Там, где кончается память

"Мы снова встретились,

И нас везла машина грузовая.

Влюбились мы — в который раз.

Но ты меня не узнавала.

Ты привезла меня домой.

Любила и любовь давала.

Мы годы прожили с тобой,

Но ты меня не узнавала!"

© Александр Вознесенский - Сон

***

Она падала. Это не было страшно — скорее привычно, как старая пластинка, которую заело на одном и том же месте, и теперь она играет один и тот же фрагмент бесконечно, заставляя сердце сжиматься в предчувствии того, что должно случиться дальше. Темнота обволакивала тело — мягкая, прохладная, почти ласковая, но в самой глубине, там, где кончается падение и начинается пустота, всегда вспыхивал свет. Синий. Не яркий, не режущий глаза, а глубокий, густой, как вечернее небо перед самой ночью, когда солнце уже ушло, но звёзды ещё не зажглись, и мир замирает в ожидании чего-то важного. И дом. Он возникал из этой синевы постепенно — сначала размытый контур, словно проступающий сквозь толщу воды, потом деревянные стены, крашенные в цвет, который невозможно забыть, даже если очень хочешь, даже если память стёрла всё остальное. Резные наличники, крыльцо с двумя ступеньками, чердачное окно, в котором никогда не зажигался свет, но почему-то казалось, что за ним кто-то есть, кто-то, кто тоже ждёт. Яблоня у крыльца, усыпанная белым цветом, хотя в этом сне всегда было лето, и цветы давно должны были осыпаться, превратиться в маленькие зелёные яблоки, но они всё цвели и цвели, как будто время остановилось специально для неё. И мальчик. Он стоял под яблоней и смотрел прямо на неё. Глаза узкие, чуть прищуренные, как у лисицы, которая прислушивается к лесу, и такие тёмные, что казались бездонными, как колодец в сумерках. В них не было страха, только ожидание — спокойное, терпеливое, словно он стоял здесь всегда, все эти годы, и знал, что однажды она вернётся. Имя вертелось на языке, готовое сорваться, такое близкое, такое родное, но стоило раскрыть рот — и воздух превращался в стекло. Тонкое, хрупкое, прозрачное — она видела его губы, видела, как они шевелятся, пытаясь что-то сказать ей в ответ, но стекло не пропускало звук. Она хотела шагнуть к нему — сделать всего один шаг, самый важный в её жизни, — но земля под ногами вдруг исчезла, провалилась, и она снова полетела вниз, в синеву, в пустоту, и мальчик становился всё меньше, всё дальше, пока не превратился в точку, а потом и точка погасла, растворилась в этом бесконечном падении, из которого нет выхода. Алина открыла глаза. Потолок. Белый, с едва заметной трещиной, идущей от люстры к углу — тонкой, извилистой, похожей на высохшую реку на карте. Она знала эту трещину наизусть — вот уже три года, с тех пор как сняла эту квартиру, каждое утро начиналось с того, что она упиралась в неё взглядом, провожала глазами от люстры до угла и обратно, и это стало таким же привычным ритуалом, как первая чашка кофе или звонок будильника. Сердце колотилось где-то в горле — крупно, сильно, почти болезненно, словно пыталось вырваться наружу и убежать от того, что ей только что приснилось. Алина прижала ладонь к груди, пытаясь унять дрожь, которая всё ещё гуляла по телу мелкой рябью, оставляя после себя липкое чувство тревоги. Тот же сон. Синий дом, мальчик, падение. Иногда они менялись местами: сначала падение, потом дом; иногда дом горел, и мальчик стоял в огне, но глаза оставались такими же спокойными, такими же всё понимающими, и от этого становилось ещё страшнее. — Хватит, — сказала она вслух, и голос прозвучал хрипло, чуждо, будто принадлежал не ей, а какой-то другой женщине, которая только что проснулась после долгой болезни. — Это просто сон. Всего лишь сон. Голова отозвалась глухой болью — не резкой, а тянущей, будто кто-то медленно сжимал виски тисками. Алина потёрла лоб, пытаясь разогнать кровь, но боль не уходила, только притаилась где-то за глазами, ожидая удобного момента, чтобы вернуться. «Кофе поможет», — подумала она привычно, хотя где-то в глубине знала, что кофе не поможет, что эта боль поселилась в ней надолго. Алина села, спустив ноги на прохладный паркет, и поёжилась — утром в квартире всегда было зябко, батареи грели едва-едва, а укрываться одеялом с головой она так и не научилась с детства. Тело ныло, будто она и вправду