдал, как под его тонкой рубашкой медленно, ритмично двигаются лопатки — словно крылья птицы, которую я собирался сломать. — Правда? — я специально подначивал его, заставляя выплескивать эту грязь вслух. — Что еще? — М-м-м, — он закивал, его дыхание стало прерывистым. — Хочу, чтобы ты сделал это так сильно, чтобы я больше не мог чувствовать своё гребаное тело, Оскар. Я хочу, чтобы твой член просто разорвал меня на части, — он заскулил, и этот звук был пропитан такой похотью, что у меня потемнело в глазах. — Чтобы я истёк кровью под тобой... просто уничтожь меня. Ебать, — пронеслось у меня в голове. Это было за гранью. — Пожалуйста, Оскар, пожалуйста! — он заскулил громче, явно упиваясь собственным унижением. Теперь он стоял прямо между моих ног, всё так же на четвереньках. Он положил голову на моё левое бедро, прижимаясь щекой к ткани, и начал слегка, почти незаметно потираться лицом о мой пах. — Тебе так сильно это нужно, малыш? — я лениво запустил пальцы в его волосы, поглаживая по голове, как дрессированное животное. — Да… — он застонал, зажмурившись и придвинулся ещё ближе, буквально утыкаясь носом в мою промежность. Я резко, до боли потянул его за волосы, заставляя закинуть голову назад. Я буквально не мог насытиться этим зрелищем: его раскрасневшееся лицо, расширенные зрачки, губы, которые ловили воздух. Я хотел, чтобы он окончательно потерял рассудок. Он громко ахнул, когда я сжал пальцы на его затылке. — Пока нет, — прошептал я ему прямо в губы. Ландо снова начал умоляюще скулить. — Ты такой жалкий и плаксивый, когда тебе припирает, правда? — я улыбнулся ему самой хищной своей улыбкой. Он густо покраснел, но не отвел взгляда. — Знаешь, я мог бы к этому привыкнуть, — признался я, чувствуя, как власть опьяняет сильнее любого алкоголя. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким всемогущим. Я даже не прикоснулся к нему по-настоящему, а он уже был готов вывернуться наизнанку ради одного моего жеста. — Я всегда буду делать всё, что ты захочешь, Оскар, — выдохнул он, и его глаза заблестели от слез. — Ты владеешь мной. Я весь твой. Он настолько потерял контроль над собой, что это сводило меня с ума. Моя эрекция стала болезненной, штаны нещадно давили. — Пожалуйста, Оскар, я больше не могу, — он снова заскулил, вжимаясь лицом в мои бёдра. Я лишь издевательски усмехнулся и отпустил его волосы. Он тут же, не теряя ни секунды, вцепился в пояс моих брюк. Его пальцы дрожали от нетерпения, он судорожно пытался расстегнуть пуговицу, дергая молнию. — Снимай, снимай, снимай быстрее... — бормотал он себе под нос, как заведенный. Я слегка приподнял бёдра, помогая ему освободить меня от лишней одежды. Ландо резко, рвано выдохнул, когда понял, что под штанами на мне нет белья. Его ладони, горячие и влажные, мёртвой хваткой сжали мои бёдра, пока он начал вылизывать мой член по всей длине, постанывая от какого-то животного удовольствия. Я громко застонал, когда он одним плавным, жадным движением взял меня в рот. Он продолжал сжимать мои бёдра так сильно, что завтра там наверняка останутся синяки. Ландо сосал так неистово, так исступленно, что, казалось, он забыл, как дышать. Боже, со стороны выглядело так, будто вся его жалкая жизнь, вся его карьера и будущее зависели от этого минета. Я не выдержал и снова оттащил его за волосы назад, заставляя прерваться. — Господи, Ландо, успокойся! — я задыхался, пытаясь вернуть контроль над собственным телом. — Осадись, придурок. Я никуда не денусь. Он пытался отдышаться, его губы распухли, стали ярко-алыми и влажными от слюны. Он нервно, почти безумно рассмеялся, глядя на меня снизу. — Прости… — лихорадочно пробормотал он, облизывая губы. Он всё еще не сводил глаз с моего члена, который теперь полностью был на виду. — Он просто такой… такой огромный и он твой, — он медленно обхватил ствол рукой, и я не стал его останавливать, позволяя ему это касание. — Я хочу его чувствовать всё время… я постоянно, блядь, о нём думаю. Я мечтаю о нём по ночам, — проскулил он и снова приник к головке, проводя по ней кончиком языка. — Ты что, совсем отчаялся, малыш? — спросил я с неприкрытой издёвкой. Он тут же, не задумываясь ни на секунду, кивнул. — Только ради тебя… — выдохнул он, глядя мне прямо в душу. — Только для тебя… папочка. Он произнёс это, медленно поглаживая мой член рукой и нагло ухмыляясь, несмотря на всю свою подчинённость. — Чёрт... — я застонал, чувствуя, как по позвоночнику пробежал разряд тока. — Да. Только для меня. Я снова резко, бесцеремонно прижал его голову к своему паху. Он лишь слегка покачал головой, послушно расслабляя челюсть и впуская меня максимально глубоко. Я надавил сильнее, заставляя его захлёбываться, почти заставляя подавиться моим весом, а затем так же резко отстранился. Ландо судорожно хватал ртом воздух, кашлял, его глаза слезились, но в них горел восторг. — Снимай одежду, — отрезал я стальным тоном. Он мгновенно вскочил на ноги. Рывком сорвал с себя рубашку, швырнув её мне в лицо, а затем проделал то же самое с брюками и нижним бельём. Я оглядывал его обнаженное, худое, подтянутое тело, пока он лихорадочно избавлял меня от остатков моей одежды. — Пока я тебя не трону, — сказал я, продолжая сидеть и лениво наблюдать за ним. — Но... — он начал было жаловаться, его лицо исказилось в разочарованной гримасе. Я театрально закатил глаза и запрокинул голову. — Но, но, но… — передразнил я его, тихо смеясь. — Я же сказал — пока. Ты такой ненасытный, Ландо. Тебя только пусти. — Да, — признался он, не скрывая больше ничего. — Ты нужен мне... папочка. Он снова густо покраснел, но теперь в этом было больше вызова, чем стыда. — Я знаю, чего ты хочешь. Но разве ты не хочешь, чтобы это было нечто большее, чем просто этот твой жалкий минет? — спросил я его, когда он снова подошёл вплотную и положил ладони мне на плечи, начиная медленно, почти благоговейно их поглаживать. — Тебе... тебе не понравилось? — в его голосе проскользнула детская обида, он заглянул мне в глаза, ища одобрения. — Скажем так, это была далеко не лучшая твоя работа, малыш, — я холодно усмехнулся, намеренно лишая его похвалы, чтобы он старался еще сильнее. Чтобы он вывернулся наизнанку, пытаясь мне угодить. — А-а-а... — только и выдохнул он, когда его ладони, всё еще влажные от пота и слюны, сомкнулись на моей шее. Я тихо, утробно хихикнул, чувствуя, как его пальцы слегка подрагивают. Его кожа была такой горячей, что казалось — еще немного и на моей шее останутся ожоги. — Это неважно, — прошептал я, глядя прямо в его расширенные зрачки, стараясь придать голосу обволакивающую, почти гипнотическую мягкость. — Ты ведь понимаешь, что можешь загладить свою вину, Ландо? У тебя есть шанс искупить всё, что ты натворил сегодня. Он тут же, почти механически, кивнул и уставился на меня с таким собачьим ожиданием в глазах, что мне стало тошно и сладко одновременно. Я не торопился. Я просто смаковал его лицо. Внутри я продолжал лгать самому себе, убеждая свой мозг, что я ни черта в него не влюблён. Он раздражал меня, он бесил меня своей привычкой выставлять всё напоказ, но это лицо... Господи, это было моё самое любимое проклятие на всем свете. Этот волевой подбородок, эта широкая, обезоруживающая улыбка, которая становилась еще более порочной и красивой из-за его диастемы. За его губы и эти глаза, сейчас затянутые пеленой похоти, можно было не просто умереть — за них можно было убить. — Оскар... — ласково позвал он меня, проводя ладонью по моей щеке. Я что-то нечленораздельно промычал и сухо откашлялся, пытаясь отогнать наваждение. — Ты задумался, — прошептал он, и на его губах промелькнула тень той нежности, которой не должно было быть в этой грязной комнате. Его пальцы на моем лице были слишком мягкими, слишком трепетными. Это было чересчур интимно. Слишком по-настоящему. Я резко мотнул головой и нахмурился, чувствуя, как паника лезет по позвоночнику вверх — я терял хватку, я сам тонул в нём. Нужно было вернуть контроль. Срочно. — Да, нет... забей... прости, — пробормотал я, возвращая голосу сталь. Я слегка оттолкнул его, прерывая этот момент ненужной нежности и поднялся, чтобы дойти до своей сумки. Выудив оттуда тюбик со смазкой, я обернулся. Ландо выглядел по-настоящему расстроенным из-за того, что я отстранился, его плечи поникли. Я намеренно проигнорировал этот взгляд. Сделал вид, что его чувства — это просто помеха. Вернувшись на край кровати, я глубоко вздохнул, чувствуя, как возбуждение снова бьёт в голову. Печаль на его лице мгновенно сменилась хищным блеском, стоило ему увидеть бутылочку в моих руках. — Так ты хочешь загладить свою вину? М-м-м? — спросил я, ощущая, как власть возвращается ко мне в руки вместе с этим скользким гелем. — Да, папочка... да, пожалуйста, — с готовностью выдохнул он, снова прикусывая нижнюю губу так, что она стала пунцовой. Я довольно улыбнулся и щелчком открыл крышку. — Я хочу, чтобы ты подготовился, Ландо. И я хочу, чтобы ты сделал это серьёзно, — я чеканил слова. — Но не вздумай вылить на себя всё сразу. Используй ровно столько, сколько нужно, иначе нам не хватит смазки на потом. А «потом» будет долгим, обещаю. Он шумно вздохнул, и этот звук больше походил на сдавленный всхлип облегчения. Я выдавил немного прохладной субстанции на его протянутую ладонь. — Тебе придётся поработать над этим, малыш, — процедил я. — Покажи мне, как сильно ты хочешь меня внутри. — Хорошо... — выдохнул он, разворачиваясь ко мне спиной. Он наклонился, принимая позу, от которой у меня едва не остановилось сердце. Ландо прижал пальцы к своему кольцу и зашипел, когда холодная смазка коснулась его разгорячённой плоти. Это было лучше, чем любой грёбаный подиум. Я медленно соскользнул с кровати, опускаясь на колени на ковер прямо за ним. Теперь моё лицо было на одном уровне с его задницей — белой, подтянутой, идеально очерченной. Мои руки дрожали. Мне стоило колоссальных усилий не вцепиться в его бёдра прямо сейчас, не развести их до треска в суставах. Я просто смотрел, как завороженный. Ландо медленно, с трудом ввел первый палец. Он дышал тяжело, с хрипами, его спина выгнулась дугой. Я чувствовал, как мои собственные ладони впиваются в бёдра, стараясь не сорваться на мастурбацию прямо здесь, глядя на этот позор. — О-о-оскар... — услышал я его рваный стон. Я поднял глаза и увидел, что он оглядывается через плечо, его лицо было искажено удовольствием и болью. Он засунул второй палец, медленно раздвигая их внутри себя, растягивая мышцы. — Тебе нравится, папочка? — спросил он, не прекращая своих ритмичных, вязких движений. — Тебе нравится смотреть, как я это делаю для тебя? — Я хочу еще, малыш, — отрезал я, всё еще удерживая маску безразличия, хотя внутри меня уже бушевал пожар. — Этого мало. Ты всё еще слишком узкий. Можешь добавить третий? — Угу... — простонал он, кивая. Его тело мелко дрожало. Он медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, ввел третий палец. Я видел, как натянулась кожа, как ему стало по-настоящему тяжело дышать. — Чёрт... — прохрипел он дрожащим, сорванным голосом. — Хорошо. Вот так. Очень хорошо, — похвалил я его, и увидел, как на его лице промелькнула гордая, почти счастливая улыбка. Мне было мучительно трудно не касаться его, не входить в него без предупреждения. Его движения были размеренными, ритмичными, он буквально выставлял свою дырочку напоказ, демонстрируя, как она покорно принимает его пальцы. — Продолжай, малыш. Не останавливайся. — Ещё, папочка... я хочу ещё... — выдавил он из себя, его лоб покрылся испариной. — Тебе действительно нужно ещё? — спросил я, хотя уже знал ответ. Он судорожно покачал головой, а потом, спохватившись, закивал. — Я хочу ещё? — переспросил я, издеваясь. — Да! Да, Оскар, пожалуйста! — Я всегда хочу большего, Ландо. Ты же знаешь, — я улыбнулся, видя, что он полностью в моей власти. Застонав так громко, что, казалось, нас услышат на другом этаже, он ввел в себя четвертый палец. Его спина выпрямилась, мышцы на ягодицах напряглись до предела. Он стонал так неистово, как никогда в жизни. — Чёрт, Ландо, это... — я склонил голову, закрывая лицо рукой, не веря собственным глазам. Этот парень был готов на всё. Он продолжал растягивать себя прямо перед моим лицом, а я чувствовал, как мой разум окончательно сгорает в этом пламени. Это было безумие. Самое прекрасное и грязное безумие за всю историю. — Оскар... — этот стон вырвался из него вместе с хрипом, он буквально захлёбывался собственным возбуждением. Его тело начало сдавать, колени подгибались, он едва не завалился лицом в ковёр, теряя равновесие от той пытки, которой сам себя подвергал. Я резко подался вперёд и стальной хваткой перехватил его запястье, обрывая его судорожные движения. Он ахнул, вскинув на меня затуманенный взгляд, в котором плескался первобытный ужас пополам с обожанием. — Я... я что-то сделал не так? — тут же зачастил он, срываясь на испуганный шёпот. Я проигнорировал его вопрос, наслаждаясь тем, как он дрожит под моими пальцами. Медленно, дюйм за дюймом, я сам вытащил все его четыре пальца из его растянутой, влажной задницы. Ландо издал протяжный, глубокий стон, его спина выгнулась, а пальцы ног впились в ковёр. Я легонько, почти невесомо провёл ладонью по его заднице, дразня разгоряченную кожу, и снова сел на кровать, наблюдая, как он дезориентированно поёрзал и развернулся ко мне всем телом. Я снова взял тюбик и выдавил на ладонь щедрую, холодную порцию смазки. Я слышал своё рваное дыхание, которое переплеталось с его загнанными всхлипами. Мы смотрели друг на друга, и воздух в комнате можно было черпать ложками — настолько он был пропитан похотью. Я обхватил свой член рукой, медленно поглаживая его по всей длине, чувствуя, как он пульсирует, готовый взорваться. Ландо, не дожидаясь приглашения, пополз ко мне на четвереньках. Это было божественно. Я смотрел на него сверху вниз, на мои ноги, у которых ему было самое место — в пыли, в подчинении, в абсолютном признании моего превосходства. — Сними с меня носки, Ландо, — мой голос прозвучал чужим, низким, вибрирующим от подавляемого безумия. Я никогда раньше не просил его о таком, это не было частью моих обычных фантазий, но сейчас эта мысль казалась единственно верной. — Ртом, — добавил я, не сводя с него глаз. Это казалось странным, извращенным, но в этой душной комнате, после всего, что мы натворили друг с другом на трассе, это ощущалось как высшая форма справедливости. Ландо замер на секунду. В его взгляде не было ни тени сомнения, ни капли брезгливости — только безумная готовность служить. Что бы я ни сотворил с его гордостью, он принимал это как дар. Он наклонился к моим ступням и я почувствовал его горячее дыхание на своих пальцах. Он сделал это на удивление ловко, почти профессионально — его зубы осторожно подцепили ткань, стягивая её миллиметр за миллиметром. Второй носок он придержал у себя во рту ещё несколько секунд, глядя на меня снизу вверх, как преданный пес, ждущий одобрения или хотя бы скупой похвалы. Я лишь сухо кивнул, испытывая почти болезненное удовлетворение. Пусть борется. Пусть заслуживает каждое моё слово. Я видел, как тень разочарования промелькнула на его лице и это подстегнуло его. Выпустив ткань из зубов, он начал покрывать мои ступни лихорадочными, влажными поцелуями. Его язык проходился между пальцами, лизал лодыжки, поднимался выше по голеням, оставляя за собой дорожку из слюны и жара. Когда дело касалось моего тела, этот парень терял остатки человеческого достоинства, превращаясь в чистую, концентрированную потребность. Я продолжал дрочить себе прямо перед его лицом, не давая ему прикоснуться к самому главному. Ландо мог только смотреть, завороженно вздыхая и ловить каждое микродвижение моей руки. — Хочешь этот член, малыш? — спросил я, видя, как он буквально давится собственной слюной. Он поднял на меня глаза, и в них было столько отчаяния, что мне на секунду стало страшно за его рассудок. — Очень... очень сильно, папочка, — выдохнул он, выпрямляясь и по-хозяйски кладя ладони на мои бёдра. Он широко раздвинул пальцы, впиваясь ногтями в мою кожу, заставляя меня издать низкий рык. — М-м-м… — я хищно ухмыльнулся, чувствуя, как у меня кружится голова от этой смеси власти и кайфа. — И куда же ты хочешь его получить? Куда мне тебя поиметь, чтобы ты наконец заткнулся? Он судорожно прикусил губу и на его лице расцвела какая-то ненормальная, блаженная улыбка. — Куда угодно, папочка... слышишь? Куда захочешь. — Это обращение «папочка» из его уст действовало на меня как наркотик, выжигая остатки здравого смысла. — Так глубоко, как только сможешь. Хочу, чтобы ты достал до самых моих внутренностей. Он тихо хихикнул и этот смех был полон такого раскрепощения, такой грязи, что я не выдержал и тоже усмехнулся. Мой маленький напарник окончательно сорвался с катушек. — Я всё равно не собираюсь тебя трогать, Ландо, — прошептал я, наклоняясь к его лицу, обдавая его запахом смазки и своего возбуждения. — Тебе придется сделать всё самому. Насадись на меня. Забери то, что просишь. Ясно? Я хотел поиграть с ним в последний раз, заставить его проделать всю грязную работу, пока я буду просто наблюдать за его агонией. — Но почему?! — заныл он и этот звук был полон такой искренней, детской боли, что я едва не сорвался. — Оскар, пожалуйста, я же не смогу... это слишком... Его пальцы на моих бёдрах сжались до боли, он умоляюще тёрся лбом о моё колено, превращаясь в абсолютное ничтожество, жаждущее своего единственного хозяина. Я чувствовал, как власть раздувает моё эго до небес — он был моим. Весь, от кончиков исцелованных пальцев до каждой мысли в его светлой голове. — Потому что я так сказал, — отрезал я, и мой голос прозвучал как удар хлыста в звенящей тишине номера. Он открыл рот, судорожно втягивая воздух, готовый что-то возразить или, наоборот, выплеснуть еще одну порцию своего жалкого обожания, но я мгновенно пресек эту попытку, грубо накрыв его губы ладонью. Я чувствовал, как его зубы впиваются в мою кожу, как его горячая слюна пачкает мою руку. — Хватит, Ландо. Потерпи ради меня, ладно? Просто заткнись и сделай то, что должен, — прошептал я, глядя в его огромные, умоляющие глаза, которые сейчас казались бездонными озерами, полными тёмной, вязкой покорности. Он едва заметно кивнул под моей рукой. Я медленно убрал ладонь, оставляя на его лице влажный след. — Встань, — приказал я. Он подчинился мгновенно, его тело действовало быстрее, чем разум успевал осознать команду. — Теперь повернись и сядь ко мне на колени, — мой голос стал еще тише, еще опаснее. Я немного раздвинул ноги, освобождая для него пространство, превращая свои бёдра в алтарь для его жертвоприношения. Ландо, дрожа всем телом, повернулся ко мне спиной. Его руки, тонкие и цепкие, легли на мои колени, впиваясь пальцами в мышцы. Я приставил свой член к его раскрытому, пульсирующему входу, и он начал медленно, мучительно плавно опускаться. Благодаря тому, что он уже был достаточно растянут собственными пальцами под моим надзором, я вошёл в него легко, как нож в масло, поглощая дюйм за дюймом. Я издал низкий, утробный стон и откинулся назад, упираясь руками в матрас. Ощущение того, как его горячая, тесная плоть обхватывает мой член, было почти невыносимым. Я не мог оторвать от него глаз: эта золотистая, загорелая спина с четко прорисованными позвонками, тонкая, почти девичья талия, которую хотелось переломить, и ягодицы, которые теперь тяжело и плотно лежали на моем животе. Внутри меня бушевал ураган — мне стоило титанических усилий не шлепнуть его, не вцепиться в его бёдра и не начать вдалбливать его в кровать до тех пор, пока он не потеряет сознание. — Черт, Оскар...