Там, где кончается память

"...Ты будишь чувства тайно-спящие, И знаю, не затмит слеза Твои куда-то прочь глядящие, Твои неверные глаза.

Не знаю, хочешь ли ты радости, Уста к устам, прильнуть ко мне, Но я не знаю высшей сладости, Как быть с тобой наедине.

Не знаю, смерть ли ты нежданная Иль нерожденная звезда, Но буду ждать тебя, желанная, Я буду ждать тебя всегда."

© Константин Бальмонт - Я буду ждать.

***

      *** Консерватория пахнет деревом и пылью. Этим особенным запахом, который не спутаешь ни с чем, — старые стены, паркет, рояли, вековая история, въевшаяся в каждую щель. Алина любит приходить сюда рано утром, когда коридоры ещё пустые, а в классах не началась обычная суета. Сейчас, готовясь к концерту, она особенно дорожит этими тихими часами. Она поднимается по широкой лестнице на третий этаж. Ступени стёрты миллионами шагов — студенты, профессора, гении и те, кто так и не стал гением, все оставили здесь свой след. Скоро и она оставит. Если, конечно, не провалится. На стенах портреты — Чайковский смотрит сурово, Рахманинов задумчиво. Алина ловит себя на мысли, что Рахманинов сегодня особенно пристально на неё смотрит. Будто спрашивает: готова ли ты? Вытянешь ли? Она отводит взгляд и идёт дальше. В конце коридора тридцать седьмая аудитория. Её любимая. Ещё с тех времён, когда она сама здесь училась. Алина толкает дверь и входит. Большое окно во всю стену выходит во внутренний двор, где растут старые липы. Сейчас, в конце октября, их ветви стоят голые, мокрые от дождя. Рояль «Steinway» на своём месте, чёрный лак поблёскивает в утреннем свете. Крышка поднята — значит, кто-то уже играл. Антон сидит за роялем, перебирает клавиши — просто так, без цели. Пальцы скользят, выуживая обрывки мелодий. Сначала что-то из Моцарта, потом вдруг джазовый аккорд, потом снова классика. Он всегда так делает, когда думает о чём-то своём. Сегодня он думает о Кате — дочь вчера полчаса ревела над прописями, потому что у неё не получалась буква «р». Он сидел рядом, водил её рукой, придумывал дурацкие стишки про эту «р», пока она не засмеялась. А потом вспомнил, как Алина когда-то учила Катю лепить снеговика во дворе — Катя тогда впервые назвала её «Аля», и Алина смутилась, но было видно, как ей приятно. При её появлении он поднимает голову, и лицо его светлеет. Вот так просто — светлеет. Будто солнце выглянуло из-за туч. — Привет, — говорит он. — Ты рано. — Я всегда рано. — Ну да. — Он усмехается. — Просто подумал, может, не выспалась. Выглядишь уставшей. — Спасибо. — Прости. — Он трёт ладонью затылок. — Я не то хотел сказать. Ты выглядишь... красиво. Всегда красиво. Просто усталой тоже. Ты как вообще? Волнуешься? — Есть немного. — Это нормально. Перед дебютом все волнуются. Даже Горовиц, говорят, трясся перед выходом. — Я не Горовиц. — Ты Алина. Это не хуже. Она садится за второй рояль, проводит пальцами по клавишам. Холодные, гладкие, родные. — Давай прогоним этюды? — предлагает Антон. — Ор. 39, ми-бемоль минор? — Давай. Они играют. Этюд-картина № 5 — тот самый, траурный, с тяжёлыми аккордами, похожими на удары колокола. На середине этюда, на особенно тяжёлом аккорде, Алина вдруг почувствовала, что комната качнулась. Совсем чуть-чуть — будто кто-то толкнул рояль, будто пол под ногами поехал в сторону. Она сбилась на долю секунды, пальцы дрогнули, но тут же нашли нужные клавиши. Антон, кажется, даже не заметил. Алина заставила себя дышать ровно и продолжила играть, но внутри всё похолодело. «Просто не выспалась», — подумала она привычно, хотя знала, что это не так. Они доигрывают до конца. Последний аккорд повисает в воздухе и медленно тает, как дым. — Хорошо, — говорит Антон. — Очень хорошо. Во второй части чуть резковато входишь, но в целом хорошо. — Знаю. Я поработаю. — Ты много работаешь. — Он смотрит на неё внимательно. — Ты уже неделю ходишь сама не своя. Лена звонит, переживает. — Лена много говорит. — Она волнуется. — Он делает паузу. — Тринадцать