летела куда-то всю ночь, падала, разбивалась и снова взлетала, чтобы упасть опять. Каждая мышца отзывалась тупой болью, словно она не спала, а разгружала вагоны. На тумбочке стояла чашка с остывшим чаем — вчера забыла выпить, зачитавшись какой-то статьёй про Рахманинова перед сном, увлеклась анализом его поздних произведений и так и не заметила, как чай превратился в холодную коричневую жидкость с плёнкой на поверхности. Рядом — фотография в деревянной рамке, потемневшей от времени, с потёртостями по углам. Мать. Снимок пятилетней давности, какой-то семейный праздник — кажется, день рождения тётки, которую Алина видела раз в пять лет и с трудом узнавала на улице. Мать улыбалась в объектив, но улыбка выходила натянутой, дежурной — она всегда улыбалась так, когда чувствовала себя не в своей тарелке, когда приходилось изображать радость, которой не было. Тёмные волосы в небрежном пучке, тонкие губы, глубокие морщины у глаз — она выглядела старше своих лет, будто жизнь выпила из неё все соки, оставив только оболочку. Алина взяла фотографию в руки, провела пальцем по стеклу, стирая несуществующую пыль. Мать смотрела на неё с немым вопросом. Или это только казалось? Может быть, она просто проецировала на этот снимок собственные чувства — вечное чувство вины, которое преследовало её столько, сколько она себя помнила, чувство, что она недостаточно хорошая дочь, недостаточно любящая, недостаточно живая. Они не были близки. Никогда. Алина попыталась вспомнить хоть один момент из детства, когда мать обнимала её просто так, без повода, без необходимости утешить после разбитой коленки или плохой оценки. Ничего. Пустота. Только смутные образы, похожие на старые выцветшие фотографии: мать на кухне, склонившаяся над плитой; мать, встречающая из школы с неизменным вопросом «какие оценки?». Ни тепла, ни ласки, ни доверительных разговоров перед сном. Между ними словно стояла стена — прозрачная, но прочная, как бронированное стекло, которое не разбить, не поцарапать, не сделать в нём даже маленькую трещинку. Алина привыкла. Она даже не пыталась пробить эту стену, потому что не знала, что там, по ту сторону. Может быть, пустота. Такая же, как в её собственной памяти. Такая же, как в этом сне, куда она падает бесконечно. Она поставила фотографию обратно и откинулась на подушку, глядя в потолок. Спать больше не хотелось, но и вставать не было сил. Тело требовало покоя, а мозг — наоборот, лихорадочно перебирал обрывки сна, пытаясь сложить их в осмысленную картинку, как пазл, у которого не хватает половины деталей. Синий дом. Где она могла его видеть? В кино? В журнале? В чьём-то рассказе? Или это место действительно существовало, и она когда-то была там, но память стёрла всё, оставив только цвет стен и форму наличников? Мальчик... Почему его глаза так отчётливо впечатались в память — эти узкие, тёмные глаза, в которых было столько тепла и столько печали одновременно? У неё никогда не было знакомых азиатов. Ни в школе, ни в институте, ни среди коллег-музыкантов. Откуда он взялся в её подсознании? Алина повернула голову к окну. Половина седьмого. За окнами только начинало светать — серый, тягучий рассвет, какой бывает в Москве в конце октября, когда утро не приносит света, а только меняет чёрное небо на свинцовое. Дождь барабанил по стеклу — монотонно, убаюкивающе, создавая ощущение уюта и одновременно тоски, от которой никуда не деться. Сегодня пятница. Репетиция в консерватории, потом встреча с организаторами концерта. Концерт — через месяц. Её сольный концерт в Большом зале — тот самый, о котором она мечтала с пяти лет, ради которого работала сутками, жертвовала личной жизнью, отдыхом, всем, чем только можно было пожертвовать. И сейчас, когда мечта была почти реальностью — билеты продавались, афиши висели по городу, имя печатали в программах, — она почему-то не чувствовала ничего, кроме тяжести в костях и пустоты в груди. Телефон завибрировал, разрывая тишину, — задергался на тумбочке, чуть не упав. На экране высветилось: «Лена». Алина взяла трубку. — Ну что, звезда, — без предисловий начала подруга, и голос её был таким бодрым, таким живым, что Алина невольно поморщилась — Лена принадлежала к тем редким людям, которые просыпаются с улыбкой и готовы