у тебя такой большой... — Ландо простонал это, оглядываясь через плечо. Его лицо было искажено смесью экстаза и боли. Он начал двигаться. Медленно, ритмично, вверх-вниз. Я завороженно наблюдал, как при каждом его толчке напрягаются и расслабляются мышцы на его спине, словно живой механизм, созданный исключительно для моего удовольствия. — Не называй меня так сегодня, — оборвал я его, когда он начал наращивать темп, и звук соприкосновения наших тел стал более влажным и громким. — Как... как ты хочешь, чтобы я тебя называл? — с трудом выговорил он. Его голос прерывался, он был уже на грани, его разум явно плавился от перегрузки. — Папочка, — выплюнул я это слово, чувствуя, как оно придает мне сил. Он задвигался яростнее. В комнате раздавались сочные, постыдные шлепки. Ландо улыбнулся мне через плечо — это была странная, сломленная улыбка, полная безумия. — Тебе нравится, папочка? — всхлипнул он, насаживаясь на меня до самого упора. Я лишь кивнул и запрокинул голову, издав долгий, непристойный стон, который эхом отразился от стен. Ландо не сбавлял темп, хотя я видел, что он уже выбился из сил, его лоб покрылся крупными каплями пота, а движения стали более дёргаными. Его стоны превратились в короткие, рваные вскрики. Он сжимал мои бёдра с такой силой, что я чувствовал, как под его пальцами наливаются будущие синяки. Это было больно, но эта боль только сильнее разжигала во мне зверя. — Сильнее, Ландо! — приказал я, толкаясь бёдрами ему навстречу. — Я хочу чувствовать, как ты стараешься. — Я... я не могу... — прохрипел он, его глаза начали закатываться. — Ты нужен мне... Оскар, пожалуйста... Я резко мотнул головой, не желая слышать своё имя в этот момент. — Заткнись и делай, что я тебе говорю! — процедил я сквозь зубы, хватая его за талию и помогая ему двигаться быстрее, жёстче. В ту секунду я был законченным эгоистом. Мне было абсолютно наплевать на его усталость, на то, как его тело протестует против такого марафона. Я был сосредоточен только на пульсации собственного удовольствия, на том, как тесно его кишки сжимают мою головку. — Оскар... — его голос окончательно сорвался на плач. — Я больше не могу, правда... остановись... Мне нужно было еще немного. Еще пара секунд этой власти. Поэтому я проигнорировал его мольбу, продолжая смотреть, как он извивается на мне. В его глазах стояли слёзы, они стекали по щекам, капая на мои бёдра. Я знал, что он на пределе своих физических и психических возможностей, но внутри меня не было ни капли сочувствия. Только холодный, расчётливый кайф. — Папочка, пожалуйста... умоляю... — взмолился он, его голос был едва слышен за хрипами. — Ладно, ладно, хватит, — я наконец обхватил его за талию, останавливая этот безумный ритм. В основном я сделал это потому, что сам был в миллиметре от финиша, а я не хотел кончать так просто, не хотел отдавать ему эту победу. Я осторожно отстранился, выходя из его обмякшего тела. Ландо издал тихий, жалобный всхлип, лишившись опоры. — О, малыш, не плачь, — я постарался придать голосу налет утешения, хотя в душе всё ещё ликовал. Он попытался встать на дрожащих ногах, продержался пару секунд, а затем буквально рухнул лицом в матрас, на живот, раскинув руки в стороны. Его кожа пылала, он выглядел как человек, переживший катастрофу. — Прости, папочка... — тихо, в подушку пробормотал он. — У меня...так болят ноги. Просто отваливаются. Он повернул голову и посмотрел на меня своими красными от слёз глазами, ища хоть каплю одобрения. — Не переживай, малыш, я всё понимаю, — я кивнул, поглаживая его по спутанным волосам. — Но ты был просто чертовски хорош. Ты справился. Я знал, что эта крошечная похвала сейчас для него важнее воздуха. Его лицо действительно на мгновение просветлело, в глазах мелькнула робкая надежда. — Правда? — Он слабо улыбнулся мне, и в этой улыбке было столько преданности, что мне стало почти не по себе. — Тебе действительно понравилось? — Да, — ответил я, глядя сверху вниз на его потную, вздрагивающую спину. Он хихикнул — этот звук был похож на нервный разряд, — и снова прикусил свою истерзанную нижнюю губу. — Ну, раз ты так хорошо постарался, малыш… — я не договорил. Я резко поднялся, чувствуя, как в паху пульсирует тяжёлое, тягучее напряжение. Подойдя к нему сзади, я мертвой хваткой вцепился в его бёдра. Кожа была скользкой и горячей. Я грубо приподнял его, заставляя встать на колени прямо посередине кровати и заставил наклониться вперёд, упираясь локтями в матрас. Я почувствовал, как он тут же весь напрягся, словно струна перед обрывом. — Расслабься, — приказал я, обхватив его упругие ягодицы обеими руками. Теперь у меня больше не было ни единой причины сдерживаться. Я достаточно поиграл с его разумом, достаточно поиздевался над его эго. Теперь мне просто хотелось его добить, растоптать остатки его воли и заполнить собой каждую клетку его тела. — Пожалуйста... — услышал я его приглушенный стон. Он сам начал подаваться назад, прижимаясь своей задницей к моим бёдрам, ища контакта, ища того самого унижения, от которого он так долго бегал. Ему всегда было мало. Сколько бы я ни давал, этот парень был бездонной ямой похоти. — Я думал, ты не любишь умолять, Ландо, — поддразнил я его, чувствуя, как власть пьянит меня сильнее, чем шампанское на подиуме. — Не люблю... — выдохнул он, когда я медленно, дразняще провел пальцем по его анусу, едва касаясь нежной кожи. Он прерывисто вздохнул и его бёдра мелко задрожали. — Ты неплохо справляешься с ролью шлюхи, хоть тебе это и не нравится, — я сухо усмехнулся и резко прижал палец к кольцу мышц, заставляя его вскрикнуть. Он инстинктивно подался назад, буквально насаживаясь на мой палец, и я, не церемонясь, ввел его по самую костяшку. — Значит, для тебя это естественно, а? Раз ты такой отчаянный... такой жалкий в своей нужде, — я ввел второй палец, расширяя его, чувствуя, как тесно и горячо внутри. — Так ли это, Ландо? — я надавил на простату, намеренно жёстко и глубоко. Он вскрикнул — громко, на весь номер, — и я повторил это движение, выбивая из него новый всхлип. — Так ли это, я тебя спрашиваю? Отвечай! — Да, папочка... Пожалуйста! — воскликнул он, когда я добавил третий палец. Это было безумие. Он сам начал двигаться, сам себя трахал моими пальцами, я даже не шевелил рукой, просто держал их внутри, пока он извивался, насаживаясь на них снова и снова. — Чёрт возьми, Ландо, ты только посмотри на себя... — я задыхался от этого зрелища. — Ты просто смущаешь своей похотью. Я усмехнулся и запустил пальцы еще глубже, сминая его нутро, а он лишь плотнее прижимался к моей руке, умоляя о большем. — Папочка! О, Господи, папочка! — его крики становились всё громче, он перешёл на невнятное бормотание, теряя связь с реальностью. Я схватил его за бедро свободной рукой, впиваясь пальцами в плоть, чтобы он не дёргался так сильно, и добавил четвертый палец. Я начал яростно, грубо двигать ими внутри него. Ландо закричал во всё горло, этот звук был полон боли и запредельного удовольствия. Он выгнул спину так сильно, что я испугался за его позвоночник и вцепился обеими руками в простыни, комкая их в кулаках. Внезапно я остановился. Резко вынул пальцы, оставляя его зияющим и пустым. Но я не дал ему и секунды, чтобы перевести дух. Я тут же нагнулся и накрыл его дырочку своим языком. — О, чёрт! — он застонал так громко, что, казалось, стены содрогнулись. Я раздвинул его ягодицы еще шире, выставляя его розовое, пульсирующее нутро на свет, и просунул язык внутрь, вылизывая его. Он задыхался. Его стоны, вздохи и бессвязные крики слились в один сплошной шум. Он всё время выкрикивал моё имя и это меня не на шутку взбесило. Я же, блядь, просил его так меня не называть. Я резко отстранился. — Только не Оскар, — выдохнул я ему в спину, не давая вставить ни слова. Я снова опустился на колени прямо за ним, смачно плюнул на его дырочку, растирая слюну пальцами, и снова принялся ласкать его языком, доводя до исступления. — Прости, папочка... прости меня, — выдохнул он, едва не плача. В ответ я с размаху шлёпнул его по заднице — звук хлопка был громким и сочным, на коже тут же начал проступать красный след. Я радовался, как ребенок, видя его подчинение. — Ещё, папочка... пожалуйста, ещё! — взмолился он. Боже, какой же он был ненасытный, какой грязный в своем желании. Но я продолжал, потому что каждый раз, когда он выкрикивал это «папочка», по моей крови разливался чистый дофамин. В какой-то момент я осознал, что не вижу его лица. Эта мысль ударила меня под дых. Я перестал двигаться. — Нет, нет, папочка, не надо! Почему ты остановился?! — тут же начал жаловаться он, пытаясь снова потереться о моё лицо. Я проигнорировал его скулеж. Мертвой хваткой схватил его за бёдра и одним резким, силовым движением перевернул его на спину. Ландо испуганно вскрикнул, его ноги взлетели вверх, и он оказался полностью открытым передо мной, прижатый к кровати моим весом. Теперь я видел его глаза — в них было чистое, незамутнённое безумие. — Ты только и делаешь, что вечно ноешь и жалуешься, Ландо. Тебе вечно всего мало, — процедил я, глядя ему прямо в глаза, в которых сейчас плескалось первобытное обожание. — Расслабься, чёрт тебя дери. Успокойся и просто впитывай то, что я тебе даю. Я стальной хваткой вцепился в его челюсть, фиксируя его голову на подушках. Он замер, нахмурившись от легкой боли, его губы были влажно приоткрыты, а дыхание вырывалось из груди рваными, горячими толчками. В этот момент он был прекрасен какой-то болезненной, порочной красотой — словно дорогой гоночный болид, который я только что вдребезги разбил о стену своего эго. Я пару секунд просто любовался этим лицом, упиваясь своей властью, пока не почувствовал, что он окончательно обмяк под моим давлением. Когда он затих, я легонько, почти издевательски шлёпнул его по щеке. Хлесткий звук удара эхом отозвался в тишине комнаты. — Вот так, малыш. Хороший мальчик, — прошептал я, чувствуя, как внутри всё плавится от его покорности. Я рывком раздвинул его ноги и втиснулся между его бёдер, прижимая их к его груди так сильно, что его задница оказалась полностью открытой, беззащитной и выставленной на мой суд. Освободив место для своих плеч, я опустил лицо к его анусу. Я не сводил с него взгляда, наблюдая, как он краснеет от стыда и желания одновременно. Я едва коснулся его языком и Ландо тут же издал звук, который был тише обычного стона — мягкий, вибрирующий вздох, полный облегчения. В номере стало подозрительно тихо, слышалось только наше сбитое дыхание, и эта тишина меня чертовски беспокоила. Мне нужно было больше шума. Больше грязи. — Возьмись за бёдра, Ландо, — приказал я, еще сильнее вжимая его колени в матрас. Он тут же обхватил свои ноги руками, помогая мне раздвигать его плоть еще шире, выставляя своё нутро на полное поругание. Я стал активнее работать языком, вонзаясь им в него, вылизывая его с той жадностью, с которой пьют воду в пустыне. Его стоны мгновенно обрели прежнюю громкость и остроту. — Как же хорошо... Господи... — простонал он, закидывая голову. — Чёрт... да, папочка... ещё... Его голос сорвался на высокий, почти девичий фальцет. Я поднял на него глаза и увидел, что он тоже смотрит на меня — его рот был широко открыт в немом крике, взгляд затуманен, он выглядел абсолютно потерянным, растерзанным этой лаской. Я слегка отстранился от его ануса, наслаждаясь тем, как он судорожно ловит воздух. Мы замерли, глядя друг на друга в упор, и, не прерывая этого зрительного контакта, я взял в рот одно из его яичек. Я начал медленно посасывать нежную кожу, в то время как моя рука обхватила его член, совершая ленивые, тягучие движения вверх-вниз. Ландо дёрнулся, его шея напряглась так, что вздулись вены. — Ос- — выдохнул он, едва не произнеся моё имя, но тут же испуганно зажал рот рукой, словно совершил святотатство. — Папочка... — исправился он, и я медленно, одобряюще кивнул. — Боже мой... Оскар... — он захлебнулся словами. Я решил, что пора довести его до грани. Я резко просунул в него два пальца, погружая их по самые костяшки. Ландо запрокинул голову, и из его горла вырвался долгий, хриплый стон, который перешёл в скулеж. Я ускорил движения обеих рук: пальцы внутри него начали яростно кромсать его простату, а ладонь на его члене стала двигаться со скоростью поршня. — Да... чёрт! — прохрипел он, вжимаясь затылком в подушку. — Пожалуйста... ещё! Больше! И я дал ему это. Я добавил третий палец, чувствуя, как его анус буквально засасывает меня, пульсируя и сжимаясь от шока. Мои пальцы двигались внутри него безжалостно, грубо, превращая его тело в один сплошной обнажённый нерв. Его стоны снова превратились в истошные крики удовольствия, от которых по коже бежали мурашки. — Блядь! Не останавливайся! Папочка, умоляю, не останавливайся! — кричал он, теряя остатки рассудка. Меня так заводило его отчаянное, грязное бормотание, его готовность унижаться ради крупицы моего внимания, что я всерьёз испугался кончить прямо там, так и не войдя в него по-настоящему. Я переместил губы с его яичек на ствол, облизал его по всей длине, обильно плюнул на головку, размазывая слюну, и заглотил его целиком, не переставая мучить его задницу пальцами. — Я... ох, черт, чёрт! — Ландо издал утробный, животный рык, его спина выгнулась дугой, подошвы ног впились в кровать, и он кончил мне прямо в рот. Густые, горячие струи ударили мне в горло. Я не вынимал из него пальцев, но мои движения стали нарочито медленными, издевательски нежными, заставляя его тело содрогаться в послеоргазменных судорогах. Я закрыл глаза, наслаждаясь терпким вкусом его поражения, катая его сперму на языке и стараясь не проглотить ни капли. Я медленно, дюйм за дюймом, вынул пальцы из его вязкого тепла и выпустил его член изо рта. Ландо всё еще мелко потряхивало, его мышцы спазмировали, лицо было белым, как мел, с лихорадочным румянцем на щеках. Я легонько, почти ласково похлопал его по животу, заставляя его сфокусировать на мне взгляд. Он обессиленно отпустил свои ноги, которые упали на матрас как плети. Я не спеша забрался на него сверху, придавливая его всем своим весом, ощущая под собой его загнанное сердцебиение. Его глаза были почти закрыты, взгляд плыл, а всё тело было покрыто тонкой пленкой пота. Я грубо схватил его за челюсть, заставляя его открыть рот. — Глотай, малыш. До последней капли, — прошептал я. Он широко распахнул глаза, полные непонимания, когда я наклонился и влил в него его же сперму, которую бережно держал во рту всё это время. Ландо поперхнулся, дёрнулся, но моя рука на его челюсти не дала ему отвернуться. Он заставил себя проглотить, его кадык дёрнулся, и в этот момент я почувствовал, что он окончательно сломлен. Теперь он принадлежал мне не только телом, но и каждой своей постыдной мыслью. — Тебе вкусно, Ландо? — спросил я, ухмыляясь и стирая каплю с его губы. — Это вкус твоего послушания. — Глотай всё, живо, — выдохнул я прямо ему в губы, криво ухмыляясь. Я чувствовал, как его челюсть дрожит под моими пальцами, но Ландо не колебался ни секунды. Он послушно сглотнул, его кадык дёрнулся вверх-вниз, а затем, словно в поисках окончательного одобрения, он широко открыл рот и высунул влажный язык, демонстрируя, что выполнил приказ до конца. Это зрелище — поверженный, покорный Ландо с клеймом собственной спермы на губах — вышибло из меня последние остатки здравого смысла. Не долго думая, я накрыл его рот своим, впиваясь в него глубоким, одуряющим поцелуем. Он ответил мгновенно. С жаром, с каким-то отчаянным голодом, он застонал мне прямо в губы, смешивая наше дыхание и вкус соли. До этого момента мы никогда не целовались. Никогда. Я намеренно возводил эту стену, избегая малейшего намека на нежность, потому что не хотел, чтобы этот сопляк вообразил себе, будто между нами есть нечто большее, чем просто животный, грязный секс. Никакой привязанности. Никаких чувств. Мы даже не были друзьями в привычном смысле слова — мы едва перебрасывались парой фраз вне паддока, если не считать тех звуков, что мы издавали, трахаясь в отелях по всему миру. Но сейчас, видя его таким — совершенно обескровленным, раздавленным, лежащим подо мной и глотающим собственную сперму просто потому, что я так велел… внутри меня что-то треснуло. Это было слишком. Слишком грязно, слишком правильно, слишком интимно. Ландо запустил пальцы в мои волосы, мягко потянул за них, заставляя меня издать низкий рык и улыбнулся прямо мне в губы — так искренне и тепло, что меня передёрнуло. Я изо всех сил старался не поддаваться, не отвечать на эту нежность, но моё тело предавало меня. Я перекатился на бок, увлекая его за собой, и прижал его к своей груди, неосознанно поглаживая его по спине. Ландо расплылся в еще более широкой улыбке, почти хихикнул, продолжая перебирать мои пряди своими тонкими пальцами. Я хотел положить этому конец, хотел оттолкнуть его и напомнить, кто он здесь такой, но губы словно онемели, они больше меня не слушались. Я чувствовал, как контроль утекает сквозь пальцы, как вода. Страсть становилась липкой, густой, удушающей. — М-м-м… — я промычал, пытаясь отстраниться, когда почувствовал, что порог безопасности пройден. Но Ландо не отпустил. Он притянул меня обратно, вжимаясь всем телом, ища тепла. Моё сердце бешено колотилось о рёбра, как пойманная птица, и я не мог разобрать, что это — ледяной гнев на его дерзость или жгучая тревога от того, что он пробирается мне под кожу. А может, всё вместе, превратившееся в ядовитый коктейль. Он продолжал целовать меня, мягко, настойчиво, тихо постанывая и медленно прижимаясь своим возбужденным пахом к моему бедру, которое удачно оказалось у него между ног. Это стало последней каплей. Я сорвался. Резким, силовым движением я снова перевернул его, буквально вбивая его лопатки в матрас и нависая сверху всей своей массой. Поцелуй был разорван так резко, что послышался влажный звук. Мы оба тяжело, рвано дышали, глядя друг на друга в упор. Его глаза блестели от избытка чувств и это бесило меня до дрожи. — Оск… — тихо, почти ласково позвал он меня. Этот звук, моё имя, произнесённое таким тоном в этой тишине, подействовало на меня как красная