лет мы знакомы, Алин. Тринадцать. Я помню тебя с тринадцати лет. Помню, как ты в музыкалке играла этюды и злилась, если что-то не получалось. Помню, как мы на конкурс в Питер ездили, и ты потеряла билет на поезд. Я научился читать тебя по движению бровей. И сейчас я вижу: дело не только в концерте. Алина отворачивается к окну. За стеклом моросит дождь. Капли стекают по стеклу мутными дорожками, собираются в ручейки, бегут вниз. Липы за окном стоят голые, мокрые, октябрь уже раздел их донага. — Всё в порядке, — говорит она в стекло. — Не ври. Она молчит. Он ждёт. Тишина в классе становится плотной, почти осязаемой. — Тот же сон? — спрашивает Антон тихо. Она кивает. — Синий дом? — Да. — И мальчик? — Да. Антон тяжело вздыхает. Он помнит. Четыре года назад, когда они ещё пытались быть вместе. Ей было двадцать два, ему двадцать шесть, и они оба думали, что у них всё впереди. Она проснулась тогда в его квартире — вся холодная, дрожащая, в липком поту. Он прижимал её к себе, гладил по спине, шептал что-то глупое, успокаивающее. А потом она рассказала. Всё. И про пустоту в памяти, и про больницу, и про сны, которые снятся снова и снова, как заезженная пластинка. — Чаще стал? — спрашивает он. — Каждую ночь. — Алин... — Что? Он смотрит на неё, и в глазах его столько боли, будто это ему снятся кошмары. Будто это он просыпается в холодном поту и не знает, кто он и откуда. Но он знает, кто он. Он — отец. И это единственное, что удерживает его на краю. — Может, стоит сходить к психологу? Сейчас, перед концертом... тебе нельзя растрачивать себя на это. — Ходила. Полгода назад. — Алина усмехается, но усмешка выходит кривой, невесёлой. — Сказала — память может вернуться, когда психика будет готова. Или не вернуться никогда. — И всё? — А что ещё? Она предлагала копать глубже. Гипноз там, регрессию, всю эту ерунду. Я сказала — спасибо, не надо. — Почему? — Потому что страшно. Она говорит это и чувствует, как слова повисают в воздухе. Страшно. Такое простое слово, такое детское. А внутри за ним — бездна. — Страшно узнать? — спрашивает Антон. — Страшно узнать, что там ничего нет. Что я просто пустая. Что не было никакой травмы, никакого ужасного события. Просто... пустота. С рождения. — Алин. — Он встаёт, подходит к ней. Берёт за руку. Осторожно, будто боится спугнуть. Его ладонь тёплая, сухая, пальцы чуть шершавые от струн — он же ещё и на гитаре играет, когда никто не видит. — Ты не пустая. — Ты просто привык. — Я просто вижу. — Он сжимает её пальцы. — Я помню тебя с одиннадцати лет. Помню, как ты в музыкалке играла этюды Черни и злилась, что не получается. Помню, как мы на конкурс в Питер ездили, и ты потеряла билет и ревела в кассовом зале, пока я не нашёл его в твоём же рюкзаке. Помню, как ты плакала, когда твоя бабушка умерла. Ты никогда не была пустой. Ты просто боишься пустить кого-то внутрь. Алина смотрит на их руки. Его пальцы сжимают её запястье, и она чувствует, как пульсирует кровь у него под кожей. Ритмично, сильно, живо. Живой человек. Живой, тёплый, настоящий. Рядом. Всегда рядом. — Помнишь, — тихо говорит Антон, — ты тогда говорила, что боишься, что память вернётся и там окажется что-то ужасное? — Помню. — А я сказал, что даже если там ужасное — ты справишься. — Помню. — Я до сих пор так думаю. Алина поднимает на него глаза. В его взгляде столько уверенности, столько веры в неё, что это почти больно. — Ты сильнее, чем думаешь, — говорит он. — Ты всегда была сильной. Ты через месяц играешь в Большом зале. Одна. С программой, которая любому профи сломает пальцы. Ты справишься. И с этим справишься. — Откуда ты знаешь? — Потому что я видел. Когда ты играешь, когда забываешь, что на тебя смотрят, когда ты просто есть — ты светишься. И в этом свете нет пустоты. Алина отводит взгляд. Ей хочется провалиться сквозь землю, сквозь этот старый паркет, сквозь фундамент консерватории. Туда, в подвал, где темно и сыро, и никто не найдёт. — Давай