свернуть горы в шесть утра. — Я тут мимо афиши шла, кофе покупала в ларьке — и вдруг ты на меня смотришь со столба. Прямо как с иконы, честное слово. Народ уже партер сметает, я зашла на сайт чисто ради интереса, а там уже почти всё раскупили. Ты готова? — Всегда готова, — ответила Алина, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем она себя чувствовала, но получилось плохо — хрипотца после сна никуда не делась. — Ага, слышу я, как ты готова. — Лена мгновенно сменила тон. — Голос как у человека, который всю ночь с призраками чай пил. Опять тот сон? Алина промолчала. Лена умела читать между строк, умела слышать то, что не было сказано вслух, и это было одновременно и даром, и проклятием их дружбы. Они дружили с института, с первого курса, когда поселились в одной комнате в общежитии, и Лена была единственным человеком, которому Алина позволяла приближаться к себе. Не потому, что Лена была какой-то особенной, — просто она не лезла в душу, не задавала лишних вопросов, принимала Алину такой, какая она есть, со всей её пустотой и холодом. С ней было легко молчать, легко не быть той, кого от тебя ждут. — Ладно, не хочешь — не говори, — легко сдалась Лена. — Слушай, я тут вечеринку замутила на субботу. У меня дома. Соберу несколько человек, посидим, вино будет, закуска, музыка. Ты придешь. Без вариантов. — Я подумаю, — сказала Алина, хотя обе знали, что это значит. — Ты всегда так говоришь, а потом сидишь дома и гладишь свой рояль. — Лена вздохнула. — Я тут с одним типом интересным познакомилась на днях, в кафе. Архитектор из Кореи, представляешь? Случайно разговорились — я кофе пролила на рабочий ноутбук, а он меня спас, он просто чудо — жутко обаятельный. Глаза красивые, говорит с акцентом, но так интеллигентно, так вежливо. Пригласила его. Хоть на человека живого посмотришь, а то кроме своего рояля никого не видишь. Алина хотела сказать, что рояль её вполне устраивает, что рояль не задаёт вопросов, не требует близости, не пытается залезть в душу, но промолчала. Лена имела хорошие намерения, даже если они её утомляли. — Хорошо, я приду, — сказала она, просто чтобы отвязаться, чтобы прекратить этот разговор и остаться наконец в тишине. — Честно? — Лена явно не поверила. — Честно. — Ну смотри. Если обманешь — явлюсь с ментами. Давай, до субботы. И высыпайся уже. Призраков гоняй, а то они наглеют. Лена отключилась, и в комнате снова стало тихо — только дождь за окном да далёкий шум просыпающегося города. Алина положила телефон на тумбочку и ещё несколько минут сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене. Она попыталась представить лицо Лены — как та выглядит, когда смеётся, когда злится, когда пьёт кофе и смотрит в окно. Ничего. Картинка расплывалась, как фотография, на которую пролили воду. Алина знала, что Лена — её подруга, знала, что любит её, но не могла увидеть её внутренним взором. Только смутный образ: светлые волосы, быстрые жесты, голос. А глаза? Какого цвета у Лены глаза? Она зажмурилась, пытаясь удержать хоть что-то, но образ ускользал, таял, оставляя после себя только тревогу. Мысли разбегались, как тараканы, стоило попытаться поймать хоть одну. Сон. Опять этот сон. Психолог, которому она отдала пять тысяч за час полгода назад, говорил что-то про вытесненные воспоминания, про детские травмы, про то, что мозг блокирует болезненный опыт, чтобы защитить психику. Алина слушала и думала: а что, если вытеснять нечего? Если там просто пустота? Если она родилась в десять лет, а всё, что было до, — ошибка, чужой сон, который случайно к ней привязался? Она ничего не помнила до десяти лет. Совсем ничего. Алина попыталась — в сотый, в тысячный раз — вызвать в памяти хоть какой-то образ. Первый класс. Подружки в песочнице. День рождения с тортом и свечками. Мамины руки. Ничего. Чёрная пустота, в которую она проваливалась, стоило приблизиться к этой границе. Ни звуков, ни запахов, ни лиц — только темнота. Первое воспоминание — больничная палата. Белый потолок с люминесцентной лампой, которая гудела ровно и монотонно, этот звук въелся в память навсегда. Мать, склонившаяся над кроватью, и её голос: «Ты упала, доченька, но теперь всё будет хорошо». Алине было десять. Она лежала с сотрясением мозга и множественными ушибами. Как