тряпка на быка. Мне стало тошно от самого себя, от того, что я позволил этому случиться. — Не смей, блядь, больше так делать, Ландо! — выплюнул я, и мой голос прозвучал как скрежет металла. — Что с тобой, чёрт возьми, не так?! Мне нужно было выплеснуть эту удушающую тревогу, этот гнев, который клокотал в горле. Мне нужно было найти виноватого в том, что я только что почувствовал к нему что-то, кроме презрения и похоти. И, конечно, этим виноватым должен был стать он. Я был агрессивен, я буквально источал ярость, нападая на него из-за собственной слабости, из-за того, что сам допустил этот момент близости. Я не мог с этим смириться. Я не мог позволить ему победить в этой игре разумов. — Ты — просто кусок мяса для меня, — процедил я, глядя, как гаснет свет в его глазах. — Запомни это, малыш. Больше никаких поцелуев. Никогда. — Прости меня, — прошептал он, и в этом звуке было столько неприкрытой, болезненной грусти, что по моей коже пробежал холод. — Мне так жаль, Оскар... — повторил он, и теперь в его голосе прорезались нотки настоящего страха, липкого и дрожащего. Я ничего не ответил. Тишина между нами стала тяжёлой, осязаемой, как свинец. Я рывком сел на край кровати, спиной к нему, чувствуя, как матрас прогибается под моим весом. Я просто больше не мог заставлять себя смотреть в его лицо — эти чертовы глаза, полные слёз и обожания, выжигали во мне всё напускное безразличие. Мне казалось, что если я обернусь, то сорвусь и снова его поцелую, а это было недопустимо. Что, черт возьми, на меня нашло? Какого хрена я творю? С каждой секундой я злился на самого себя всё сильнее и эта злость, не находя выхода, трансформировалась в глухое раздражение на него. За то, что он такой... податливый. За то, что он так легко проникает мне под кожу. — Пожалуйста, Оскар... не злись, — донёсся до меня его тихий, надтреснутый шёпот из-за спины. Я слегка повернул голову, бросив взгляд через плечо. Он сидел на коленях посреди смятых простыней, ссутулившись и выглядя таким маленьким, таким беззащитным. В этот момент он казался мне почти крошечным — хрупкое создание, которое я мог бы просто взять на руки, и он бы идеально, целиком поместился у меня на ладони, как сломанная кукла. Я глубоко вдохнул, наполняя лёгкие спёртым воздухом комнаты, пытаясь унять пульсирующую в висках кровь. Эта ночь... она ни черта не была похожа на все наши предыдущие трахи. Она была глубже, вязче, грязнее и в миллион раз насыщеннее. Может быть, дело было в том, что я слишком долго выстраивал этот сценарий в своей голове и мысль об его окончательном подчинении не давала мне покоя весь день, а может, и всю грёбаную неделю до этого. Я ни в чем не был уверен, кроме одного: мне нужно оттрахать его так, чтобы он забыл собственное имя. Чтобы он рыдал от запредельного удовольствия, смешанного с болью и моим весом. Я медленно, как хищник, приблизился к нему. Ландо мгновенно потянулся навстречу, обнимая меня за шею, словно я был его единственным спасательным кругом в этом океане похоти. Я аккуратно, но властно уложил его на спину, нависая сверху. Я намеренно скользил взглядом по его телу — по этим острым ключицам, по животу, который судорожно вздымался при каждом вдохе, но кожей чувствовал, что он не сводит с меня глаз. Я снова посмотрел ему в лицо и, вопреки собственным приказам, легонько погладил его по щеке тыльной стороной ладони. Я честно пытался себя остановить, пытался вернуть ту холодную стену, но пальцы сами тянулись к его горячей коже. — Мне правда... очень жаль, Оскар, — снова прошептал он и его дыхание опалило мои губы. Нас разделяли жалкие сантиметры, и в этом пространстве искрило так, что воздух казался наэлектризованным. — Я больше так не буду... я обещаю, папочка. Он произнес это ещё тише, почти на грани слышимости, и я лишь коротко кивнул, чувствуя, как на губах сама собой расплывается хищная, торжествующая ухмылка. Ландо улыбнулся в ответ — робко, с надеждой, — и я ощутил, как всё его тело подо мной окончательно расслабилось, признавая моё полное право распоряжаться им. Я просунул колено между его бёдер, раздвигая их шире, и прижался к нему всем своим весом так плотно, что мой член начал тереться о его бедро, а его эрекция — о мою. В комнате снова воцарилась та вязкая тишина, которую прерывали лишь наши тихие, тяжёлые вздохи и прерывистый, рваный хрип. Ландо инстинктивно выгнул спину, пытаясь усилить это трение, ища хоть каплю разрядки. Его руки лежали у меня на спине и я чувствовал, как он лениво, почти в трансе, царапает мою кожу ногтями, оставляя длинные следы. Это было до чёртиков приятно. Я уткнулся носом в изгиб его шеи, впитывая запах его пота, кожи и того самого животного мускуса, который сводил меня с ума. — Дай мне как следует тебя оттрахать, детка, — прорычал я ему прямо в ухо, обжигая мочку. — Без остатка. Ландо одобрительно хмыкнул, его тело отозвалось на мои слова новой волной дрожи. — Скажи мне... скажи, что ты этого хочешь, — я приподнялся, заставляя его смотреть мне в глаза. — Скажи это вслух, Ландо. — Пожалуйста, папочка, трахни меня... — хныкал он, захлёбываясь собственным желанием, которое явно перешло все границы приличия. — Я так сильно этого хочу, Оскар... ты даже не представляешь, как мне это нужно. Он откинул голову на подушку, выгибая спину дугой, словно подставляя себя под удар. Я просунул руку в узкую, жаркую щель между матрасом и его позвоночником, чувствуя, как его кожа горит, и одним рывком приподнял его. Я позволил ему на мгновение сесть мне на колени, ощущая его вес, его полную капитуляцию, а затем, не церемонясь, перевернул его на живот. Ландо хихикнул — этот звук был полон какой-то восторженной истерики, когда я припечатал его лицом к кровати. Я видел, как ему нравится, когда я обращаюсь с ним как с неодушевленным предметом, как с любимой, но потасканной игрушкой. Я раздвинул его ноги максимально широко, так, что суставы едва не затрещали, и притянул его к себе за лодыжки, фиксируя положение. — Малыш, принеси смазку. Живо, — приказал я. Он послушно потянулся к тумбочке, его пальцы слегка дрожали, когда он нащупал флакон. Слегка развернув корпус и демонстрируя мне изгиб своей талии, он протянул мне скользкий пластик. Я выдавил щедрую струю на свой член и руки, размазывая холодный гель по раскаленной плоти. Ландо тем временем выгнул спину еще сильнее, буквально выставляя свой анус мне на обозрение. Я видел, как он следит за каждым моим микродвижением через плечо, исступленно прикусывая нижнюю губу. — Ну как... я хорошо выгляжу, папочка? — прохрипел он, вытягивая руки вперёд и цепляясь в изголовье кровати, придвигаясь ко мне своей задницей, словно приглашая войти без стука. — Красавец, — бросил я, уже не в силах оторвать взгляда от того, как бликует свет на его потной коже. — Я хочу, чтобы ты стонал сегодня так громко, как тебе вздумается, слышишь, малыш? Я мертвой хваткой вцепился в его бёдра, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. — Мне абсолютно плевать, если нас услышит весь этаж, — я хихикнул, видя, как он лихорадочно кивает в ответ. — На самом деле, я хочу, чтобы каждый за этой дверью знал, как тебе хорошо со мной. Чтобы они понимали: так, как я, тебя не трахнет никто и никогда. Правда, малыш? Я прижался головкой к его пульсирующей дырочке, дразня его, но не входя. Он застонал, и этот звук был полон муки. — Я хочу услышать, как ты это произносишь. Скажи это. — Да, папочка... — выдохнул он, оборачиваясь ко мне с безумным взглядом. — Никто... никто другой не может дать мне столько удовольствия... только ты. Пожалуйста, выеби меня! Я удовлетворенно кивнул, словно получил долгожданный трофей. Налил еще немного смазки прямо на его анус и начал медленно, дюйм за дюймом, вводить в него член. Я сам не смог сдержать стона, глядя на то, как его плоть неохотно, но верно растягивается под моим напором, обхватывая ствол. Я раздвинул его ягодицы еще шире, любуясь тем, как покраснело и набухло отверстие, принимая меня. — Папочка! — Ландо резко выдохнул, сам подаваясь назад, насаживаясь на мой член и буквально проталкивая его в самую глубину своего нутра. — Не двигайся, — процедил я, хватая его за талию и фиксируя. Он захныкал, что-то неразборчиво бормоча в подушку, но я его уже не слышал. Весь мой мир сузился до ощущения того, как мой член погружается в это скользкое, горячее, до предела натянутое отверстие. Это было чёртово произведение искусства, шедевр извращённой динамики. — О боже... — прошептал я сквозь стиснутые зубы. Я двигался медленно, нарочито плавно, зная, что сейчас он чувствует каждую вену на моем члене, каждое пульсирующее движение. Когда я вошёл до самого упора, впечатавшись лобком в его задницу, Ландо издал звук, средний между криком и всхлипом, а затем снова этот дурацкий, счастливый хихик. — Я обожаю твой член, папочка... — простонал он, глядя на меня через плечо затуманенными глазами. — О боже... да... так глубоко... Он снова начал елозить, прижимаясь ко мне задницей и пытаясь заглотить меня еще глубже, если это вообще было физически возможно. — Шлюха, — выплюнул я и с размаху шлёпнул его по ягодице. На загорелой коже мгновенно вспыхнул багровый след. Ландо рассмеялся, утыкаясь лицом в подушку, и этот смех сделал меня окончательно диким. Вся моя сдержанность полетела к чертям. Я начал двигаться, положив руки ему на поясницу, чувствуя, как его дырочка туго, почти судорожно обхватывает мой член при каждом толчке. Я медленно выходил, почти до конца, а затем с силой соскальзывал обратно. Каждый раз, когда я входил в него, Ландо издавал высокий, жалобный всхлип, от которого у меня кружилась голова. Внезапно я переключил передачу. Я ускорился, превращая секс в яростную, механическую долбёжку. Ландо закричал. — Нравится, малыш? Тебе нравится, когда я так тебя ебу?! — рычал я ему в спину. Он пытался ответить, но слова тонули в каскаде стонов. Он буквально захлёбывался ими. Я набрал в грудь воздуха и стал входить в него еще быстрее, еще жёстче, превращая акт в животную еблю. Я чувствовал, как он буквально тает подо мной, превращаясь в бесформенную массу удовольствия. Я сжимал его бёдра так сильно, что завтра там будут чёрные пятна, и вгонял член так глубоко, что он просто кричал, вцепляясь ногтями в подушку. Звуки в комнате стали оглушительными: громкие шлепки плоти о плоть, влажное хлюпанье смазки и надрывные крики Ландо. Я уверен, нас слышали в соседнем крыле отеля, но мне было плевать. Я никогда не чувствовал себя таким сильным, таким абсолютным хозяином положения. Чем агрессивнее я был, тем больше он раскрывался. Его задница уже была пунцовой от моих шлепков, но он продолжал требовать еще. — Дай мне свои руки! — приказал я, перекрывая его стоны. Он тут же, не задумываясь, завел их за спину, покорно подставляя запястья. Он повернул голову, глядя на меня снизу вверх с какой-то религиозной преданностью. Я перехватил оба его запястья одной рукой, сжимая их в стальной капкан, и продолжил яростно вколачивать себя в него. — Чёрт, Ландо... — выдохнул я, чувствуя, как экстаз подступает к горлу. Его лопатки почти соприкасались из-за вывернутых рук, спина блестела от пота, отражая свет ламп, как мокрый асфальт трассы. Я посмотрел на его лицо и не смог сдержать улыбку: глаза были закатаны так, что виднелись одни белки, рот широко открыт в беззвучном крике, а по подбородку стекала слюна. — Тебе нравится так, да? Нравится чувствовать себя использованным, малыш? — я надавил на его запястья, заставляя его выгнуться еще сильнее, и нанес очередной сокрушительный удар в самую глубину. Он судорожно кивнул, его лицо превратилось в маску блаженного исступления. Он растянул губы в дрожащей улыбке, снова прикусил многострадальную нижнюю губу и выдохнул прямо в подушку: — Мой папочка... такой горячий. — И тут же захлебнулся резким, рваным вскриком, когда я снова вогнал в него член по самое основание, выбив из его лёгких абсолютно весь воздух, превращая его в пустую оболочку, наполненную только мной. От того, что этот парень со мной делал, от того, как он принимал каждое моё движение, по моей спине градом покатились мурашки. Я стал двигаться медленнее, смакуя каждое микродвижение, но ритм оставался прежним — жёстким, глубоким, вязким. Я позволил ему опуститься еще ниже, вжимая его в матрас, пока он окончательно не лёг на живот, раздавленный моим доминированием. Не выходя из него, чувствуя, как его задница лихорадочно обхватывает мой хуй, я осторожно перевернул нас обоих на бок. Его руки всё еще были заведены за спину, скованные моей волей, а ноги бессильно лежали одна на другой. Я устроился позади него так удобно, как только позволяло моё бешеное возбуждение. Одну руку я по-хозяйски положил на его бедро, впиваясь пальцами в кожу, а другой обхватил его шею сзади, слегка надавливая на горло, перекрывая кислород и заставляя его тело паниковать и желать одновременно. Ландо слегка повернул голову, заглядывая мне в лицо этим своим невыносимым, умоляющим взглядом побитой собаки. Я посмотрел на его ягодицы, блестящие от смазки и пота, и снова медленно вошёл в него до упора. — Ландо... — тихо простонал я, теряя остатки самообладания. Я приник к его плечу, остро укусив его за нежную кожу, оставляя багровое клеймо. Он застонал — низко, гортанно — и перенес свои руки мне на живот. Он раздвинул пальцы, едва касаясь моей кожи, не надавливая, а просто прослеживая контуры моих мышц. Его ладони были обжигающе горячими, но касания оставались пугающе нежными. Всё это внезапно стало каким-то... любовным. Слишком мягким. И мне было от этого до тошноты хорошо. Наши лица оказались так близко, что я кожей чувствовал его рваное, пахнущее сексом дыхание. Я смотрел на него и захлёбывался мыслью о том, как же он, блядь, прекрасен в этом своём падении. Я снова пытался удержаться от поцелуя, клялся себе, что не коснусь его губ, но инстинкты побеждали. Я нежно потёрся носом о его щеку, вдыхая запах его кожи, а потом коснулся кончиком носа его носа, почти закрыв глаза от невыносимой близости. Мы синхронно вздохнули, наши лбы соприкоснулись, и в этот момент мне захотелось просто разрыдаться, потому что всё это казалось слишком реальным. Слишком интимным. Слишком правдивым для того грязного сценария, который я себе нарисовал. Но я не мог остановиться. Эта интимность затягивала меня, как болото. — Малыш... — прошептал я, и мои движения внутри него стали почти ласковыми, медленными, пропитывающими. Он продолжал гладить мой живот, его пальцы дрожали. Я чувствовал, что слишком улетаю, что грань между сексом и чем-то пугающе глубоким стирается и это приводило меня в ужас. Я терял контроль. Я таял. — Ох, Оскар... — вздохнул он, и его голос сорвался, превращаясь в чистую, оголённую эмоцию. Я хмыкнул, чувствуя, как внутри закипает ядовитая смесь нежности и ненависти к самому себе. Я крепче обхватил его шею, сдавливая ее пальцами, и насадился чуть сильнее, потому что сдерживаться больше не было сил. Я до боли сжал его бедро, фиксируя его, лишая возможности шевелиться. Я застонал, теряя рассудок и стал душить его еще сильнее, чувствуя, как его тело начинает биться в моих руках в поисках воздуха. — Чёрт... — выдохнул он сквозь сжатое горло. Внезапно во мне вскипела первобытная, слепая ярость. Самое страшное, что я не понимал ее причины. Злился ли я на него за то, что он заставил меня это почувствовать? Безусловно. Злился ли я на свою слабость? Ещё как. Я резко отстранился, выходя из него без малейшего предупреждения. Ландо издал звук, похожий на вскрик раненого зверя, его тело дёрнулось от внезапной пустоты. — Ош! — позвал он меня, его голос был полон паники и непонимания. Я не ответил. Я просто грубо перевернул его на спину, вминая его плечи в кровать и агрессивно, с силой раздвинул его ноги, закидывая их себе на плечи, выставляя его покрасневшее нутро на холодный свет. — Я же, блядь, просил тебя не называть меня так, Ландо, — прошипел я, и мой взгляд был полон льда. Я со злостью плюнул себе в руку, дважды быстро погладил свой член, который пульсировал от прилива крови и без всяких прелюдий, грубо и яростно вошёл в него на всю длину. Ландо громко застонал, его спина выгнулась, а в глазах на секунду мелькнул настоящий, неприкрытый ужас от этой внезапной перемены. — Ты хочешь быть моей шлюхой? — я ударил его бёдрами так сильно, что кровать скрипнула. — Значит, веди себя как шлюха и забудь моё имя. — Прости, папочка… — пробормотал он, глядя на меня снизу вверх взглядом, в котором смешались обожание и животный трепет. Он судорожно упёрся руками в изголовье кровати, вжимаясь пальцами в обивку, потому что я входил в него с такой сокрушительной, первобытной силой, что его раз за разом подбрасывало на матрасе и он едва не бился головой о деревянную панель. Я рывком раздвинул его ноги еще шире, выламывая их под неестественным углом, и надавил на них всем своим весом, превращая его тело в открытую рану. И Ландо снова закричал. Этот звук был чистым, неразбавленным экстазом, он выгнул спину, словно в него пропустили электрический ток, и откинул голову на подушку, обнажая горло. Я мгновенно перехватил его шею пальцами и начал душить. Не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал близость края, ту грань, где удовольствие встречается со страхом смерти. Он смотрел на меня своими огромными, расширенными зрачками, в которых дрожало мое отражение, и его губы беззвучно шевелились, пытаясь вытолкнуть хоть слово из пережатого горла. Я ухмыльнулся, чувствуя себя богом в этой дешёвой гостиничной вселенной. — Тебе нравится быть таким, да, малыш? Таким беспомощным, таким моим? — Он судорожно кивнул, ловя ртом воздух. — Тебе нравится, когда с тобой обращаются как с грязью, да? — снова спросил я с неприкрытой издёвкой, наслаждаясь тем, как краска стыда заливает его щёки. — Да… папочка… — с трудом выдавил он, задыхаясь под моей рукой. Я резко отпустил его шею, давая ему вдохнуть, и тут же грубо перехватил челюсть, впиваясь пальцами в скулы. — Только со мной, малыш? — мой голос вибрировал от ярости, которую я сам не мог объяснить. Это была ревность к самой возможности того, что кто-то ещё увидит его таким уничтоженным. Я сильнее сжал его челюсть, заставляя его рот открыться в немой мольбе. — Только с тобой, папочка… — ответил он, и этот гортанный, глубокий стон прошил мой позвоночник. — Мой… папочка… Я отвесил ему пощёчину. Звук удара был коротким и резким, как выстрел. Я не хотел причинить ему настоящую боль, но мне нужно было видеть этот шок в его глазах. Ландо охнул, и на его коже мгновенно расцвело розовое пятно. — Громче, блядь, — приказал я. — Я только твой! — отчаянно закричал он, срывая голос. — Мой… чёрт, Оскар! — воскликнул он, забывшись. Я снова шлёпнул, на этот раз весомее, припечатывая его к подушкам. Он лишь закусил нижнюю губу и улыбнулся — это была улыбка безумца, который нашёл свой рай в аду. Я чувствовал, как адреналин кипит в моих