дальше, — говорит она, высвобождая руку. — Сонату. — Алин... — Сонату, Антон. У нас мало времени. Он смотрит на неё долгим взглядом, потом кивает. Возвращается к своему роялю, садится. Они играют Вторую сонату — ту самую, дьявольски сложную, с её каскадами октав и бешеным темпом в финале. Алина играет так, будто от этого зависит её жизнь. Вкладывает всю злость, всю боль, весь страх. Антон едва успевает за ней, но держится. Они не два пианиста — они одно целое, один организм, одно дыхание. Когда отзвучал последний аккорд, в классе повисает тишина. Только дождь за окном и далёкий гул города. — Ну... — говорит Антон. — Если ты так сыграешь на концерте, зал взорвётся. — Я не знаю, как сыграю на концерте. — Сыграешь. Ты готова. — Я боюсь. — Это нормально. Все боятся. Она качает головой. Он не понимает. Она боится не сцены. Она боится, что в самый ответственный момент провалится в пустоту. Что синий дом накроет её прямо на сцене, перед тысячей человек. Что она замрёт, уставившись в клавиши, и не сможет пошевелиться. — Алин, — зовёт Антон. — М-м? — Помнишь, как мы познакомились? Она замирает. В его голосе что-то новое, отчего внутри всё сжимается. — Ты играл «К Элизе», — тихо говорит она. — Сбивался три раза. Я подошла и сказала про аппликатуру. — А ты сказала, что будешь великой пианисткой. — Он улыбается уголком губ. — И я поверил. — Глупости. — Не глупости. Я до сих пор верю. Алина молчит. — Алин, — говорит Антон тихо. — Можно я тебе кое-что скажу? — Что? — Я люблю тебя. Слова повисают в воздухе. Простые, без прикрас. Алина замирает. Внутри всё обрывается. — Я люблю тебя, — повторяет он. — Ты ведь не можешь не знать этого. — Ты прав. — Я пытался забыть. Пытался встречаться с другими. Пытался сделать вид, что мы просто коллеги, просто друзья, просто два человека, которые вместе играют. — Он запинается, подбирает слова. — Но ничего не выходит. — Антон... — Я знаю, что мы уже это проходили. Четыре года назад. — Он смотрит куда-то в сторону, в окно, на мокрые липы. — Я помню каждое твоё слово. «Ты хороший человек, Антон. Ты заслуживаешь кого-то, кто сможет ответить тебе тем же. Я не могу тебе дать то, что тебе нужно». Я помню. Всё помню. Алина молчит. Она действительно это говорила. Четыре года назад, когда он позвал её замуж. Когда они сидели в этом же классе, и за окном тоже шёл дождь. Когда она смотрела на него и понимала, что не может. Не потому что он плохой. Не потому что она его не любит — любит, наверное, но не так. А потому что внутри пустота, и она не знает, как её заполнить, и боялась, что никогда не сможет его полюбить так, как он заслуживает. Так, как он любит её. — Я думал, что справлюсь, — продолжает Антон. — Думал, что если останусь рядом, просто другом, просто кем-то, кто всегда рядом и никогда не исчезнет, то со временем пройдёт. Что я привыкну. Что найдётся кто-то другой. — И не нашёлся? — Нет. — Он качает головой. — Не нашёлся. Потому что я не искал. Потому что всё равно смотрел только на тебя. На всех концертах, на всех вечеринках, в любой компании — я искал тебя глазами. Это как болезнь. Как зависимость. Алина хочет что-то сказать, но слова не идут. Горло сжимается, в глазах защипало. Не плакать. Только не плакать. — Я не жду ответа, — говорит Антон. — Правда. Я просто... устал молчать. Устал делать вид, что ничего нет. Что мы просто друзья. — Мы друзья. — Я знаю. Для тебя — да. — Он улыбается, но улыбка выходит горькой. — Для меня — тоже. Но не только. Никогда не было «только». — Антон... — Всё хорошо. — Он поднимает руки, будто защищаясь, будто она собирается на него напасть. — Я не прошу ничего. Не надеюсь ни на что. Просто хотел, чтобы ты знала. Чтобы не думала, что я рядом просто так. — Я никогда так не думала. — Правда? — Правда. — Алина смотрит на него. Смотрит в его серые глаза, в которых сейчас столько боли, что ей становится физически плохо. — Ты хороший человек. Самый хороший из всех, кого я знаю. — Это не помогает. — Знаю. Они