она туда попала, почему упала, откуда взялись синяки — ничего не сохранилось. Врачи говорили: память может вернуться со временем. Надо ждать, набираться терпения. Но время шло, и ничего не возвращалось. Год, два, пять, десять лет — пустота не заполнялась, не становилась меньше, не обретала очертаний. А потом мать просто перестала об этом говорить, и Алина перестала спрашивать. Зачем спрашивать, если ответа нет? Зачем копаться в прошлом, если оно всё равно не хочет открываться? Она откинула одеяло и встала. Пора было начинать день. Горячая вода немного привела в чувство. Душ расслабил мышцы, смыл остатки сна, но тяжёлый осадок никуда не делся — он остался где-то внутри, под рёбрами, холодным комком. Стоя под струями, закрыв глаза, Алина снова увидела его — мальчика. Глаза. Почему она не может разглядеть лицо? Почему не помнит, как его зовут? Он же был важен, она чувствовала это каждой клеткой — он был самым важным человеком в том сне, в той жизни, которую она потеряла. Она открыла глаза и резко выключила воду. Хватит. На кухне она включила кофемашину — та заурчала, зашипела, наполняя комнату запахом свежего кофе, единственным запахом, который всегда её успокаивал, — и подошла к окну. Москва просыпалась: зажглись огни в соседнем доме, проехала первая машина, разрезая лужи, где-то залаяла собака, захлопали двери подъездов. Обычное утро обычного города, который никогда не спит по-настоящему, только притворяется. Где-то там, в этой серости, в этом бесконечном движении, жили миллионы людей, у которых были нормальные сны, нормальные родители, нормальное прошлое, и они даже не подозревали, как им повезло. Алина вдруг почувствовала острый укол зависти — такой сильный, что пришлось схватиться за подоконник. Кофе был готов. Пальцы, сжимавшие чашку, вдруг дрогнули — мелкая, едва заметная дрожь, которую Алина заметила только потому, что кофе чуть не выплеснулся через край. Она поставила чашку на стол и посмотрела на свои руки. Левая — нормально. Правая — кончики пальцев онемели, будто их на мгновение обкололи новокаином. Алина сжала и разжала кулак несколько раз. Чувствительность возвращалась медленно, неохотно, оставляя после себя лёгкое покалывание, как после того, как отсидишь ногу. — Это просто неудобно спала, — сказала она вслух, но голос прозвучал неуверенно. Она налила себе чашку, села за стол и уставилась в одну точку. За окном дождь усилился. Капли барабанили по стеклу, стекали вниз мутными дорожками, и Алина смотрела на них и думала о том, что вот так же стекает в никуда её жизнь. День за днём, год за годом. Музыка, концерты, пустая квартира, вечные кошмары. И никакого просвета. На столе, кроме чашки, лежала стопка нот, которые она просматривала вчера вечером, пара счетов за квартиру, которые давно пора было оплатить, и одинокая сережка, которую она потеряла неделю назад и теперь даже не помнила, когда успела найти. Алина повертела её в пальцах, рассматривая — простой металл, никаких камней, — и сунула в ящик стола, где уже валялось с десяток таких же одиночек. Дождь всё не прекращался. Она допила кофе, убрала чашку в мойку и пошла одеваться. И тут сверху донёсся звук пианино. Кто-то играл «К Элизе» — играл отвратительно, сбиваясь, фальшивя, спотыкаясь на каждом переходе, будто пальцы не слушались, будто ноты были написаны на незнакомом языке. Алина замерла, прислушиваясь. Соседка сверху, та самая, с седьмого этажа, которая купила пианино для дочки месяц назад, теперь мучила инструмент каждое утро. Обычно Алина не обращала внимания, умела отключаться от посторонних звуков, но сегодня каждый фальшивый звук врезался в виски, как гвоздь, напоминая о чём-то, о чём она не хотела помнить. Она стиснула зубы и продолжила одеваться. В прихожей Алина остановилась перед зеркалом. Из отражения на неё смотрела женщина с правильными чертами лица — тонкий нос, высокие скулы, тёмные волосы, забранные в строгий пучок, и карие глаза, в которых застыла вечная настороженность, будто она ждала удара оттуда, откуда его не могло быть. Красивая? Наверное. Мужчины обращали внимание, знакомились на концертах, приглашали в рестораны, но отношения никогда не длились дольше пары месяцев. Алина сама их обрывала, стоило партнёру приблизиться слишком