венах, как он разгоняет кровь до скоростей Формулы-1, придавая мне сил для последнего рывка. Я вошёл в него еще глубже, вбиваясь до самого предела. Ландо застонал и я увидел, как по его виску, смешиваясь с потом, скатилась одинокая, прозрачная слеза. Я отпустил его челюсть, выпрямился во весь рост и мёртвой хваткой вцепился в его бёдра. Теперь я был сосредоточен только на механике нашего соития, стараясь с каждым сокрушительным толчком попадать точно в его простату. Ландо царапал изголовье, его ногти со скрипом проходили по ткани, едва не раздирая ее в клочья. Я сходил с ума от вида его тотального отчаяния, от того, как безвозвратно он был потерян в моих руках. — Ебаааать! — всхлипнул он, захлёбываясь. Он рванулся вперёд, схватил меня за запястье и сжал его так сильно, что его костяшки побелели, а мои вены вздулись. Он был сам не свой. Совершенно, окончательно сломлен. И виновником этого крушения был я. — Ты такой горячий, малыш… — прохрипел я ему в лицо. — Такой чертовски идеальный в своем унижении. По его лицу градом текли слёзы, рыдания смешивались с хриплыми стонами, создавая самую прекрасную симфонию, которую я когда-либо слышал. Я обхватил его член рукой, но не стал ласкать — я просто сжал его, контролируя его оргазм так же, как контролировал его жизнь. — Ты уже близко, малыш? — спросил я, чувствуя, как его нутро сжимается вокруг моего ствола в предсмертной судороге. — М-м-м… — только и смог выдавить он, лихорадочно кивая. — Хочешь, я тебе помогу? — снова спросил я, глядя, как он извивается под моим взглядом. Он бешено покачал головой, не желая, чтобы я касался его рукой. Он хотел чувствовать только меня внутри. Я убрал руку с его члена, давая ему свободу. — Хочешь кончить, пока я тебя трахаю, малыш? Хочешь захлебнуться этим? Я вошёл в него еще глубже, чувствуя, как моя головка упирается в самый тупик его тела. — Папочка, пожалуйста! — умолял он, и я воспринял это как окончательный приказ к атаке. Я сам был на грани, мой член пульсировал и мне до дрожи, до темноты в глазах не терпелось наполнить его до самых краёв своей спермой. Я хотел видеть, как моё клеймо вытекает из его растянутой дырочки, пачкая простыни. Я входил в него безжалостно, неустанно, яростно, превращая нас в единый клубок пота, боли и похоти. Мы смотрели друг на друга в упор, не смея моргнуть, пока оба не сорвались в бездну с разницей в доли секунды. Ландо выгнулся на моих руках, издав долгий, пронзительный стон, переходящий в крик — само совершенство звука. Его вспотевший, поджарый живот в один миг покрылся горячей, белой спермой. Он в последний раз обхватил мою талию ногами, притягивая к себе, насаживаясь на мой член так глубоко, что, казалось, мы стали одним целым, и в этот момент я тоже кончил, мощными толчками наполняя его изнутри, чувствуя, как он пульсирует, принимая мою сперму. — Чёрт... — я издал гортанный, рваный стон, когда последняя волна оргазма вымыла из меня остатки самообладания. Я чувствовал, как его разогретая, истерзанная дырка судорожно сжимается вокруг моего члена, высасывая из меня жизнь, делая этот финал почти невыносимо интенсивным. Голова гудела, казалось, сосуды в висках вот-вот лопнут от давления. Я обессиленно рухнул ему на грудь, придавливая его своим весом и на меня мёртвым грузом навалилась колоссальная, свинцовая усталость. Ландо тут же обнял меня. Как и всегда — крепко, отчаянно, словно боялся, что я исчезну, как только мой пульс придет в норму. Он нежно погладил меня по спине, и это движение, такое контрастное по сравнению с тем, что я вытворял с ним минуту назад, отозвалось во мне странным уколом. Моя голова покоилась на его груди; я слышал, как его сердце колотится под рёбрами, как сумасшедшее, и чувствовал, как его грудная клетка неровно, рвано вздымается. Его всё еще сотрясали тихие, остаточные рыдания — хрупкие всхлипы, которые он пытался подавить. Я лениво погладил его по предплечью и медленно, с трудом поднял голову. Тело Ландо казалось мне сейчас невероятно тяжёлым, обмякшим. Я посмотрел на него: веки припухли, глаза и щёки были ярко-красными, иссеченными дорожками слёз. Я положил руку ему на плечо, слегка сжимая горячую кожу. Он шмыгнул носом, забавно сморщился, пытаясь вернуть себе крупицу достоинства. Я медленно и почти нежно вытер остатки влаги с его лица большими пальцами, и мы — вопреки всей грязи этой ночи — слабо улыбнулись друг другу. Я снова опустился на колени между его раздвинутых бёдер, чтобы выйти из него как можно аккуратнее. Ландо мгновенно среагировал: одной рукой он прикрыл рот, сдерживая новый стон, а другой намертво вцепился в мое запястье, до белых костяшек. — Ш-ш-ш, малыш... успокойся. Всё закончилось, — прошептал я, когда он снова всхлипнул от тянущего чувства пустоты внутри. Когда я полностью отстранился, он издал долгий, облегченный вздох и наконец разжал пальцы на моей руке. Я лёг рядом с ним на бок, чувствуя, как липкий пот холодеет на коже. Ландо лежал неподвижно, уставившись пустым взглядом в потолок, словно пытался осознать масштаб катастрофы, произошедшей в этой постели. — Всё хорошо? — тихо спросил я, всматриваясь в его профиль. Он медленно, почти торжественно кивнул. — Я хотел, чтобы было больно, — сказал он, не поворачивая головы и его голос звучал на удивление твёрдо. — И мне действительно было больно. — Только тогда он повернулся ко мне, и в его взгляде не было обиды, только какая-то пугающая преданность. — В хорошем смысле, Оскар. Не волнуйся об этом. Я молча кивнул в ответ. Я не мог признаться ему, что эта боль была моим планом. Что я жаждал увидеть его плачущим, сломленным, раздавленным моим эго — это было бы слишком жестоко даже для такой ночи. Поэтому я выбрал тишину. — Я хочу сделать еще кое-что... можно, папочка? — вдруг спросил он, и в уголках его губ заиграла лукавая, порочная улыбка. Он снова прикусил губу, глядя на меня снизу вверх. — Делай что хочешь, малыш, — отозвался я, приподняв бровь от любопытства. Он с явным трудом выпрямился и я подставил руку, помогая ему сесть. Ландо опустился на колени рядом со мной, пока я лежал на спине, раскинув руки. Он наклонился и начал медленно, методично слизывать капли своей спермы с моей груди и живота. Я слышал его тихое, довольное хихиканье, когда его горячий язык касался моей кожи и сам невольно усмехнулся. Это выглядело чертовски сексуально — этот маленький хищник, собирающий свои трофеи с моего тела. Я не сводил с него глаз, а он буквально мурлыкал, прижимаясь ко мне, упиваясь каждым миллиметром моего тела. Напоследок он потянулся к моему члену и быстрым, ловким движением облизал головку, собирая остатки нашего общего безумия. Я тихо ахнул от этой внезапной ласки, а Ландо посмотрел на меня с такой гордостью и удовлетворением, будто только что выиграл Гран-при. Он внезапно укусил меня за грудь — не больно, но ощутимо — и издал тихий, утробный рык, после чего снова завалился рядом со мной, заходясь в тихом смехе. — Тебе всё мало, да, малыш? — усмехнулся я, поворачиваясь к нему. — Я никогда не смогу тобой насытиться, папочка, — просто ответил он, и в его голосе не было ни капли шутки. — Никогда. Он смотрел на меня так пристально, что если бы нам не нужно было вставать через несколько часов на утреннюю сессию, я бы перевернул его и трахал до самого рассвета, пока он не разучился бы дышать. Эти его признания заводили меня с пол-оборота, это была какая-то психическая зависимость. — Я знаю, малыш, — я хихикнул и резким движением накрыл его тело своим, ложась сверху. — Ты вёл себя просто ужасно сегодня. Посмотри, что ты наделал. Я решил повторить его ритуал. Я опустил голову к его груди, где на золотистой коже блестели белесые пятна. Я начал медленно слизывать сперму с его же рёбер. Это было странно, дико и возбуждающе до дрожи. Я чувствовал вкус соли, мускуса и чего-то острого, принадлежащего только Ландо. — Честно говоря, мне даже немного неловко за тебя, — поддразнил я его, продолжая свою уборку. Мой язык двигался максимально аккуратно, кончик прорисовывал каждый контур его мышц, собирая каждую каплю, словно это был драгоценный нектар. Я чувствовал, как его живот судорожно сокращается под моим лицом, как он задерживает дыхание, когда я спускаюсь ниже. Это было актом высшего присвоения — я возвращал ему его же суть, смешанную с моим запахом. Я поднял на него взгляд, не прекращая своего занятия. В этот момент я чувствовал себя абсолютно запутавшимся в этом парне. Я ненавидел то, как он заставляет меня чувствовать, и обожал то, как он подчиняется. Мы были двумя сорвавшимися с катушек болидами, которые в этой комнате наконец-то нашли свою стену. — Ты именно то, что я из тебя сделал, — ухмыльнулся я, чувствуя, как внутри ворочается тяжёлое, темное удовлетворение. Ландо лишь закатил глаза — этот жест был пропитан привычной покорностью, приправленной легким флёром дерзости, которую я так любил в нем ломать. Я не стал тратить слова. Мой взгляд скользнул вниз по его телу, и я, повинуясь какому-то животному, ненасытному импульсу, снова приник к нему. Наконец я добрался до члена. Я обхватил его губами, заглатывая целиком, не в силах остановиться, словно пытаясь выпить из него остатки жизни. Это было слишком возбуждающе — чувствовать, как его плоть снова начинает твердеть в моем рту, несмотря на недавний оргазм. Я втянул щеки, чтобы сосать сильнее, создавая вакуум, от которого Ландо начал извиваться на простынях, а потом прошёлся языком по самой головке, собирая последние капли смазки. Его стоны — рваные, высокие, полные какой-то щенячьей благодарности — заполняли комнату, вибрируя у меня в горле. Наконец, я отстранился и снова лёг рядом с ним на спину, закинув руки за голову. Ландо тут же повернулся ко мне на бок, подтягивая колени к груди. Я тоже повернулся к нему, встречаясь взглядом с его покрасневшими, затуманенными глазами. Он слабо улыбнулся мне — так искренне, что мне на мгновение стало не по себе — и сладко, по-детски зевнул. — Уже так поздно, — прошептал он, его голос был совсем севшим. Он медленно, почти неуверенно провёл рукой по моей груди, задевая сосок, и я почувствовал, как сердце предательски пропустило удар. — Мне нужно... наверное, вернуться в свою комнату, — сказал он, окончательно положив ладонь мне на грудь, прямо над сердцем. — В этом нет никакой необходимости, малыш, — мягко сказал я ему, и сам удивился тому, как непривычно нежно прозвучал мой голос. — Я оставлю тебе кровать. Сам переберусь на диван. Мы никогда не спали вместе. Никогда не оставались в одной комнате дольше, чем того требовала разрядка. Это было негласное правило: кончил — уходи. Оставляй пространство стерильным, не давай чувствам пустить корни. Ландо заколебался. Эта ночь уже была другой — она была глубже, грязнее, в ней было слишком много взглядов глаза в глаза и слишком много шёпота. На самом деле, послевкусие было таким сильным, что я ловил себя на странной, пугающей мысли: мне бы чертовски хотелось, чтобы он провел ночь здесь. Рядом. Но, возможно, это было только моё помешательство. Откуда мне было знать, что тлеет в его голове? Что он чувствует под этой маской хорошего мальчика? Было ли для него всё так же перевёрнуто с ног на голову, как для меня? — Но если ты всё-таки хочешь вернуться к себе... ничего страшного, правда, — добавил я быстро, чувствуя, как гордость начинает колоть изнутри. Мне показалось, что я зашёл слишком далеко с этим предложением, приоткрыл дверь в ту часть себя, которую Ландо видеть не полагалось. — Я просто хотел сказать... ты, наверное, очень сильно устал, Оскар, — пробормотал он, погружаясь в свои мысли, его взгляд стал рассеянным. — Этот диван... он ведь не слишком удобный, — прошептал он, покосившись на предмет мебели в углу. Его рука, всё еще лежавшая на моей груди, слегка шевельнулась, пальцы непроизвольно сжались, сминая кожу. — Не волнуйся об этом, малыш, — я покачал головой, пытаясь отогнать наваждение. — Всё будет хорошо. Я заверил его в этом скорее из упрямства, чем из удобства. Он продолжал смотреть на меня — долго, испытующе, словно искал в моём лице ответ на вопрос, который боялся задать. — Просто оставайся здесь, — пробормотал я и, не успев остановить самого себя, накрыл его ладонь своей. Мои пальцы переплелись с его, и это касание показалось мне более интимным, чем всё, что мы делали до этого. — М-м-м... — он медленно кивнул, соглашаясь. Снова зевнул, прикрыв глаза. — Мне нужно в душ. Смыть... всё это. Он посмотрел на меня ещё секунду, словно запоминая момент, а затем нехотя встал с кровати. На долю секунды наши руки сжались — крепко, почти судорожно — пока он стоял рядом, нагой и прекрасный в свете ночника. А потом я разжал пальцы. Моя рука безвольно упала на матрас, сохранив его тепло. Я молча смотрел, как он лениво, пошатываясь от усталости, бредёт в сторону ванной. Когда дверь закрылась и щёлкнул замок, я не смог отвести глаз от этой двери. Меня мгновенно окутала оглушительная тишина отеля. Я лежал, уставившись в одну точку, и чувствовал себя абсолютно парализованным. Мысли роились, как пчелы: что это было? Почему я не выставил его? Почему мне так нравится вкус его подчинения и горечь его слёз? — Чёрт, — прошептал я в пустую комнату, и звук собственного голоса показался мне чужим, надтреснутым. — Чёрт, чёрт, чёрт... Я с силой провел ладонями по лицу, до боли надавливая на глазные яблоки, словно пытаясь выдавить из памяти последние кадры нашего безумия. О чем я, блядь, вообще думал? Какая муха меня укусила разрешить ему остаться здесь? Я уставился в потолок, где тени от уличных фонарей медленно ползли по карнизу, напоминая петлю. Я заставил себя встать и это простое движение оказалось самым трудным делом на свете — гравитация внезапно стала враждебной. Взглянул на будильник на тумбочке: чуть больше часа ночи. Цифры светились ядовито-зелёным, отсчитывая время до утра, когда нам снова придется надевать маски профессионалов. Я всё ещё сидел на самом краю кровати, вцепившись пальцами в одеяло так сильно, что костяшки побелели. Я чувствовал себя не просто усталым — я был выпотрошен, обессилен до звона в ушах. С трудом поднялся; мышцы ног ныли и дёргались после того напряжения, которому я их подверг, но я знал, что нужно сменить постель. Я не мог, просто физически не мог позволить Ландо спать на этих простынях, пропитанных потом, смазкой и запахом нашего общего греха. Это было бы слишком даже для меня. Я рывком сорвал грязное бельё, скомкал его и швырнул в самый дальний угол комнаты, словно избавлялся от улик. Достал из шкафа свежее, запасное одеяло. Расстилал его долго, нарочито аккуратно, стараясь разгладить каждую складку — жалкая попытка навести порядок там, где всё уже было разрушено. Наконец я перебрался на диван. Сел, вытянул ноги со стоном, который не смог сдержать. Взял из мини-бара бутылку воды, свинтил крышку и выпил ее залпом, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает горло. Я смотрел на ночной город сквозь панорамную стеклянную дверь, скрестив руки на груди. Веки становились неподъемными, мысли путались, превращаясь в вязкий кисель. Я зевнул и, кажется, ненадолго провалился в тяжёлое, безрадостное забытье, потому что вздрогнул и резко ахнул, когда почувствовал лёгкое касание к своему плечу. Ландо. Он только что вышел из душа. От него пахло моим гелем для душа — цитрусом и кедром и этот запах на его коже казался мне высшей степенью извращения. Я откашлялся, пытаясь вернуть себе голос, и снова протёр лицо, прогоняя остатки сна. — Я поменял одеяло на кровати, — прошептал я, поднимаясь с дивана. Голос звучал тускло. — Спасибо, Оскар. Я бы и сам справился, не стоило... — сказал он, глядя на меня с этой своей тихой, изматывающей нежностью. — Не волнуйся, — бросил я, лишь бы он замолчал. Я слегка сжал его плечо — мимолетный жест, который обжёг мне пальцы. Ландо мгновенно накрыл мою руку своей ладонью и улыбнулся. Эта улыбка... она была слишком чистой для этой грязной комнаты. Она была как пощечина. — А теперь ложись спать, малыш, — сказал я и он послушно кивнул. Я смотрел, как он проходит мимо, как забирается на кровать и с громким, облегченным вздохом падает под одеяло. Когда он обернулся и заметил, что я всё ещё пялюсь на него, как идиот, я резко развернулся и молча ушёл в ванную. Оказавшись внутри, я первым делом вцепился в края раковины, глядя на свое отражение. В зеркале был незнакомец с лихорадочным блеском в глазах. Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Мне вдруг до боли, до крика захотелось, чтобы всё это просто испарилось. Чтобы я вышел сейчас из ванной, а кровать была пуста. Чтобы Ландо не было под моим одеялом. Всё окончательно вышло из-под контроля. Мой холодный, расчётливый разум отказался мне служить, капитулировав перед этим мальчишкой. Всё шло наперекосяк. Может, стоило прямо сейчас выставить его? Сказать: «Ландо, твоя комната в двух шагах, убирайся к чёрту, мы не должны спать вместе»? Но какая-то тёмная, эгоистичная часть меня, которую я сам боялся, не могла его отпустить. Это было безумие. Ночь, начавшаяся как акт доминирования, заканчивалась вот так — интимной тишиной. Я встал под ледяной душ и просто замер. Струи воды колотили по плечам, смывая с меня его запах, его сперму, его слёзы, но я продолжал стоять, глядя себе под ноги, пока кожа не онемела от холода. Не знаю, сколько я там провел времени — вечность или пару минут. Когда я вышел, обернув полотенце вокруг талии, в комнате стояла мертвая тишина. Я инстинктивно посмотрел на кровать. Он уже спал — лежал на животе, подложив ладони под голову, дыша ровно и спокойно. Мирный. Беззащитный. Идеальный. Я покачал головой, отгоняя навязчивое желание подойти и коснуться его волос. Достал из сумки бельё, натянул его, бросив полотенце прямо на пол. Спать не хотелось, несмотря на то, что тело буквально разваливалось на части. Усталость была не физической — она была ментальной. Я вышел на балкон, подставив лицо ночному воздуху. Ночной ветер кусал кожу, но я этого почти не чувствовал. Мои чувства... я не мог их описать. Это был хаос. Что-то пугающе нежное и теплое, как расплавленный воск, смешивалось с яростным отчаянием и желанием уничтожить эту привязанность. Дышать в этом ночном воздухе становилось всё труднее, словно он загустел, превращаясь в вакуум вокруг меня. Каждый его стон, каждый поцелуй, на который я ответил... они стали моим кислородом и моим ядом одновременно. Я запутался так глубоко, что дна уже не было видно. — Чёрт, — прошептал я, качая головой и мой голос сорвался, превращаясь в невнятный хрип. Я начал мерить балкон шагами, мерно вышагивая взад-вперёд по холодному кафелю, обхватив голову руками так сильно, что пальцы впились в скальп. Мне нужно было как можно скорее вытравить из себя это вязкое, липкое чувство, потому что оно медленно, но верно разрушало мой тщательно выстроенный внутренний мир. Я чувствовал, как мои бастионы осыпаются. Я понимал — я недостаточно силен, чтобы в одиночку справиться с этим приливом нежности, который пугал меня больше, чем любая агрессия. Я сел на стул, буквально рухнул на него, и просто уставился в ночное небо, пытаясь найти в его безразличной пустоте хоть каплю прежнего холода. Прошло какое-то время — на самом деле пара часов, потому что, когда я наконец заставил себя вернуться в номер, на будильнике светилось начало четвертого. Я действительно почувствовал себя спокойнее, но это было обманчивое затишье; скорее, дело было в тотальной, парализующей усталости. Я бросил взгляд на кровать. Ландо сменил позу — теперь он лежал на боку, спиной ко мне и одеяло сползло, обнажая изгиб его позвоночника и острые лопатки. Я вошёл внутрь, как можно тише закрыв за собой стеклянную дверь, и прислонился к ней спиной, не сводя глаз с его спящего силуэта. Моя голова была слегка наклонена набок, я изучал его, как изучают опасную улику. Я сделал несколько осторожных шагов в сторону кровати, но тут же передумал, дёрнувшись к дивану. Дойдя до дивана, я замер, проклиная свою нерешительность, и снова вернулся к кровати. Мне казалось, что в эту ночь между нами натянута невидимая цепь и я не могу отойти от него дальше, чем на пару метров. Я протянул руку и аккуратно поправил край одеяла, укрывая его до самых плеч, словно это могло защитить меня от него. Я посмотрел на его лицо — щека слегка помята подушкой, губы по-детски приоткрыты, а ладони подложены под голову. Он выглядел... как чёртов ангел. Моя рука задержалась на простыне всего на секунду, а потом сама собой, словно обладая собственным разумом и больше не подчиняясь моим приказам, потянулась к его лицу. Я нежно положил ладонь ему на щеку, едва касаясь и легонько погладил кожу большим пальцем. Она была невероятно мягкой, горячей и пахла моим мылом. — М-м-м... — он закрыл рот, его ресницы дрогнули, и он слегка пошевелил головой, притираясь к моей ладони. Я застыл, боясь дышать. Ландо лениво, неохотно приоткрыл глаза, затуманенные глубоким сном. — Оск... — едва слышно, одним выдохом произнес он. — Прости, — только и смог вымолвить я, чувствуя себя пойманным с поличным вором. Он почти незаметно покачал головой, не пытаясь отстраниться. Моя рука так и осталась лежать на его лице, я физически не мог ее убрать. Ему с трудом удавалось держать глаза открытыми, веки постоянно опускались. — Спи, малыш... просто спи. Прости, — прошептал я, делая медленный, мучительный шаг назад. Он закрыл глаза, но что-то неразборчиво пробормотал, какой-то надломленный звук. — М-м? Что ты сказал? — спросил я, невольно наклоняясь к нему почти вплотную. — Не уходи... — пробормотал он, не открывая глаз. У меня бешено заколотилось сердце, ударяя в рёбра так сильно, что стало больно. — Останься здесь, — добавил он еще тише, и в этом шёпоте было столько неприкрытой мольбы, что мой внутренний циник окончательно подох. — Я не могу, Ландо, — деликатно, почти шёпотом сказал я, пытаясь убедить в этом прежде всего самого себя. Он не ответил сразу и я на секунду подумал, что он снова провалился в сон, но когда я попытался окончательно убрать руку с его щеки, он снова издал этот жалобный звук. — Пожалуйста, — тихо взмолился он, его пальцы вслепую нащупали край моего белья. — Ландо, прекрати... — он снова открыл глаза, и в них была такая прозрачная, оголённая надежда, что я почувствовал себя последним ублюдком. — Только сегодня, Оскар. Пожалуйста, — настаивал он. Я просто хотел, чтобы он замолчал, заткнулся, перестал смотреть на меня так, потому что я уже проигрывал эту битву. Я уже боролся с непреодолимым желанием залезть под это одеяло, прижать его к себе и просто закрыть глаза. — Пожалуйста... — снова этот шёпот. Я опустился на колени у кровати, подперев голову руками, и просто смотрел на него. Я не знал, что мне делать с этим мальчишкой и с тем, что он со мной сотворил. Мы некоторое время смотрели друг на друга в этой густой, вязкой тишине, а потом он просто молча откинул край одеяла, освобождая место. Я понял, что у меня нет выбора. Моя воля была растоптана. Я вздохнул — тяжело, сдаваясь — и лёг на спину рядом с ним. Он немного подвинулся, давая мне пространство, но не прикасаясь, словно боялся спугнуть это хрупкое перемирие. Мне было одновременно дико неловко и до ужаса уютно. Я уставился в тёмный потолок, чувствуя каждое его движение. — Тебе тоже нужно поспать, папочка, — прошептал он совсем рядом, и от этого обращения в такой интимной обстановке у меня потяжелело внизу живота. Я лишь коротко кивнул и что-то невнятно промычал в ответ. Но сон не шёл. Мозг работал на пределе, фиксируя каждый запах, каждый звук его дыхания. Чуть позже я осторожно взглянул на него — Ландо наконец заснул, его лицо расслабилось. Я почти решился встать и уйти на диван, пока не поздно, но тело не слушалось, оно словно налилось свинцом. Я еще глубже зарылся под одеяло, и в этот момент Ландо пошевелился во сне. Он придвинулся ко мне, ища тепла. Я чувствовал, как колотится моё сердце; это была физическая боль, смешанная с адреналиновым тремором. Я попытался отодвинуться к самому краю матраса, но он снова последовал за мной, бессознательно сокращая дистанцию. Теперь он лежал почти на животе, и его рука естественным, тяжёлым грузом оказалась у меня на груди. Я лежал неподвижно, глядя в темноту, не зная, как выйти из этой ловушки. Я понимал, что не должен был сдаваться, не должен был ложиться в эту постель, превращая наш секс в нечто большее. Но, с другой стороны, какая-то глубокая, израненная часть моей души была безумно рада, что я это сделал. Вся та тревога, которую я испытывал, была вызвана лишь тем, что я тратил последние силы на попытки не притянуть его к себе и не поцеловать в макушку. Я постепенно терял решимость. Моя броня дала трещину, в которую хлынул свет и я медленно сдался, закрывая глаза и обещая самому себе, что это — в последний, самый последний раз. Наверное, мой внутренний голос был прав с самого начала: мне катастрофически не хватило сил, чтобы выдержать этот напор. Вся моя хвалёная выдержка, весь мой ледяной самоконтроль, который я так тщательно взращивал годами, пошли прахом из-за одного тихого «пожалуйста». Я медленно, почти не дыша, повернулся к нему. Каждое движение было выверено, как на трассе, чтобы, не дай бог, не разбудить его и не столкнуться с осознанным взглядом, который сейчас бы меня просто уничтожил. Я осторожно перехватил его руку, чувствуя её тяжёлое тепло, и помог ему перевернуться на бок, лицом от себя. К счастью, сон Ландо был глубоким и вязким — он не проснулся, лишь что-то невнятно пробормотал, погружаясь обратно в свою личную бездну. Я притянул его к себе за пояс, бесцеремонно сокращая последние сантиметры пространства между нами, и прижал его спину к своей груди. В ту же секунду я почувствовал, как сердце болезненно сжалось, пропуская удар, а в лёгких внезапно закончился воздух. Это было похоже на столкновение на полной скорости — резкий рывок и тишина. Я медленно провёл рукой от его груди к животу, ощущая под ладонью ритмичное движение его дыхания и остановился там, словно фиксируя свою добычу. Или свой якорь. Он слегка придвинулся ко мне, ища тепла, и с каким-то запредельным облегчением вздохнул во сне. Я сделал глубокий, жадный вдох, втягивая запах его затылка — смесь моего шампуня, пота и того неуловимого аромата Ландо, который теперь, казалось, въелся мне прямо в подкорку. Моё лицо было совсем рядом с его волосами, и я, потеряв всякий стыд, легонько потерся о них носом. В тот момент мне было абсолютно всё равно. Все мои правила, все границы и запреты были разрушены, разметены в щепки этим странным, липким моментом. Мой мозг работал в режиме перегрузки, фиксируя каждую мелочь. Я просто смотрел на его затылок, на то, как пряди волос смешно топорщатся в разные стороны, и даже этого созерцания мне было достаточно, чтобы чувствовать, как внутри всё плавится. Ощущать его в своих объятиях — в этом не было ничего нового, мы переплетались сотни раз в самых грязных позах, но в таком положении... это было чертовски непривычно. Я никогда раньше не обнимал его так — не как шлюху, не как инструмент для разрядки, а просто... как человека. От этого осознания по коже пробежал холод. Было слишком тепло. Слишком уютно. Слишком опасно. Ландо казался таким маленьким, таким хрупким в моих руках, пока мирно спал, не подозревая, какая буря бушует у меня внутри. Я положил ладонь ему на грудь, широко растопырив пальцы, словно пытаясь накрыть его сердце своим контролем, и вдруг почувствовал ответное движение. Он, не открывая глаз, нащупал мою кисть, переплёл наши пальцы своими и крепко, почти судорожно сжал мою руку. Мы пролежали так бог знает сколько времени. Часы на тумбочке отсчитывали минуты, а я ни на секунду не закрывал глаза. Мой разум и тело отказывались отключаться; я был как натянутая струна, вибрирующая от близости этого тела. Но постепенно, вопреки здравому смыслу, я начал расслабляться. Сердце наконец-то выровняло свой ритм, перестав колотиться о рёбра, и я позволил себе просто наслаждаться тем фактом, что он здесь. Это чувство было пугающе правильным. Таким приятным, что во рту становилось сладко. В какой-то момент Ландо придвинулся еще плотнее, вжимаясь лопатками в мою грудь и снова тихо вздохнул, будто нашёл свое место в этом мире. Я не выдержал. Наклонился и поцеловал его в макушку, на мгновение задержавшись губами на его волосах. Затем, медленно спускаясь, нежно коснулся губами его затылка и плеча, вдыхая его кожей. Он снова пошевелился под моими ласками, и я замер, выжидая, пока он успокоится. Внезапно он отпустил мою руку и медленно повернулся ко мне лицом. Его глаза всё еще были закрыты, веки подрагивали, но он явно чувствовал моё присутствие каждой клеточкой. Я притянул его к себе, не давая отстраниться, и он мгновенно обнял меня в ответ, утыкаясь носом мне в ключицу. Наши головы лежали на одной подушке, лбы почти соприкасались, деля одно дыхание на двоих. Я смотрел на него в упор, медленно поглаживая его по спине, чувствуя каждый позвонок, каждую мышцу. Наши ноги сплелись под тяжёлым одеялом в какой-то неразрывный узел. Его лицо в этом слабом свете было совершенно спокойным, без тени того беспокойства и боли, которые я причинял ему всего пару часов назад. Это была тишина перед грандиозным обвалом. Он придвинулся ко мне еще ближе, сокращая те несчастные миллиметры, что отделяли нас от катастрофы. Наши носы соприкоснулись, и я почувствовал его теплое, прерывистое дыхание на своих губах. В груди снова стало невыносимо тяжело, словно туда залили расплавленный свинец, когда Ландо медленно, почти нерешительно попытался открыть глаза. Я буквально перестал дышать, когда он наконец сфокусировал на мне свой взгляд. Господи, я просто не мог поверить, что у человека могут быть такие красивые глаза — в этой полутьме они казались бездонными колодцами, полными невысказанной боли и обожания. Ландо снова подался вперёд и наши губы соприкоснулись. Это не был поцелуй, скорее невесомое касание, проба на вкус. Я на мгновение зажмурился, чувствуя, как реальность ускользает из-под ног, осознавая в этот миг одну простую и страшную вещь: я никогда в жизни не желал ничего большего, чем это мгновение. Его губы едва ощутимо мазнули по моим — он прощупывал почву, ждал моей реакции, боялся быть отвергнутым после всего, что я с ним сделал. И я сдался. Я поцеловал его в ответ. Сначала это было медленно, почти нерешительно, с какой-то несвойственной мне осторожностью. Наши первые поцелуи были невинными, сухими, почти целомудренными, словно мы оба заново учились нежности. Но тишина комнаты и жар его тела сделали свое дело. Постепенно поцелуи стали более глубокими, влажными, страстными. В них больше не было доминации или грязи — только чистая, концентрированная потребность друг в друге. Мы никуда не спешили, наслаждаясь каждым движением губ. Несколько раз мы прерывались, замирая в миллиметре друг от друга, чтобы просто посмотреть в глаза и убедиться, что всё в порядке, что мы оба ещё здесь. Но через какое-то время потребность в визуальном подтверждении исчезла. Ландо обхватил моё лицо ладонями, его пальцы слегка дрожали, а я притянул его к себе за талию, углубляя поцелуй до стона. Я почувствовал, как он улыбается мне прямо в губы — этот мимолетный жест счастья прошил меня насквозь. Его руки скользнули к моей шее, а затем зарылись в волосы на затылке, притягивая меня еще ближе. Мы ненадолго отстранились, соприкоснувшись лбами. Я не сразу открыл глаза, смакуя покалывание на губах, но когда поднял веки, он уже смотрел на меня. Ландо по-прежнему нежно перебирал мои волосы, его лицо было так близко, что я видел каждую ресничку. Он закусил нижнюю губу, явно стараясь не улыбаться слишком широко, но сияние в его глазах выдавало его с головой. Мне не хотелось разрушать эту тишину словами — слова всегда всё портят. Поэтому я просто снова его поцеловал, вкладывая в этот жест всё то, что не решался признать. Я перевернулся, усаживая его на себя, чувствуя его лёгкий вес своими бёдрами, и одним движением накрыл нас обоих одеялом с головой. Мы оказались в тесном, жарком коконе. Остались только мы двое. В этой абсолютной темноте под одеялом я наконец позволил себе то, чего никогда не делал на свету — я улыбнулся. Широко, искренне, чувствуя себя так, словно под этим куполом я в безопасности от всего мира и от самого себя. Мы продолжали целоваться, и это было похоже на кислород — каждый глоток его дыхания давал мне силы дышать дальше. Мы оба тяжело дышали, воздух под одеялом быстро стал горячим и густым, но мы не могли оторваться друг от друга. Его губы были невероятно мягкими, податливыми. Комната наполнилась звуками наших влажных поцелуев и тихими, сокровенными вздохами. Я ласкал его руками, проводя ладонями по его рёбрам, спускался к бёдрам, и Ландо тихо хихикал, когда мои пальцы касались чувствительных мест. Этот звук был самым сочным и живым из всего, что я слышал за последние годы. Он повернулся на бок, увлекая меня за собой и я снова перехватил инициативу, перевернув нас так, чтобы мы лежали лицом друг к другу, не прерывая поцелуя ни на секунду. Это было слишком хорошо. Пугающе правильно. Я гнал от себя мысли о том, что будет завтра, когда взойдет солнце и мне придется снова надеть маску холодного Оскара. В тот момент я боялся будущего так же сильно, как и наслаждался его губами. — М-м-м, — промычал он, но этот звук, вибрирующий где-то между нашими телами, больше походил на сдавленный, болезненно-сладкий стон. Мы снова отстранились друг от друга, разрывая эту влажную, горячую связь и я обеими руками обхватил его лицо, впиваясь пальцами в скулы, а он блаженно закрыл глаза, подставляясь под мои ладони. Я снова и снова притягивал его к себе, впиваясь в его губы, словно в последний раз, сминая их, дегустируя его покорность. Его руки лежали у меня на груди, я чувствовал через кожу, как бешено колотится его сердце и мы оба глупо, почти истерично улыбались друг другу в губы. — Оск... — выдавил он, слегка отстраняясь, его дыхание было рваным, горячим. — Что? — спросил я, чувствуя, как внутри всё дрожит от невысказанного напряжения. Ландо лишь улыбнулся, как-то совсем по-детски и беспомощно и покачал головой, словно не веря в реальность происходящего. — Я не мог дышать, — прошептал он и тихо, хрипло усмехнулся. — Прости, — только и смог выдавить я. Голос звучал чужим. В ответ он нежно, почти благоговейно поцеловал меня в закрытые веки. Я судорожно вздохнул. Мне казалось, что стены отеля растворились и мы зависли в каком-то другом измерении, где нет паддока, нет телеметрии, нет контрактов — только этот жар под одеялом. Я снова притянул его к себе, не в силах разорвать контакт, и он начал осыпать нежными поцелуями мой подбородок, шею, заставляя меня плавиться. — Ландо, — тихо, почти предупреждающе прошептал я. Он что-то промычал мне в ответ, его губы мазали по моей коже, оставляя огненные следы. Я почувствовал, как мой член снова предательски твердеет, наливаясь тяжёлой кровью. Эта близость была наркотиком. — Малыш... — я нежно, но твёрдо отстранил его, чтобы посмотреть ему в лицо. Под одеялом стало невыносимо душно, воздух закончился и я рывком стянул его с нас, впуская прохладу комнаты. Я бросил взгляд на стеклянную дверь балкона и увидел, что небо на горизонте уже подернулось бледно-синим и розовым — солнце взошло. В комнате всё еще царил полумрак, но это был уже не мрак интимности, а серый свет реальности. Нам скоро нужно было уходить. Собираться. Идти в гаражи. Делать вид, что ничего не было. От этой мысли у меня внутри всё просто рухнуло, сердце упало куда-то в пустой желудок. Ландо почувствовал перемену в моём настроении; он положил ладонь мне на щеку, заставляя снова посмотреть на него. — Что случилось? — тихо, с тревогой спросил он. Я лишь покачал головой, выдавливая из себя фальшивую улыбку, и прижался губами к его лбу. — Ничего, малыш, — нагло солгал я. Я не мог сказать ему правду. Не мог признаться, что в эту секунду я чётко осознал: это финал. Всё вот-вот закончится. Как только мы переступим порог этой комнаты, магия исчезнет и между нами уже никогда не будет по-прежнему. Пропасть стала глубже. Теперь всё было по-другому, и это «по–другому» пугало меня до тошноты. Я чувствовал, как это было чертовски чудесно — быть с ним вот так, без масок, без доминации, без жестокости. Мне хотелось, чтобы этот рассвет никогда не наступал, чтобы мы застряли в этой кровати навсегда. Но мой рациональный, холодный ум уже выносил приговор: это невозможно. Рано или поздно мне придётся его отпустить, причём сделать это максимально брутально, чтобы выжечь любые ростки привязанности. Я понимал, что не смогу больше вести себя с ним как раньше — просто трахать и забывать. А встречаться по-настоящему... это было бы слишком больно. Слишком уязвимо. Я не хотел через это проходить, не хотел подставлять спину под удар. К тому же я всё еще убеждал себя, что не влюблён в него. По крайней мере, я отчаянно в это верил. — Ты вообще спал? — тихо спросил он, не убирая ладоней с моих щёк, вглядываясь в мои глаза своими, полными какой-то щенячьей надежды. Я молча покачал головой. Сон в такую ночь был бы преступлением. — М-м-м, — промычал он и снова придвинулся, инициируя поцелуй. Это было нежно. Слишком нежно для человека, которого я душил несколько часов назад. Я сел на него сверху, чувствуя, как его бёдра раздвигаются под моим весом, и он тут же обнял меня за шею, притягивая к себе. Я начал медленно, тягуче двигаться, поглаживая его бархатистое бедро и плотно прижимаясь своим пахом к его животу. Каждое движение было пропитано этой прощальной меланхолией, которую он принимал за страсть. — Трахни меня в последний раз, — прошептал он мне прямо в губы и его слова обожгли меня сильнее, чем весь тот лёд, которым я пытался от него отгородиться. — Пожалуйста, Оскар... У