близко, попытаться заглянуть внутрь. Пугала не близость — пугало, что он увидит пустоту. Увидит и отвернётся, как все. Она взяла сумку, ключи, телефон. На вешалке, как всегда, висело мамино старое пальто — тёмно-синее, драповое, с потёртыми локтями, которое Алина всё никак не могла выкинуть. Оно висело уже два года, с тех пор как мать приезжала в Москву и забыла его, уехала в своей обычной спешке, оставив после себя только эту вещь и чувство недосказанности. Алина сняла пальто с вешалки, посмотрела на него, вдохнула запах — мамины духи всё ещё держались, едва уловимо, — потом аккуратно повесила обратно. Вышла за дверь. В лифте она поймала своё отражение в зеркальной двери — уставшие глаза, тени под ними, бледная кожа. Надо было выспаться, но этот сон... Этот сон высасывал из неё все силы, оставляя только дрожь в руках и желание спрятаться под одеяло и никогда не вылезать. Лифт лязгнул, остановился, двери открылись. В подъезде пахло сыростью и кошками — вечная проблема, дворник вечно забывал закрывать подвал, и запах поднимался на первые этажи, смешиваясь с запахом мокрых стен. Алина вышла на улицу и сразу попала под мелкий, противный дождь, который тут же начал забираться за воротник. У подъезда, на скамейке, сидел рыжий кот. Алина видела его здесь часто — он жил в подвале, грелся на солнце, когда оно появлялось, и никого не боялся. Сейчас он сидел под дождём, нахохлившись, и смотрел на неё с тем особенным кошачьим выражением, которое невозможно расшифровать. Алина остановилась на секунду. В голове мелькнула мысль: «Хоть у него есть свобода». Она порылась в сумке, нашла крекер (несладкий, просто хлебец), разломила пополам и положила на край скамейки. Кот спрыгнул, подошёл, обнюхал, принялся есть. Алина смотрела на него и думала о том, что это существо живёт сегодняшним днём, не помнит прошлого и не боится будущего. — Счастливый, — сказала она тихо и пошла дальше. — Алиночка! Доброе утро! Голос принадлежал соседке с третьего этажа, бабе Нине, которая выгуливала своего вечно трясущегося мопса. Мопс натянул поводок и принялся обнюхивать колесо припаркованной машины, чихая от дождя. — Доброе, — коротко ответила Алина, пытаясь проскочить мимо, сделать вид, что очень спешит. — А я слышала, у тебя концерт скоро! — Баба Нина, не обращая внимания на явное нежелание разговаривать, пристроилась рядом, мопс засеменил следом, цокая когтями по асфальту. — По телевизору объявляли, в новостях показывали! Ты теперь звезда, поди, совсем нас, простых смертных, замечать перестанешь? — Нет, что вы, — Алина прибавила шаг, надеясь, что баба Нина не сможет идти так быстро. — Извините, я очень спешу. — Спешит она... — донеслось вслед, когда она уже свернула за угол. — Молодёжь пошла, слова доброго не скажут, только и знают — спешу, спешу. А куда спешить-то? Всё равно все там будем. Алина выдохнула, только когда скрылась из виду. Мелочь, а настроение упало ещё на градус. Она шла к метро привычным маршрутом — мимо круглосуточного магазина, мимо вечно закрытой парикмахерской, мимо остановки, где уже толпился народ, — когда заметила на углу мужчину с сигаретой. Он стоял, прислонившись к стене, курил, глядя куда-то в серое небо, и дым поднимался вверх, смешиваясь с дождём. Обычный, ничем не примечательный мужчина — серое пальто, тёмные волосы, усталое лицо. Но когда Алина поравнялась с ним, он перевёл взгляд на неё. Просто посмотрел. Без интереса, без наглости, без того особого мужского взгляда, который она привыкла ловить на себе, — просто скользнул глазами по лицу, задержался на секунду и снова уставился в небо. Алина ускорила шаг. Дурацкое утро. Дурацкий дождь. Дурацкое чувство, что за ней кто-то следит. На углу, прямо у выхода из метро, она заметила знакомую вывеску — «Копицентр». Алина вспомнила: организаторы просили зайти, проверить, как напечатали программки, чтобы не было ошибок, чтобы её фамилию написали правильно, чтобы фотография была удачной. Она толкнула дверь, звякнул колокольчик — старый, ещё советский, с потёртым язычком. Внутри пахло краской и бумагой — тем особенным запахом типографии, который она любила с детства, когда отец иногда брал её на работу. За стойкой скучала девушка с ярко-розовыми волосами и пирсингом в брови, листая что-то в телефоне. — Алина