меня закружилась голова, реальность поплыла, оставляя только его лицо в фокусе. Я посмотрел ему в глаза, пытаясь найти там хоть каплю притворства, но нашёл только оголённую, кровоточащую искренность. От этих слов — «в последний раз» — у меня перехватило дыхание, словно в лёгкие залили бетон. Я понимал, что он имеет в виду перед уикендом, перед тем как мы разъедемся по разным рейсам, но в моей голове это прозвучало как приговор. Как «навсегда». И, чёрт возьми, какая-то часть меня, самая тёмная и честная, хотела, чтобы так оно и было. Чтобы эта ночь стала финальным аккордом, после которого наступит тишина. — Трахни меня так, как умеешь только ты, — снова прошептал он, обхватив меня ногами за талию и притягивая к себе, лишая малейшей возможности к отступлению. Я не смог вымолвить ни слова — горло сдавило спазмом. Я просто кивнул, принимая этот вызов и поцеловал его. Ландо улыбнулся мне в губы — победно и в то же время отчаянно. Мы нехотя отстранились друг от друга лишь на секунду, чтобы я мог избавиться от лишней одежды. Я сорвал с себя бельё и бросил его куда-то на пол, задержавшись на мгновение, чтобы посмотреть на него сверху вниз. — Ух ты… ты такой чертовски сексуальный, Оскар, — выдохнул он. Он резко сел и потянулся ко мне, обхватив мои ладони своими. Ландо тихо хихикнул, когда мы снова повалились на матрас, и я не выдержал — тоже рассмеялся. Это было безумие, пропитанное адреналином и нежностью. Мне хотелось закричать ему в лицо, какой он красивый, как его кожа светится в этом предрассветном мареве, но вместо этого я начал покрывать его лицо и шею быстрыми, жадными поцелуями. Он тихо постанывал под моими губами, его пальцы неистово перебирали мои волосы, путаясь в прядях. Я не удержался и ощутимо укусил его за шею, прямо там, где пульсировала жилка. Ландо застонал еще громче и этот звук стал для меня лучшим допингом. Я отстранился и посмотрел на него с тяжёлой, собственнической ухмылкой. — Чувствуешь, что ты со мной делаешь, малыш? — прошептал я, перехватывая его руку и накрывая ею свой член. Он тут же обхватил горячую плоть пальцами и улыбнулся, глядя мне прямо в душу, подтверждая триумф коротким кивком. Ландо начал ритмично двигать рукой, доводя меня до белого каления, но я перехватил его запястье, грубо прерывая ласку. — Кто тебе разрешил это делать? — я покачал головой, нахмурившись, хотя внутри всё пело от желания. — Прости, папочка… — выдохнул он, и его щёки мгновенно залил густой румянец стыда и возбуждения. Я поцеловал его — страстно, почти агрессивно, забирая его выдох себе. А когда мы отстранились, я напоследок укусил его за нижнюю губу. Ландо застонал еще громче, его тело выгнулось дугой, он начал судорожно тереться бёдрами о мою ногу, пытаясь найти хоть какое-то облегчение, больше трения, больше этой сладкой пытки. — Пожалуйста… — взмолился он, его пальцы впились в мои бицепсы, сжимая их до боли. Он перевёл взгляд на мои руки, тяжело вздыхая, словно само созерцание моей силы доставляло ему оргазм. Я медленно провел ладонью по его шее, легонько сжимая горло — не чтобы душить, а чтобы напомнить, кому он принадлежит. Ландо улыбнулся, принимая это как высшую награду. В комнате становилось всё светлее, солнце неумолимо поднималось, заливая всё вокруг золотом. Я нехотя отодвинулся от него, чтобы дотянуться до тумбочки и взять смазку. Ландо не отпускал мои руки до последнего, сжимая их так, будто я был его единственной связью с землёй. Это заставило меня невольно улыбнуться — его жадность льстила мне. Взяв флакон, я снова навис над ним. Пока я открывал маленькую бутылочку, я продолжал целовать его, не давая ему опомниться. Затем я сел на колени между его раздвинутых ног, вылил остатки смазки на руку и на свой член. Я начал медленно поглаживать себя, не сводя с него глаз. Это выглядело грязно, почти извращённо в этом чистом утреннем свете, но в то же время запредельно интимно. Я провёл ладонью по внутренней стороне его бедра, чувствуя, как он дрожит, и раздвинул его ноги еще шире, выставляя его передо мной во всей красе. Ландо прикусил губу и закинул руки за голову, полностью доверяясь мне. Я осторожно ввёл в него сначала один палец, затем второй, растягивая его узкое, горячее нутро. Я старался делать это бережно, чтобы не причинить боли, когда придёт время войти по-настоящему, но Ландо уже был на грани. Он запрокинул голову, губы приоткрылись, выпуская хриплые, рваные вздохи. Я просто смотрел на него — на это совершенное тело, на эту кожу, которая в солнечных лучах казалась расплавленным золотом. — Да… чёрт… — его голос дрожал, срываясь на шёпот. Я продолжал двигать пальцами ещё какое-то время, буквально загипнотизированный этим зрелищем. В комнате было пронзительно тихо, и каждый его тихий стон, каждый вздох отдавались во мне громом. Его кожа была безупречна, загар подчёркивался светом, создавая ореол вокруг его фигуры. Он глубоко, до судороги вздохнул, когда я добавил третий палец и выгнул спину навстречу моей руке. Я провёл свободной рукой по его животу, поднимаясь к груди, и сам невольно застонал от тактильного экстаза. Затем я снова опустил руку к его бедру, с силой сжал податливую плоть и медленно, мучительно вынул пальцы. Я навис над ним, обхватив его лицо ладонями, заставляя его смотреть на меня. В его глазах я видел всё: любовь, страх, обожание и тихую печаль. Глядя ему прямо в зрачки, я медленно, сантиметр за сантиметром, вошёл в него, чувствуя, как его тело принимает меня, поглощает, признавая своим единственным господином. — Оскар… — выдохнул он, и это имя на его губах прозвучало как молитва, как последняя просьба утопающего. Ландо судорожно схватил меня за предплечья, впиваясь короткими ногтями в кожу, пытаясь удержаться на плаву в этом океане тактильного безумия. Я лишь скупо улыбнулся ему, чувствуя себя богом в этом ограниченном пространстве отельного номера, и нежно погладил его по разгоряченным щекам. Его кожа пылала. — С тобой так чертовски хорошо, — простонал он, обхватывая меня за шею и притягивая так близко, что между нашими телами не осталось даже намека на воздух. Я спрятал лицо в изгибе его шеи, вдыхая его запах, смешанный с ароматом секса и утреннего света, и медленно, невыносимо глубоко вошёл в него до самого основания. Я начал осыпать его ключицы и пульсирующую венку на шее жадными поцелуями, а он с каждым моим толчком выстанывал моё имя, превращая его в рваный, бесконечный ритм. — Ещё… — выдохнул он мне прямо в ухо, обжигая кожу. Я тут же резко укусил его за шею, оставляя яркую метку владения, и высвободился из его объятий. Приподнялся на руках, глядя на него сверху вниз — на этого сломленного, но счастливого мальчика — и начал погружать в него свой член всё глубже и глубже, неумолимо наращивая темп. Его стоны стали громче, сочнее, а улыбка — шире и безумнее. Я встал на колени, жёстко перехватил его за талию, чувствуя, как внутри меня закипает первобытная ярость и нежность, и начал трахать его так, будто хотел оставить в нем выжженное клеймо. — Вот так, блядь… не останавливайся, Оскар, молю! — выкрикивал он громко, бесстыдно, отбросив всякую гордость. Я с силой надавил ладонью ему на низ живота, заставляя его почувствовать каждый миллиметр моей плоти внутри него. Он посмотрел на мою руку, на то, как она вдавливается в него и издал такой резкий, высокий стон, что у меня по спине пробежали мурашки. Я продолжал двигаться в нём, не убирая руки, чувствуя, как его мышцы судорожно сжимаются вокруг меня. — Мне нужно… — он задохнулся, не в силах закончить фразу, и бессильно рухнул на подушки, постанывая от переизбытка ощущений. — Что такое, малыш? — спросил я, глядя на его раскрасневшееся лицо, чувствуя себя чёртовым кукловодом. — Ещё! — отчаянно выкрикнул он, почти срываясь на визг. — Сильнее… быстрее, Оскар! Пожалуйста, папочка… блядь, пожалуйста, дай мне это! — он буквально заскулил, выгибая спину навстречу каждому моему движению. — Всё, что ты захочешь, малыш, — отозвался я, чувствуя прилив ледяного превосходства. Я схватил его за ноги и закинул их себе на плечи, разворачивая его бёдра так, чтобы входить под самым диким углом. Я поглаживал его внутреннюю поверхность бёдер, одновременно вколачиваясь в него с такой силой, что кровать начала жалобно скрипеть, а тяжёлое изголовье ритмично и гулко ударялось о стену. Я был почти уверен, что в соседнем номере проклинают эту ночь всеми фибрами души. Интересно, наши соседи вообще смогли сомкнуть глаза, или они слушали симфонию того, как Ландо Норрис теряет остатки рассудка? Ландо издал долгий, глубокий, абсолютно порнографический стон. Он никак не мог замолчать, его голос вибрировал в воздухе, заполняя собой всё пространство. Он вцепился в измятые простыни так, что костяшки пальцев побелели. — Тебе так хорошо, малыш? М-м-м? — прорычал я, чувствуя, как мои пальцы впиваются в его бёдра, наверняка оставляя там синяки, которые он будет рассматривать завтра в душе, вспоминая меня. — Никто… никто не трахает меня так, как ты! — сумел выговорить он между рваными вздохами. — Мой папочка… — стонал он, не сводя с меня обожающего взгляда. Мысль о том, что с ним занимались сексом другие люди, на мгновение полоснула меня по нутру чем-то острым и липким. Это была ядовитая смесь ревности и торжества: пусть они были, но я — лучший из них. Я — тот, кто сломал его окончательно. Эта мысль вызвала новый прилив адреналина и я начал вколачиваться в него еще жёстче, превращая секс в акт тотального присвоения. — Чёрт! — резко выдохнул он, когда я попал в самую точку. — Я лучший из всех, правда, детка? — я хотел услышать это. Мне нужна была эта похвала, как топливо для моего эго. — Скажи мне. — М-м-м… — он лишь кивнул, выгибаясь дугой, его глаза закатились от удовольствия. Я придвинулся ближе к его лицу, отпустил его ноги и уложил их одну на другую сбоку, сохраняя глубину проникновения. — Скажи это, — приказал я низким, вибрирующим от возбуждения голосом. Я коснулся его щеки кончиком носа, вдыхая жар его кожи. — Скажи, что я лучший. Из всех, кто тебя когда-либо касался. Я намеренно замедлил темп, делая толчки тягучими и глубокими, чтобы он мог дышать, чтобы у него хватило воздуха признать мою власть. Вместо ответа он схватил меня за затылок и страстно, по-собственнически поцеловал. — Ты единственный… кто может трахнуть меня как следует, — прошептал он, когда мы разорвали поцелуй и нежно погладил меня по лицу, будто я был чем-то драгоценным. Я снова начал ускоряться, чувствуя, как внутри всё натягивается, как струна. Он вцепился в мои плечи. — Чёрт, детка… — пробормотал я, снова и снова целуя его, стараясь заглушить ту странную боль, что поднималась из глубины. — Скажи им всем, когда они в следующий раз будут пытаться тебя трахнуть… Я снова грубо вошёл в него, выбивая из него дух, потому что от собственных слов внутри вспыхнуло нечто пугающее. Это была не просто ярость собственника. Это было что-то опасно похожее на привязанность, и мысль о том, что Ландо может быть с кем-то другим, заставляла меня хотеть уничтожить всё вокруг. Я ненавидел себя за эту ревность. Я ведь убеждал себя, что он для меня — просто игрушка. — Скажи им, какие же они бесполезные неудачники по сравнению со мной, — ухмыльнулся я, и Ландо, содрогаясь от толчков, издал звук, похожий на истерический смех и согласно кивнул. Он попытался отвернуться, спрятать лицо в подушке, чтобы я не видел его окончательного падения, но я не позволил. — Посмотри на меня, малыш, — приказал я, жёстко перехватив его за челюсть и поворачивая его лицо к себе. Его глаза блестели от слёз и похоти, взгляд был абсолютно потерянным, расфокусированным. Он был в моей власти. Полностью. — Дай мне пощёчину, — вдруг выпалил я, глядя ему прямо в зрачки. — Что? — переспросил он, задыхаясь от удивления, его зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. — Ты меня слышал, — отрезал я, чувствуя, как желваки ходят под кожей. Я стиснул зубы так, что челюсть заломило от напряжения. — Сделай это, Ландо. Живо. Я не прекращал двигаться внутри него, вколачиваясь всё так же ритмично, и при этом сжимал его подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. Он замешкался, его пальцы дрогнули, но в следующее мгновение он подчинился. Раздался резкий хлопок, но удар вышел смазанным, нерешительным. Совсем не то. Я хотел той ярости, той искры, которая проскочила между нами в туалете сразу после гонки, когда адреналин зашкаливал, а мир сузился до размеров кабинки. — Сильнее, блядь! — простонал я, почти требуя боли, чтобы хоть как-то заглушить нарастающий внутри хаос. И он ударил. На этот раз по-настоящему. Хлёстко, наотмашь. Звук пощёчины эхом отозвался в тишине комнаты и по моей щеке поползло жгучее, пульсирующее тепло. Я довольно ухмыльнулся ему в лицо, смакуя металлический привкус во рту. Ландо, напротив, выглядел обеспокоенным — в его глазах промелькнула тень страха от собственной смелости, но мне было слишком хорошо, чтобы давать ему передышку. — Ещё раз, — выдохнул я, заходя на новый круг. Он ударил снова, жёстче, увереннее, и я издал низкий, утробный стон, который стал для меня сигналом к атаке. Это придало мне сил, я начал трахать его с какой-то исступлённой жестокостью, превращая кровать в поле боя. С лица Ландо мгновенно исчезла вся озабоченность. Его разум окончательно сдался, полностью поглощенный чистым, диким наслаждением и похотью. Теперь он издавал самые вульгарные, самые непристойные стоны, которые только можно себе представить, не стесняясь ни звуков, ни своих желаний. Я снова широко раздвинул его ноги, выставляя его напоказ утреннему солнцу. — Подними руки над головой, малыш, — приказал я, тяжело и рвано дыша. Он подчинился беспрекословно, вытягиваясь в струну и я тут же мертвой хваткой вцепился в его запястья, намертво прижимая их к матрасу. — Ты идеален, малыш. Просто чертовски идеален, — похвалил я его, чувствуя, как внутри меня, словно лавина, нарастает оргазм. Я неустанно двигался в нём, чувствуя каждое сокращение его горячих мышц. — О боже... — его голос был хриплым, надтреснутым, едва узнаваемым. — Не останавливайся, папочка... не вздумай останавливаться, — заскулил он, глядя мне прямо в зрачки с какой-то пугающей преданностью. Я продолжал вбиваться в него, не сводя с него глаз, изо всех сил стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь этого образа: его растрепанные кудри на подушке, его искусанные в кровь губы, его взгляд, в котором я был целой вселенной. Я не хотел этого забывать, хотя знал, что обязан буду выжечь это из памяти калёным железом. Он начал мелко дрожать, его стоны превратились в глубокие, хриплые вздохи, и я понял, что он на самом краю. — Папочка... — выдохнул он в последний раз, когда его тело свело судорогой. Его живот был покрыт спермой и я продолжал вколачиваться в него, пока не почувствовал, как мой собственный оргазм вырывается наружу, заполняя его до краёв. Я сделал ещё пару глубоких, финальных толчков, до боли прижимаясь к нему, потому что каждая клетка моего тела кричала о том, что я не хочу, чтобы эта секунда заканчивалась. Я медленно разжал пальцы на его запястьях, освобождая его из плена, наклонился и нежно, почти невесомо коснулся его губ своими. Это был поцелуй, пахнущий солью и финишем. Затем я осторожно вышел из него, чувствуя внезапную пустоту. Мы оба рухнули на спину, глядя в белый потолок, а наши дыхания в унисон пытались выровняться. Я машинально потёр щеку — она всё ещё пылала, кожа немного саднила от его ударов. — Мне это не понравилось, просто чтобы ты знал, — прошептал он через минуту, и я медленно повернул голову. Он уже смотрел на меня. В его взгляде не было злости, только какая-то тихая, светлая грусть. — Ну... а мне понравилось, — я выдавил из себя слабую улыбку. — Очень понравилось, Ландо. — М-м-м... — он скользнул взглядом по моим губам, приподнялся и быстро, почти украдкой поцеловал меня, задержавшись всего на долю секунды, словно проверяя, не оттолкну ли я его. — Не могу поверить, что нам пора уходить, — пробормотал он, и в его голосе прозвучало столько горечи, что мне захотелось закрыть уши. Мы оба встали с кровати. Тела были тяжёлыми, ватными. Мы замерли друг напротив друга в этом неумолимом утреннем свете. Ландо потянулся к моей руке, и наши пальцы едва соприкоснулись — мимолетный контакт, от которого моё сердце бешено заколотилось, ударяясь о рёбра, как пойманная птица. Я с трудом сглотнул, чувствуя, как реальность холодными пальцами сжимает мне горло. — Я тоже, — пробормотал я, и мой голос прозвучал как шелест сухой травы под ногами. Наши руки были уже совсем близко, почти соприкасаясь разгоряченной кожей. Я видел, как подрагивают его пальцы, как он тянется ко мне, словно я был его единственным источником тепла в этом остывающем мире. — Я не хочу, — прошептал я так тихо, что звук едва преодолел расстояние между нами. Это было признание в собственной слабости. Я не хотел выходить из этой комнаты, не хотел возвращаться в реальность, где я — ледяной Оскар Пиастри, а он — просто мой напарник по команде. Ландо тут же накрыл мою руку своей ладонью, крепко прижимая ее к матрасу. — Я тоже, — выдохнул он в ответ. Я глубоко вздохнул, впуская в лёгкие воздух, пропитанный им, и переплёл наши пальцы в тугой, почти болезненный узел. В голове набатом стучала мысль: Это было неправильно во многих смыслах. Это было ошибкой, тактической катастрофой, полным крахом моей системы безопасности. Мне нужно было немедленно взять себя в руки, вырвать ладонь и выставить его за дверь с какой-нибудь циничной шуткой. Но чем дольше я смотрел на него — на его зацелованные губы, на сонный, преданный взгляд — тем сильнее я растворялся в нем, теряя границы собственного «я». Мы долго молчали. Тишина в номере стала вязкой, как патока. Мы просто смотрели друг на друга, и в этом взгляде было слишком много правды, которую я не был готов признать. — Нам нужно идти, Ландо, — наконец нарушил я тишину, потому что это безмолвие стало невыносимым, оно душило меня, заставляя сердце совершать кульбиты. — Ещё минутку, — взмолился он и его голос предательски дрогнул, почти сорвавшись на хрип. Я резко отвернулся, не в силах больше выносить эту щенячью мольбу в его глазах. Посмотрел на наши переплетённые руки — бледные на фоне тёмных простыней — а потом перевёл взгляд на окно. Там, за стеклом, мир продолжал жить: солнце слепило нещадно, обещая жаркий день на трассе. Я кожей чувствовал, что он всё еще сверлит меня взглядом, впитывает мой профиль, и, честно говоря, я был совсем не против. Пусть смотрит. Пусть запоминает. Но стоило мне начать поворачиваться к нему, как Ландо тут же отвёл взгляд, словно испугавшись собственной уязвимости и резко отпустил мою руку. Холод мгновенно лизнул мои пальцы. — Нам нужно собираться, — быстро, почти деловито сказал он. Он сел на кровати, демонстративно отвернувшись от меня, но в этой тишине я отчетливо услышал, как он шмыгнул носом. Моё сердце пропустило удар. Я заставил себя подавить порыв обнять его со спины, заставил себя отпустить эту липкую ситуацию и тоже сел. Ландо глубоко, судорожно вздохнул и я услышал шорох — он встал. Я последовал его примеру, чувствуя приятную ломоту во всем теле. Он начал собирать с пола свою одежду, разбросанную в порыве ночной страсти. — Можно я ещё раз приму душ здесь? — робко спросил он, не глядя на меня. В его голосе было столько неуверенности, будто я мог ему отказать после всего, что мы делали на этих простынях. — Конечно, можешь, малыш, что за вопрос? — тихо ответил я, подходя к нему почти вплотную. Он замер, держа в руках скомканную футболку, и поднял на меня глаза. Я раздумывал ровно секунду. Стоит ли его целовать? Стоит ли подпитывать эту иллюзию? Но как только я оказался достаточно близко, инстинкты взяли верх над разумом. Я обхватил его лицо ладонями, нежно поглаживая большими пальцами его скулы. Ландо сделал шаг навстречу, одежда бесшумно выскользнула из его рук на пол, и он прижался ко мне всем телом, ища опоры. Я не мог его отпустить. Просто физически не мог разорвать этот контакт. Я начал целовать его — медленно, глубоко, с какой-то отчаянной жадностью. Он только вздыхал мне в губы, когда я ненадолго прерывался, чтобы перевести дыхание и тут же тянулся за добавкой, словно я был его персональным сортом кислорода. Казалось, мы оба попали в бесконечную петлю, где время остановилось. Но реальность уже ломилась в двери нашего убежища. Рано или поздно это должно было случиться, как бы тяжело и больно ни было. Я отстранился первым, чувствуя себя палачом. Ландо ещё несколько секунд стоял с закрытыми глазами, его ресницы мелко дрожали. Я нежно погладил его по щекам, ощущая жар его кожи. Он вздохнул и медленно открыл глаза, в которых еще плескалось ночное безумие. — Давай, малыш, нам правда пора... — неохотно пробормотал я, стараясь придать голосу твёрдость, которой не чувствовал. Он молча смотрел на меня, а потом вдруг крепко, почти до хруста рёбер, обнял, уткнувшись лбом в моё плечо. Я слабо обнял его в ответ, лениво поглаживая по спине, чувствуя каждый его вдох. — Примешь душ со мной? — тихо, с надеждой спросил он, глядя на меня снизу вверх. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Еще десять минут под водой с ним — и я точно не смогу его бросить. Я покачал головой, включая режим профессионала. — Мы не можем, малыш, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — У нас просто нет времени. Команда ждёт. Он медленно, разочарованно кивнул, опуская руки. — Но ты бы хотел? — спросил он, пытаясь поймать хоть каплю подтверждения моих чувств. Я не выдержал и улыбнулся — грустно и нежно одновременно. — Да, малыш, я бы с удовольствием, — прошептала я, запуская руку в его запутанные кудри и в последний раз позволяя себе эту слабость. — Ты даже не представляешь, как сильно. — Значит, в следующий раз? — спросил он, склонив голову набок и улыбаясь той самой обезоруживающей, светлой улыбкой, от которой у меня внутри всё болезненно сжалось, превращаясь в тугой комок вины и влечения. Господи, как я мог сказать ему в лицо, что этого следующего раза просто не существует в моей вселенной? Я точно не собирался выливать на него ушат ледяной воды прямо сейчас, пока его кожа еще пахнет моими простынями. А может, я и вовсе никогда не собирался объясняться. В голове мелькнула трусливая, но заманчивая мысль: просто отсечь его, перевести всё в сугубо рабочий режим, возвести бетонную стену и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не оказываться с ним в одном радиусе вне гоночного трека. Но сейчас, глядя в его сияющие глаза, я мог только лгать. Красиво, мягко, подло. — В следующий раз, малыш… — прошептал я и ложь сошла с моих губ легче, чем правда. — В следующий раз, — повторил я, медленно и почти благоговейно очерчивая пальцами контур его лица. Ландо потянулся ко мне за очередным поцелуем, коротким и нежным, после чего нехотя отпустил мою руку. Он поднял с пола свою измятую одежду и скрылся за дверью ванной. Как только щёлкнул замок, я с силой провел ладонями по лицу, пытаясь содрать с себя это наваждение. Я рухнул на диван, обхватив голову руками и впиваясь пальцами в скальп. Я сидел в этой позе, не шевелясь, пока до меня не донесся шум выключаемой воды и звук открывающейся двери. Когда он подошёл, я заставил себя встать. Ландо уже был полностью одет, свежий и какой-то пугающе домашний. Он замер передо мной, медленно сканируя меня взглядом с ног до головы и нервно прикусил нижнюю губу — жест, который всегда выдавал его волнение. — Мне нужно вернуться в свою комнату, чтобы собрать вещи… — нерешительно произнёс он, будто ждал, что я предложу ему остаться здесь навсегда. — Я знаю, малыш. Иди. Увидимся позже, на выезде, — сказал я, стараясь придать голосу ту самую нужную дозу спокойствия. Но он не сдвинулся ни на миллиметр. — Или… я могу подождать тебя здесь? Пока ты не соберёшься. А потом я просто заскочу к себе за сумкой и мы вместе уйдем из отеля, — предложил он, легонько, почти невесомо коснувшись моей руки. Его взгляд был полон ожидания, он буквально выпрашивал эти лишние полчаса совместного времени. — Мне всё равно, малыш, выбирай сам, — бросил я, стараясь не смотреть ему в глаза, и начал рыться в сумке в поисках чистой одежды. — Тогда я подожду тебя здесь, — сказал он и почти сразу сел на диван, занимая место, где я только что боролся со своими демонами. Я коротко кивнул, всё ещё избегая его взгляда и быстро ушёл в ванную. Закрыв дверь на засов, я прислонился к ней спиной, зажмурился и сделал глубокий, рваный вздох. На этот раз мы зашли слишком далеко. Все эти поцелуи, которые пробирали до костей, объятия, в которых хотелось раствориться, ночи, ставшие наркотиком… Это было слишком. Это было неправильно. Мы разрушили ту хрупкую дистанцию, которая позволяла нам существовать в одной команде. Мы сожгли мосты, по которым нам сегодня возвращаться на трассу. Мир вокруг меня буквально шёл трещинами. Я с самого начала, с той первой искры, знал, что это закончится крахом, но я не ожидал, что буду чувствовать такую свинцовую тяжесть внутри. В душе вода хлестала по моим плечам, но я почти не чувствовал тепла. Тело казалось чужим, неповоротливым. Я ненавидел себя за каждую секунду промедления, за то, что не мог просто выключить эти грёбаные эмоции и выйти к нему с лицом каменного изваяния. Он не должен был видеть мои сомнения. Он не заслужил видеть мою расплавленную суть. Когда я наконец вышел — вытертый, одетый в чистое, с тщательно выстроенной маской безразличия — я замер на пороге. Ландо не просто сидел на диване. Он деловито складывал грязное полотенце, которое я бросил вчера, аккуратно сворачивал сменное одеяло и то, под которым мы только что занимались любовью. — Не нужно было этого делать, малыш, — сказал я, и мой голос против воли смягчился на последнем слове. Я просто не мог перестать его так называть. Он лишь пожал плечами, не отрываясь от своего занятия, сосредоточенно разглаживая складки на ткани. Я подошёл к своей сумке, проверяя содержимое, и мы оказались плечом к плечу — он возился с вещами на диване, а я застёгивал молнии. — Не хотелось оставлять после себя такую грязную спальню, — тихо произнёс он, закончив. Я лениво кивнул, хотя внутри всё перевернулось от этой его нелепой, трогательной заботы. — Я почти готов, — прошептал я, взял свои туфли и сел рядом с ним на диван, чтобы обуться. Ландо стоял над душой. В комнате повисла такая густая, осязаемая тишина, что я отчетливо слышал каждый его вдох — прерывистый и тяжёлый. Закончив с обувью, я непроизвольно потёр бёдра, чувствуя приятную усталость в мышцах и посмотрел на него снизу вверх. Склонил голову набок, выдавив из себя улыбку. Затем встал, закинул сумку на плечо, готовый к финальному рывку. Но он по-прежнему не двигался с места, загораживая выход. — Ландо, милый, ну пойдём же, — прошептал я, надеясь, что мой голос звучит убедительно. — Поцелуй меня. Ещё раз, — прошептал он в ответ. Я сделал пару шагов к нему, сокращая дистанцию до опасного минимума, и увидел, как грудь под его футболкой резко вздымается — он сделал глубокий, рваный вдох. — Пожалуйста, — взмолился он, впиваясь взглядом в мои глаза. Я нежно погладил его ладони, чувствуя их тепло. Я знал, чёрт возьми, я знал, что это ошибка, что каждый такой контакт затягивает петлю на моей шее, но я не мог отказать. Я обнял его за талию, а его руки мгновенно, по-хозяйски обхватили мою шею. Я начал покрывать его пальцы и запястья невесомыми поцелуями, медленно продвигаясь выше, к его лицу. Возле самых губ я на секунду замешкался, борясь с собой, а потом просто сдался и приник к нему. — Оск... — выдохнул он мне в рот, и этот звук стал сигналом к полной капитуляции. Я почувствовал, как всё его тело под моими руками расслабилось, словно он наконец-то нашел опору. Он буквально таял, когда наши губы встретились в глубоком, отчаянном поцелуе. Я крепко прижал его к себе, вжимаясь всем телом. Это было прекрасно, это было божественно и это было чертовски больно. Он нежно поглаживал меня по затылку, пропуская мои волосы сквозь пальцы, а я сжимал его талию так сильно, будто пытался срастись с ним кожа к коже. Мы на мгновение прервались, жадно хватая ртом воздух. — Ландо… — попытался я начать прощальную речь, но он не дал мне закончить, снова накрывая мои губы своими. — Малыш, — повторил я, на этот раз настойчивее, немного отстраняясь. Но он только сильнее вцепился в меня, вжимаясь лицом в мою шею, осыпая её поцелуями в перерывах между моими словами. — Нам правда… нужно… идти, — выдавливал я, пока он продолжал свою атаку, не желая отпускать эту ночь. — Малыш… пожалуйста… остановись. Он упрямо покачал головой, продолжая клеймить мою кожу своими губами. Тогда я взял его лицо в руки — чуть более жёстко и требовательно, чем намеревался — и силой отстранил его от себя, заставляя смотреть мне в глаза. — Прости, малыш, — прошептал я. Его руки медленно соскользнули с моей шеи на грудь, он легонько погладил ткань моей футболки, замирая в ожидании чего-то. Какого-то слова, какого-то обещания. Я снова притянул его лицо к себе для одного последнего, сокрушительного поцелуя. — Мы уходим, — выдохнул я ему прямо в губы. — Сейчас. Я поцеловал его в последний раз — коротко, как ставят точку в конце длинного предложения. Он обречённо кивнул, и я наконец выпустил его лицо из своих ладоней. Мы оба синхронно вздохнули, подхватили вещи и вышли из комнаты, оставляя за спиной этот кокон из страсти и лжи. Мы молча дошли до его номера, вошли внутрь. Я прислонился к закрытой двери, наблюдая за ним. Ландо подошёл к своей сумке, бросил туда пару забытых мелочей, резко застегнул молнию и закинул лямку на плечо. Затем он быстро, почти механически заглянул в ванную, проверяя полки и вернулся ко мне, коротко кивнув. Я встал, чувствуя, как внутри меня начинает медленно, но верно разрастаться холодная, мертвая тишина. Это было похоже на замедленную съемку крушения поезда — красиво, жутко и абсолютно неизбежно. — Оскар, — прошептал он и его пальцы побелели, вцепившись в дверную ручку, словно это был последний спасательный плот в открытом океане. — Почему ты раньше меня не целовал? Внутри меня что-то неприятно кольнуло. Совесть? Нет, вряд ли, этот рудимент я отсёк ещё на входе в большие гонки. Скорее, это было раздражение, смешанное с какой-то тягучей, липкой нежностью, от которой хотелось отмыться. — Может, в другой раз, малыш? — я выдал это максимально мягко, почти елейно, снова проводя кончиками пальцев по его скуле. Кожа у него была горячая, сухая, пахнущая солью и отчаянием. Он рвано вздохнул и этот звук полоснул меня по нервам. — Ты никогда не хочешь этого делать, Оскар, — пробормотал он, и в его голосе прорезались нотки ребенка, у которого отобрали любимую игрушку. — Ты никогда не хочешь об этом говорить. Ты никогда не хочешь говорить... со мной. Последнее слово он выдохнул так тихо, что оно повисло в душном воздухе номера тяжелым свинцовым грузом. Самый печальный звук, который я когда-либо слышал. Я медленно убрал руку с его лица и с силой провел ладонью по своему, словно пытаясь стереть этот момент. — Это неправда, — я отступил на шаг и демонстративно скрестил руки на груди. Защитная поза. Классика. — Оскар, ради всего святого, прояви хоть немного грёбаной порядочности и не ври мне в лицо! — Ландо сорвался, его голос дрогнул, переходя на опасные частоты. Я лишь молча кивнул, стиснув зубы так, что челюсть свело судорогой. В голове было стерильно чисто — ни одной оправдательной мысли, только гул собственного пульса. — Мне просто нужно знать, почему... почему ты не поцеловал меня вчера вечером? — настаивал он. Его упрямство всегда было его главной добродетелью на трассе и моим личным проклятием в этой спальне. — Я не хочу причинять тебе боль, Ландо, — я постарался придать голосу холодную рассудительность. — Просто... не накручивай себя, ладно? Проехали. Забудь об этом, малыш. Мне хотелось выскочить из этого номера, прыгнуть в кокпит и разогнаться до трехсот, лишь бы не чувствовать, как его взгляд буквально прожигает во мне дыру. Но Ландо не двигался. Он ждал. Он всегда, чёрт возьми, чего-то от меня ждал. — Ты уже причинил мне боль, — его голос стал бесцветным и это было хуже крика. — Бесчисленное количество раз... Ты делаешь это прямо сейчас. На его глазах выступила влага. Одна крошечная капля задрожала на ресницах, и в этот момент внутри меня что-то надломилось, с хрустом, как перегруженная карбоновая деталь. Но я остался стоять. Статуя равнодушия с горящим нутром. — Так что... нет, я не оставлю это просто так. В любом случае будет больно, так какая разница? — Он вцепился в ручку еще крепче, его костяшки стали прозрачными. — Оскар, я хочу, чтобы ты сказал мне это. Сейчас. Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна, зажал переносицу и выдохнул весь кислород из лёгких. Бежать некуда. Я открыл глаза, упёрся руками в бока и посмотрел на него сверху вниз, вкладывая в этот взгляд всю ту дистанцию, которую пытался выстроить месяцами. — Ладно... — я снова набрал воздуха, чувствуя себя палачом, который забыл наточить топор. — Я не целовал тебя до вчерашнего вечера, потому что не хотел, чтобы ты себе что-то там нафантазировал. Чтобы ты не подумал, что... Я запнулся, глядя на его побледневшее лицо, но договорил, вбивая последний гвоздь: — Что это может быть чем-то большим, чем просто секс. Ландо выдохнул так, будто я ударил его под дых. Вся его поза, вся его напускная твёрдость осыпалась пеплом к моим ногам. — Ох... — только и смог выдавить он. Его глаза мгновенно наполнились слезами, превращаясь в два огромных, разбитых изумруда. — Малыш... — я сделал шаг к нему, чёртов эгоист, ведомый инстинктом обладания. — Пожалуйста, не делай этого. Не ломайся на моих глазах. Я потянулся к его щеке, желая утереть эту влагу, но он резко, почти испуганно дёрнул головой в сторону, избегая моего касания. Его отторжение обожгло меня сильнее, чем моя собственная правда. — Зачем ты заставил меня это сказать? — мой голос прозвучал почти обиженно. Он шмыгнул носом, отчаянно и жалко, и покачал головой. — Мне нужно было это услышать... наверное, — прошептал он в сторону. — Ты не должен был так поступать с собой, Ландо. Это мазохизм. — Мне не нужно было тебя целовать, чтобы понять, что между нами могло бы быть нечто большее, Оскар, — он наконец вскинул на меня взгляд, и я увидел в нем такую бездонную, выжигающую нежность, что мне захотелось ослепнуть. Его голос дрожал, как натянутая струна. — Я хотел, чтобы так и было. Я так сильно этого хотел... Он на мгновение замолчал, ловя ртом воздух. — Но я знал, что ты этого не хочешь. Я знал это с самого начала, — его голос окончательно сорвался на хрип. Между нами повисла тяжёлая, душная тишина. Я смотрел на него и чувствовал себя монстром, который только что раздавил что-то редкое и прекрасное просто потому, что не знал, как с этим обращаться. — Почему ты остался? — мой вопрос прозвучал почти шепотом. Если он всё знал, если он видел мою холодность — зачем он продолжал возвращаться в мою постель? Он медленно убрал руку с двери и, преодолевая видимое сопротивление, коснулся моей щеки. Его пальцы были ледяными. — Потому что, по крайней мере, так я мог быть с тобой... хоть как-то, — он попытался улыбнуться, и это была самая разбитая и горькая гримаса, которую я видел в жизни. — Я так и не смог найти в себе силы отпустить тебя. Поверь, я пытался. Я очень старался, Оскар... Он усмехнулся и в этом звуке было столько самоиронии, что мне стало тошно от самого себя. — Но не смог. Поэтому я просто... растворился в тебе. По его щеке наконец покатилась слеза, прокладывая блестящую дорожку по коже. — Ландо, — я пробормотал его имя, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. — Мне так жаль. Только сейчас, глядя на эти руины, которые когда-то были жизнерадостным парнем, я осознал масштаб катастрофы. Я не просто трахал его, я методично, слой за слоем, снимал с него кожу. — Ты заслуживаешь гораздо большего, чем я, малыш... Правда. — Пожалуйста, — он закрыл глаза, и новые слезы хлынули по лицу, — просто перестань называть меня так, Оскар. Хватит. «Малыш» теперь звучало как насмешка, как ярлык на товаре, который я купил, но не собирался хранить. — Прости, — выдохнул я, чувствуя, как в горле встает ком. Видеть его таким — разобранным, уничтоженным, потерявшим всякую гордость — было физически больно. Но даже эта боль была для меня наркотиком. Я любовался его страданием так же сильно, как и его телом. Больная, извращённая тяга. — Я не хотел тебя обидеть, — ложь, чистой воды ложь, ведь каждое мое действие было направлено на то, чтобы удержать его на расстоянии вытянутой руки. — Я просто хочу, чтобы ты это знал. Он медленно кивнул, не открывая глаз. Затем судорожно закрыл лицо руками, вытирая слёзы резкими, грубыми движениями. Ему было стыдно за свою слабость, а мне было стыдно за свою силу. — Нам пора идти, — сказал он, обращаясь куда-то в пол. Голос был плоским, выжженным. — Да. Пора. Мы еще несколько секунд стояли в этом вакууме. Я смотрел на него, запоминая красные пятна на шее и дрожащие губы, а он смотрел сквозь меня. Потом он резко развернулся, дёрнул дверь и вышел в коридор. Я последовал за ним, пряча руки в карманы куртки, чтобы не сорваться и не схватить его за плечи. Мы шли к лестнице молча, и этот холод между нами был ощутимее, чем кондиционеры отеля. На ресепшене всё прошло механически. Ключи на стойку, дежурные кивки. Мы вышли на улицу, где удушливый городской зной сразу ударил в лицо. Машина уже ждала. Я обошёл чёрный кузов, чувствуя, как между нами натягивается невидимый трос. Мы оказались по разные стороны автомобиля. Наши взгляды встретились над крышей машины — мой, полный неосознанной вины и тщательно скрытой жажды, и его — пустой, как после лобового столкновения.

***

Дорога до трассы превратилась в изощренную пытку тишиной. Мы сидели в салоне автомобиля, запертые в железной коробке, и воздух между нами, казалось, можно было резать ножом — густой, пропитанный невысказанным дерьмом и привкусом соли. Я не смотрел на него. Он не смотрел на меня. Мы оба изучали проплывающие за окном серые пейзажи с таким фанатичным интересом, будто в них скрывался смысл жизни, хотя на деле там была лишь пустота, идеально отражавшая то, что творилось у меня в груди. На брифинге всё стало только хуже. Мы заняли места в противоположных концах кабинета, как два боксера после двенадцатого раунда, которые ненавидят друг друга, но слишком истощены, чтобы нанести последний удар. Я сел у окна, вперившись взглядом в солнечность этого дня, стараясь не слышать его рваного, прерывистого дыхания. Но я слышал. Каждое чёртово минорное сопение. Я время от времени бросал на него короткие, вороватые взгляды, словно проверяя, не рассыпался ли он окончательно. Его правая нога бешено подпрыгивала — мелкая, нервная дрожь, выдававшая его с потрохами. Ландо пытался унять её, с силой вцепившись пальцами в собственное колено, сжимая ткань брюк до побелевших костяшек. Жаль, что я ничем не мог ему помочь. Или, вернее, не хотел переступать ту черту, за которой моя помощь превратилась бы в очередную порцию лживых надежд. Я так зациклился на этой его дрожащей ноге, на этом безмолвном крике тела, что пропустил момент, когда он поднял голову. Наши взгляды столкнулись — лоб в лоб, без тормозов. В этот миг мне показалось, что мы оба сейчас просто сдохнем от этой невыносимой сентиментальности. Глаза у него блестели, и я чувствовал, как у меня самого в горле встает колючий ком. Ландо медленно прикрыл рот рукой, словно сдерживая рвущийся наружу стон, и едва заметно покачал головой. За что ты так со мной? — читалось в каждом его движении. Я слегка наклонил голову, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Мне хотелось еще раз сказать, как мне, блядь, жаль, что я такой сухарь и ублюдок. Я выдохнул это «Прости» так тихо, что звук растворился в гуле кондиционеров, не долетев до него и на метр. Ландо это почувствовал. Он просто отвернулся, закрыл лицо руками, прячась от моего фальшивого сочувствия и снова втянул в себя воздух с таким звуком, будто ему не хватало кислорода. Я посмотрел на него в последний раз — на его поникшие плечи и запутавшиеся кудри — и снова уткнулся в окно. Я ничего не мог сделать. Ни-че-го. Это было похоже на попытку починить болид после лобового удара с помощью скотча и доброго слова. Я не мог ответить ему взаимностью, не мог заставить своё сердце биться в том же безумном ритме, в котором колотилось его. Он хотел «большего», а я... я просто хотел выжить в этом хаосе.

***

Мы долго, мучительно долго не касались темы той ночи. По крайней мере, я молчал. Ландо же, напротив, превратился в тень, которая преследовала меня по всем часовым поясам. Сначала он пытался меня разговорить — это были долгие, путанные монологи в барах или тихие признания в лифтах. Потом всё стало ещё деструктивнее. Он искал меня в отелях во время гоночных уикендов, словно ищейка, почуявшая след. Стук в мою дверь посреди ночи стал привычным саундтреком к моей бессоннице. Он звонил мне, захлёбываясь слезами, неся какую-то чепуху о том, как сильно скучает, как я ему «нужна» — чёрт , он даже в бреду путал местоимения, а я в своей голове путал всё на свете. Я уже сбился со счета, сколько раз я открывал дверь утром, чтобы пойти на брифинг, и натыкался на него. Ландо сидел прямо на ковролине, прислонившись спиной к стене рядом с моим номером. Вид у него был помятый, жалкий и до одури красивый в этом своем саморазрушении. — Какого хрена ты тут делаешь, Ландо? — спрашивал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как лёд, а не как разбитое стекло. — Я просидел тут всю ночь, — отвечал он, поднимая на меня свои красные глаза. Голос у него был хриплый, прокуренный отчаянием. — Я просто хотел быть рядом. Я знал, что это... это самое близкое место к тебе, где мне позволено находиться. Ирония ситуации заключалась в том, что чем ближе он пытался подобраться, тем сильнее я хотел его оттолкнуть. Это выматывало. Я бесчисленное количество раз повторял ему, методично и жестоко: — Тебе нужно перестать так себя мучить. Двигайся дальше. Найди кого-нибудь, кто не будет ломать тебя об колено каждый вечер. Но он был упрямым маленьким засранцем. Он вскакивал, кричал на меня прямо в коридоре, плевав на репутацию и любопытных соседей: — Мне никто не нужен! Слышишь? Ты — единственный, кого я хочу! Единственный, кого я, блядь, люблю, Оскар! Его любовь была как удушающий захват. Я чувствовал, как она сдавливает мне горло, мешая дышать, мешая пилотировать, мешая просто быть собой. В какой-то момент я просто перегорел. Мой предохранитель щёлкнул, и я перестал обращать на это внимание. Его слёзы, его ночные бдения у двери, его крики — всё это превратилось в белый шум. Мне нужно было, чтобы он наконец оставил меня в покое. Даже если для этого мне пришлось бы окончательно его раздавить, стереть в порошок ту надежду, которая еще теплилась в его дурацком, преданном взгляде. Я смотрел на него теперь не как на любовника или друга, а как на досадную помеху. И в глубине души я знал: финал будет кровавым. Я растопчу его чувства так филигранно, что от Ландо Норриса не останется ничего, кроме пустой оболочки. И самое страшное — мне было почти всё равно. Со временем в его глазах что-то окончательно сдохло. Та щенячья преданность, та липкая, удушающая нежность, от которой я задыхался, испарилась, оставив после себя лишь едкий, выжигающий всё на своем пути гнев. Это была ярость раненого зверя, и, честно говоря, я испытал ёбаное облегчение. Наконец-то он перестал караулить меня в гараже, ловя каждый мой вздох, и превращать ковролин у моей двери в своё персональное ложе скорби. Но прежде чем мы окончательно стали друг другу чужими людьми, у нас случился последний акт этого затянувшегося спектакля. Грязный, тяжёлый и искренний в своей ненависти. Я поднимался к себе, выжатый после тестов как лимон, мечтая только о холодном душе и тишине. Я шёл на автопилоте, уткнувшись в телефон, и не заметил, как из-за поворота коридора вынырнул он. Мы столкнулись плечами — жёстко, кость в кость. — Смотри, куда прёшь, придурок, — бросил он, даже не замедляя шага. В его голосе не было и следа былой мягкости — один голый, неразбавленный яд. Я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает ответная агрессия. Достал карту, приложил к замку и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Пошёл на хрен, Ландо. Я услышал, как его шаги резко оборвались. Секунда тишины — и звук шагов назад, ко мне. — Нет, это ты пошёл на хрен, — выплюнул он мне в затылок. Я закатил глаза так сильно, что стало больно. Боже, дай мне сил не придушить его прямо здесь. — Послушай, Норрис, у меня нет ни времени, ни сил сейчас с тобой лаяться, так что, пожалуйста, просто… избавь меня от своего общества. Я зашёл в номер, пытаясь закрыть дверь, но он нагло ввалился следом, заставляя меня отступить. — Ландо, уходи. Живо. — Нет, — он выдохнул это с таким раздражением, будто я просил его о невозможном одолжении. — Уходи, я сказал! — я уже не скрывал злости. — Я сказал «нет», — отрезал он, и в его взгляде я увидел нечто пугающее. Решимость человека, которому больше нечего терять. — Нам нечего сказать друг другу, Ландо. Чего ты, блять, от меня хочешь? — я скрестил руки на груди, выстраивая между нами невидимую стену. — Я хочу, чтобы ты знал, как сильно я тебя ненавижу, Оскар, — его слова ударили под дых. Я невольно вздрогнул. Где-то в глубине души, под слоями льда и брони, что-то тонко пискнуло от боли. — Как сильно я презираю тебя за то, что ты со мной сделал. За то, во что ты меня превратил. Я почувствовал, как во мне просыпается защитная реакция — та самая холодная, циничная сволочь. — Я не виноват, что ты в меня влюбился, Ландо, — сказал я, глядя, как он до боли стискивает зубы. — Ты что, серьёзно? — Он сделал шаг вперед, вторгаясь в моё личное пространство, обдавая меня жаром своего гнева. — Ты сломал меня, Оскар. Ты методично разбирал меня на части, пока от меня не осталось чёртова пепла! — Ты мог уйти в любой момент, знаешь ли, — сухо ответил я, наблюдая, как его глаза округляются от недоверия. Моя прямолинейность была похожа на хирургический скальпель — точный и безжалостный. — Ты придурок, — прошептал он, и его губы задрожали. — Ты ёбаный, бессердечный мудак, боже мой… — голос начал расти, набирая мощь шторма. — Ты даже не представляешь, как сильно я хотел бросить тебя, Оскар! — заорал он мне в лицо, и я увидел, как на его шее вздулись вены. — Ну, значит, это твоя вина! Мог бы и получше постараться, раз так хотел! — крикнул я в ответ, теряя контроль. — Да пошел нахуй!— его крик перешёл в ультразвук. Я развернулся к нему спиной, не в силах больше выносить этот свет его боли и с силой провел руками по лицу. — Ты хуже всех! — летело мне в спину. — Ненавижу тебя! Каждой клеткой ненавижу! Я резко развернулся на пятках, мои глаза горели тёмным пламенем: — И что я, по-твоему, должен с этим делать?! Я ничего не могу с этим поделать, понимаешь ты это своим куриным мозгом или нет?! — Ты разрушил мою жизнь! — Ландо тыкал в себя пальцем, почти задыхаясь от ярости и подступающих слёз. — Ты погубил во мне всё живое! Из-за тебя я возненавидел себя за то, что вообще посмел тебя любить! Я издал короткий, нервный смешок, больше похожий на лай: — И в чем же моя грёбаная вина, Ландо?! — я выкрикнул это почти с издёвкой. — Ты ни разу, слышишь, ни единого раза ты не сказал, что любишь меня, за всё то время, что мы трахались! Так откуда, чёрт возьми, мне было знать о твоих высоких чувствах?! Но как только ты открыл рот и сказал, что я причиняю тебе боль, я ушёл! — я ткнул в него пальцем. — Это ты возвращался! Снова, и снова, и снова, как побитая собака! — Я возвращался, потому что любил тебя, Оскар! — его голос сорвался, глаза стали мокрыми, и это было чертовски красиво и невыносимо одновременно. — А ты... ты, всегда меня игнорировал! Ты смотрел сквозь меня, как на пустое место! — А что я, блядь, должен был делать?! — мой крик эхом отразился от стен номера. — Утешать тебя? Гладить по головке? Как?! Сказать, что я тоже тебя любил? Наврать тебе в лицо, чтобы тебе стало легче? Трахаться с тобой из жалости?! Скажи мне, Ландо, скажи прямо сейчас — какого хрена ты от меня хотел?! Он замер, его грудь тяжело вздымалась. — Ты мог бы хотя бы поговорить со мной… по-человечески. Но ты этого не сделал. Ты просто закрылся в своей ледяной башне. — Ну, это же пиздеж, Ландо, не так ли? — я понизил голос до опасного, вкрадчивого баритона. — Сначала я пытался. Я сотни раз говорил тебе: «Двигайся дальше, забудь меня, найди другого». Но ты меня не слушал. Ты слышал только то, что хотел. Поэтому я начал тебя игнорировать. И если бы я этого не сделал, мы бы снова оказались в той же петле, в той же постели, и ты бы снова рыдал у меня на плече. Ты сам это знаешь. Я сделал паузу, глядя, как он буквально уменьшается в размерах под тяжестью моих слов. — То есть ты игнорировал меня ради моего же блага? — он издал сухой, мёртвый смешок. — Вау… просто охренеть какой благодетель. Видишь, в этом и вся твоя проблема, Оскар. Ты считаешь себя таким крутым, таким правильным, таким выше всего этого… — Это не так, — перебил я его, чувствуя, как финал нашей истории затягивается на его шее невидимой петлей. — Дай мне договорить, — грубо оборвал он, и в его голосе прорезался металл, которого я раньше не слышал. — Ты думаешь, что ты такой охрененно крутой? Что ты всегда поступаешь правильно, всегда делаешь верный выбор, носишь этот нимб безупречного профессионала... Но на самом деле это не так. Ты просто эгоистичный придурок, Оскар. Ты думаешь только о себе, о своем комфорте и своей грёбаной безопасности. Ты – жалкий трус. Он слегка запыхался, грудь под тонкой тканью футболки ходила ходуном. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сковывает вечная мерзлота. — Ладно, думай обо мне что хочешь, — я безразлично пожал плечами, хотя под кожей чесалось желание ударить кулаком в стену. — Мне плевать на твое мнение, Ландо. Я просто не понимаю, почему ты всё еще торчишь здесь, если я такая мразь. Он просто смотрел на меня. Тишина в номере стала вязкой, как патока. И я с тошнотворным, неохотным осознанием понял, что по-прежнему считаю его лицо самым красивым на свете. Даже сейчас, когда оно было искажено гримасой боли, когда глаза покраснели от невыплаканных слёз – он был чертовски идеален. Мой личный сорт извращенной эстетики. — Потому что… — он замялся, его решимость на секунду дала трещину. — Я хотел сказать тебе, что… — Да, я знаю, как сильно ты меня ненавидишь! Боже, Ландо, я всё понял! — я раздраженно запрокинул голову, глядя в потолок, словно там был написан сценарий нашего побега из этого ада. — Думаю, ты тоже расставил все точки, так что иди. Тебе здесь не место. Нам вообще нельзя находиться в одной комнате, это кончается катастрофой. Я направился к двери, намереваясь выставить его вон, но его шёпот пригвоздил меня к месту. — Ты тогда был совсем другим, Оскар. Что с тобой случилось? — Он смотрел на меня так, будто пытался отыскать в моих глазах того человека, которым я никогда не был. — Та ночь, Оскар… она была особенной. Я знаю, я чертовски уверен, что ты тоже это чувствовал. Я опустил глаза, не в силах выносить этот прожектор его надежды. — Ландо, просто уходи, пожалуйста, — прошептал я. Сил играть роль бесчувственного робота почти не осталось. — Мы не просто переспали, Оскар! — он наступал, его голос дрожал от праведного гнева. — Это было нечто большее. Намного большее. Я знаю... я чувствую это каждой клеткой! Скажи мне правду. Скажи, что ты тоже что-то почувствовал той ночью. Я медленно покачал головкой, чувствуя себя палачом на эшафоте. — Я просто стараюсь больше не причинять тебе боль, Ландо. По крайней мере, позволь мне проявить эту милость. — Мне нужно, чтобы ты сказал, что почувствовал! Потому что я знаю — это было! — он сделал шаг ко мне, почти касаясь моей груди. — То есть ты хочешь, чтобы я тебе солгал? — я вскинул на него взгляд, полный ледяного цинизма. — Этого ты хочешь? Думаешь, если я выдавлю из себя фальшивое признание, тебе станет легче дышать? — Может быть, — едва слышно прошептал он. — Да ради всего святого, Ландо, это просто жалко! — я не выдержал, переходя на крик. — Ты сейчас выглядишь как побитый щенок, выпрашивающий кость. Это унизительно. Он смотрел на меня и по его щекам снова потекли слёзы. Он даже не пытался их скрыть. — Я знаю, — пробормотал он, размазывая влагу по лицу. — Всё было совсем по-другому, Ландо, — я решил добить его, чтобы он больше никогда не смог подняться. — Да, я помню ту ночь. Но это не была любовь. Мне чертовски жаль, если ты нарисовал себе иную картинку, но это была не любовь. Я сам не был в этом уверен. Каждое моё слово было ложью, призванной спасти его от меня самого, но эта неуверенность только делала меня жёстче. — Мне нужно, чтобы ты прямо сейчас сказал, что ты всё понял, Ландо. — Я понял, — его голос превратился в тонкую нить. — Нет, скажи это вслух. Скажи: «Оскар меня не любит», — я настаивал, глядя ему прямо в душу, выжигая там всё до основания. Это было жестоко. Это было бесчеловечно. Но это был единственный способ. — Ты… — он судорожно вздохнул, его плечи поникли. — Ты меня не любишь. — Я не люблю тебя, Ландо, — повторил я, чеканя каждое слово, как приговор. Я подошёл к двери и распахнул её настежь. — Уходи. Пожалуйста. Я больше не могу на тебя смотреть. — Я тебе когда-нибудь был небезразличен... хоть немного? — он застыл в проёме, глядя на меня с какой-то запредельной, нечеловеческой надеждой. — Это был просто секс, Ландо. Хороший, качественный секс. Ничего более. — Просто секс... — выдохнул он, и его лицо превратилось в маску скорби. — Ты такой жестокий, Оскар. Ты просто монстр. — Не смей так со мной поступать! — я сорвался, ударив ладонью по двери так, что грохот разнесся по всему этажу. — Я сказал тебе уходить! Проваливай нахрен из моей жизни! Ландо вздрогнул, в его глазах промелькнул настоящий ужас. — Я для тебя никогда ничего не значил... — мёртвым голосом констатировал он. — Ландо, уходи, — я чувствовал, как внутри меня закипает неконтролируемая ярость, смешанная с желанием упасть перед ним на колени. — Исчезни! — Все те слова, что ты говорил мне... — он всхлипнул, закрывая лицо руками. — Уходи! — я отвернулся, не в силах больше созерцать это крушение. — Ты сам меня поцеловал! Ты сам всё начал! Ты обнимал меня так, будто я — твой единственный якорь! Это всё из-за тебя! — его голос сорвался на крик, он сделал несколько шагов ко мне, пытаясь достучаться. Я снова захлопнул дверь, отрезая нас от мира. — Не смей, блять, вешать это на меня! — заорал я. — Но это правда! Это всё ты! — рыдал он. Я начал нервно мерить комнату шагами, зарываясь пальцами в волосы, чувствуя, как реальность трещит по швам. — С меня хватит, Ландо. Хватит этого цирка! — Ты не просто трахал меня! Я знаю это! Скажи мне правду! Пожалуйста! — Заткнись! Заткнись и вали отсюда! — я подлетел к нему, вцепился мёртвой хваткой в его предплечье и потащил к выходу. Он брыкался, пытался вырваться, его пальцы впивались в мои руки. — Отпусти меня! Оскар! — он закричал, ударив меня по руке, но я только крепче сжал пальцы. — Я сказал — убирайся! — я рычал ему в лицо, чувствуя запах его слёз и отчаяния. — Двигайся дальше! Оставь меня в покое! Я сжал его руку так сильно, что он зашипел от боли. — Ты делаешь мне больно... Оскар, прекрати, ради всего святого! — взмолился он, его голос был едва слышен. — Я отпущу тебя, если ты пообещаешь исчезнуть, — прошептал я прямо ему в ухо, обжигая его кожу своим дыханием. — Я не хочу больше видеть твое лицо. Не хочу слышать твой голос. Ты мне осточертел. Понял?! Он смотрел на меня, качая головой, и в этом жесте было столько бессильного упрямства, что мне захотелось выть. Я снова дёрнул его за руку, заставляя смотреть на меня. — Ты так жесток со мной, Оскар... — прошептал он. В комнате повисла тяжёлая, душная пауза. Минута, показавшаяся вечностью. — Ты правда не понимаешь, — сказал я, и мой голос вдруг стал пугающе спокойным. — Ты не понимаешь, как сильно я сожалею о той ночи. Каждый божий день. — Не говори так... — выдохнул он, и его глаза расширились от нового удара. — Я бы отдал всё, Ландо. Всё, что у меня есть, лишь бы вернуться назад и никогда, слышишь, никогда не прикасаться к тебе. Всё это было чертовски неправильно. Ошибка. Грязная, нелепая ошибка. — Это было идеально, — пробормотал он, захлебываясь слезами. — Это было лучшее, что со мной случалось. — Не стоило заходить так далеко, — я покачал головой, чувствуя, как лёд окончательно смыкается над моей головой. — Наш утренний секс... — он продолжал, будто не слыша меня, погружаясь в свои воспоминания, как в омут. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. С тех пор — пустота. Только ты, Оскар. Больше никто. Никогда. Я резко отпустил его руку и отступил на несколько шагов, словно он был прокаженным. — Уходи. Я снова открыл дверь. На этот раз он не сопротивлялся. Его фигура казалась надломленной, он шёл к выходу как старик, потерявший смысл жизни. — Больше никто... — снова прошептал он, проходя мимо. На мгновение его ладонь накрыла мою руку на ручке двери — холодное, невесомое касание. Я тут же отдёрнул руку, как от огня. Я закрыл дверь и прислонился к ней лбом, слушая тишину. — Только ты, Оскар, — донеслось приглушенное всхлипывание из коридора. А потом — шаги. Затихающие, медленные, окончательные. С того дня мы больше никогда не разговаривали.