Витальевна? — оживилась она, увидев посетительницу. — Я как раз хотела звонить. Ваш заказ готов. Она выложила на стойку стопку программок — пахнущих свежей краской, гладких на ощупь. Алина взяла верхнюю, пробежала глазами: «Сольный концерт Алины Сиверс. В программе — Рахманинов, Шопен, Чайковский. Партия второго рояля — Антон Крылов». Всё правильно. На обложке — её фотография, та самая, с прошлой фотосессии, где она в чёрном платье сидит за роялем и смотрит куда-то вдаль. Она смотрела с глянцевой бумаги чужая — красивая, чуть уставшая, чуть отстранённая, словно и не она вовсе. — Всё хорошо? — спросила девушка, с любопытством разглядывая её. — Да, спасибо. Всё отлично. Алина забрала программки, сунула в сумку и вышла обратно под дождь. Метро было душно, пахло мокрой одеждой, резиной от поручней и чем-то сладковатым — то ли духами, то ли жвачкой. Алина прислонилась к двери вагона и смотрела, как за стеклом мелькают туннели, чёрные стены, редкие огни. Рядом парень в наушниках отбивал ритм ногой, закрыв глаза, напротив — женщина с заспанным ребёнком, ребёнок крутил в руках игрушечную машинку и гудел, изображая мотор. Поезд качнуло, и вдруг — на секунду, на долю секунды — Алине показалось, что в отражении стекла, там, где мелькали лица пассажиров, она увидела его. Мальчика. Те же узкие глаза, тот же взгляд, полный ожидания. Сердце пропустило удар, остановилось, а потом забилось в бешеном ритме. Она резко обернулась. Никого. Просто мужчина в сером пальто читал книгу, не поднимая головы, просто женщина с коляской дремала в углу, просто подростки смеялись над видео в телефоне, показывая друг другу экран. Никого. Алина выдохнула, чувствуя, как дрожат руки. Показалось. Конечно, показалось. Просто нервы, просто недосып, просто этот дурацкий сон, который преследует её годами. Поезд подъезжал к нужной станции. Алина вышла на платформу и смешалась с толпой — люди обтекали её потоком, не замечая, как она не замечала их. Она любила это чувство анонимности: быть одной в толпе, быть невидимой, растворённой в этом бесконечном человеческом море. Тогда пустота внутри казалась меньше, не такой давящей. Алина поднялась по эскалатору, глядя, как приближается свет, прошла через турникеты, вышла на улицу. До консерватории — пять минут пешком, через сквер, мимо памятника Чайковскому, мимо вечно спешащих студентов. Она шла и думала о том, что завтра суббота. Вечеринка у Лены. Этот корейский архитектор, о котором подруга говорила с таким воодушевлением, таким предвкушением... Алина представила его на секунду — смуглое лицо, узкие глаза, вежливая улыбка, — и тут же отогнала мысль. Какая разница. Очередной мужчина, который через месяц перестанет существовать, растворится в памяти, как все остальные. Она свернула во двор консерватории. Старое здание встречало её привычной тишиной, привычным величием, привычным запахом дерева и пыли, который ни с чем не перепутать. И вдруг — странное ощущение. Алина остановилась. Сердце снова забилось быстрее. Ей показалось, что кто-то смотрит на неё. Физическое, почти осязаемое чувство — взгляд в спину, между лопаток, тяжёлый и тёплый одновременно. Она резко обернулась. Двор был пуст. Только мокрые скамейки, голые деревья, дрожащие под дождём, лужи, в которых отражалось серое небо, да воробьи, купающиеся в одной из них. Никого. Алина постояла секунду, прислушиваясь к себе. Ощущение не проходило. Оно висело в воздухе, как перед грозой, как перед чем-то неизбежным, что должно случиться. — Дура, — сказала она себе под нос. — Нервы. Концерт. Переутомление. Она толкнула тяжёлую дверь и вошла внутрь. Тёплый воздух консерватории обнял её, пахнув деревом, воском и музыкой. Но она не видела. Там, за углом, у старого тополя, стоял человек. Он не прятался — просто стоял, смотрел ей вслед, не замечая дождя, который стекал по его лицу, по плечам, по рукам. Высокий, в тёмном пальто, с глазами, в которых застыло столько боли и надежды, сколько может вместить только человеческое сердце. Она скрылась за дверью. Он ещё постоял несколько секунд, глядя на закрывшуюся дверь, на окна, за которыми она сейчас шла по коридору, потом медленно развернулся и пошёл прочь, растворившись в серой пелене дождя. Он ждал двадцать лет. Подождёт ещё немного.