молчат. Дождь за окном усиливается, барабанит по стеклу, по подоконнику. В классе темнеет, будто наступил вечер, хотя только утро. — Ты идёшь завтра к Лене? — спрашивает Антон, меняя тему. Голос его звучит глухо, будто издалека. — Да. Она с утра звонила. — Алина рада сменить тему, вынырнуть из этой тягучей боли. — Говорит, будет какой-то архитектор из Кореи. Познакомилась с ним в кафе. — Мне она тоже звонила. — Антон криво усмехается. — Сказала, что без меня будет скучно и чтобы я обязательно пришёл. — Придёшь? — Не знаю. — Он пожимает плечами. — Наверное. Если ты не против. — Почему я должна быть против? — Ну... — Он замолкает, подбирая слова. — После всего, что я сказал... может, тебе будет некомфортно. — Антон. — Алина смотрит на него. — Ты мой друг. Тринадцать лет. Я не против. — Ладно. — Он выдыхает. — Тогда приду. — Только не ревнуй к архитектору. — Я постараюсь. — Он смотрит на неё, и в глазах его что-то мелькает — может быть надежда, может просто усталость. — У меня Катя. Я не имею права на драму. Алина кивает. Она знает про Катю. Семилетняя девочка с косичками, которая иногда приходит на концерты и сидит в первом ряду, задрав голову. Алина видела её несколько раз — Катя всегда стесняется, прячется за спину отца, но глаза у неё такие же серые, как у Антона, и такие же добрые. Историю Кати Алина знает с самого начала. Ещё до того, как они с Антоном начали встречаться, у него случился короткий роман с девушкой, которая работала в музыкальном магазине. Через несколько месяцев она пришла к нему с животом, сказала, что оставит ребёнка, но растить не собирается. Антон тогда просто пожал плечами: «Бывает. Теперь я отец». С тех пор Катя — центр его вселенной. Няня, школа, кружки, бессонные ночи, когда она болела. Он никогда не жаловался, никогда не просил помощи. Когда они встречались, Алина часто проводила время с Катей. Водила её в зоопарк, читала на ночь сказки, учила собирать пазлы. Катя тогда называла её «Аля» и засыпала только если Алина сидела рядом. После расставания Алина ни разу не видела девочку. Антон не предлагал, а она не просила — решила, что так будет легче. Но иногда, особенно по ночам, она ловит себя на том, что скучает по маленьким рукам, обнимающим её за шею, по шепоту: «Аля, почитай ещё». У него есть жизнь, в которой Алине нет места. И это, наверное, к лучшему. — Плохо стараешься, — говорит она. — Знаю. — Он усмехается. — Ладно. Иди. Отдыхай. Завтра увидимся. — До завтра. Алина выходит в коридор и прикрывает за собой дверь. Прислоняется спиной к холодной стене, закрывает глаза. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он сказал. Снова. Четыре года назад она надеялась, что время вылечит всё. Что он встретит кого-то другого — женщину, которая сможет ответить ему взаимностью, которая будет смотреть на него так, как он смотрит на неё. Которая даст ему то, чего у Алины нет: тепло, уверенность, целостность. И, может быть, станет матерью для Кати. Но он не встретил. Или не искал. Алина трёт лицо ладонями. Кожа горячая, глаза щиплет. Внутри тяжесть и вина. Она не виновата, что не может его полюбить. Не виновата, что внутри пустота. Но от этого не легче. Она идёт к лестнице. Спускается, считая ступени. Двадцать три ступени до второго этажа. Ещё двадцать три до первого. Механически, как робот. В фойе пусто. Только у афиш стоит парень — высокий, худой, в чёрном пальто. Азиат. Он замер перед её портретом, и в его неподвижности есть что-то странное, будто он не просто рассматривает фотографию, а пытается через неё дотянуться до самого человека. Руки опущены, плечи чуть напряжены. Алина замедляет шаг. Что-то кольнуло внутри — смутное беспокойство, будто она вторглась в чужой личный момент. Парень чувствует её взгляд, поворачивается. Их глаза встречаются. У него тёмные, глубокие глаза — и Алину прошивает током. Потому что эти глаза она видела сегодня ночью. И вчера. И каждую ночь последних недель. Те же миндалевидные, тёмные, с этим особенным разрезом — как у мальчика из синего дома. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. — Здравствуйте, — говорит он. Голос тихий, с заметным акцентом, но чистый. — Вы Алина. Пианистка. Это не вопрос. Он знает. Утверждает. Алина не может вымолвить ни слова. Она смотрит в его глаза — и видит мальчика, который смотрит на неё из окна. Того самого, с тоской и отчаянием. — Да, — выдавливает она наконец. Голос чужой, севший. — Меня зовут Ким Тэхён. — Он чуть кланяется, церемонно, как делают в старых фильмах. — Я архитектор. Из Сеула. Пауза. Он смотрит на неё так, будто пытается запомнить каждую черту. Алина хочет отвести взгляд, но не может. Она тонет в этих глазах, и внутри всё холодеет от страха — или от чего-то другого, чему нет названия. — Ваша подруга Лена... — Он запинается, будто слова даются с трудом. — Мы познакомились в кафе. Она сказала, вы будете завтра на вечеринке. И показала вашу афишу. Алина молчит. Где-то на периферии сознания мелькает мысль, что надо ответить, сказать хоть что-то вежливое. Но тело не слушается. Только сердце колотится, и в ушах шумит кровь. — Я решил зайти посмотреть консерваторию, — продолжает он, и в его голосе проскальзывает неуверенность, будто он сам не верит в эту причину. — Красивое место. Очень старое. Очень... с душой. Он обводит взглядом фойе, но тут же возвращается к ней. Не может оторваться. Как и она. — Да, — выдавливает Алина. Губы пересохли. Он замечает её состояние. В его глазах мелькает тревога, смешанная с чем-то ещё — надеждой? болью? Алина не знает. Она вообще ничего не знает об этом человеке. Кроме одного: у него глаза мальчика из её кошмаров. — Не буду мешать. — Он отступает на полшага. — Просто хотел поздороваться. До завтра. Кивает. Ещё раз смотрит на неё — долгим, невыносимо долгим взглядом. Потом резко разворачивается и идёт к выходу. Чёрное пальто мелькает в дверях и исчезает. Алина стоит, не в силах пошевелиться. Сердце колотится где-то в горле. В висках стучит. Она поднесла руку к лицу — пальцы дрожали мелкой противной дрожью. В глазах потемнело на секунду, пришлось опереться о стену. Дождаться, пока пройдёт. «Переволновалась», — сказала она себе. — «Просто переволновалась. Из-за Антона, из-за этого незнакомца, из-за всего сразу». Но внутри уже зарождался страх, с которым она не знала, что делать. Почему у него глаза того мальчика? Почему она не может отдышаться? Это просто совпадение? Просто похожие глаза? Она переводит взгляд на свою афишу. На своё лицо, на свою фамилию огромными буквами. Она не помнит. Но тело помнит. Сердце помнит. И сейчас оно выскакивает из груди от встречи с незнакомцем, у которого глаза — как две капли воды — те самые. Она выходит на улицу. Дождь всё ещё моросит, мелкий, противный, октябрьский. Воздух сырой, холодный. Алина идёт к метро, но мысли далеко. Тэхён. Архитектор из Сеула. С глазами мальчика из её снов. Она пытается убедить себя, что это совпадение. Много ли в мире азиатов с тёмными миндалевидными глазами? Тысячи. Миллионы. Но почему тогда сердце не слушается? Почему внутри всё дрожит? Она думает об Антоне. О его признании. О Кате. О том, что завтра они увидятся на вечеринке — все вместе. Антон, Лена, этот загадочный кореец с глазами из снов. И она сама. В переходе играет уличный музыкант. Парень с гитарой, поёт Высоцкого. Хрипло, надрывно, но искренне. Алина останавливается на секунду, слушает. «И душа моя, словно в скворечнике скворец, Бьётся, мечется... где же конец?..» Она бросает в футляр сто рублей и идёт дальше. К эскалатору, к поезду, к дому. Она не видит, как в окне на третьем этаже стоит Антон и смотрит ей вслед. Он стоит там, где стоял, всё это время. Не двигаясь, почти не дыша. Смотрит, как она идёт по двору, маленькая фигурка в сером пальто, с сумкой через плечо, с папкой для нот под мышкой. Вот она останавливается на секунду, глядя на афиши у входа. Вот идёт дальше. Вот сворачивает за угол и исчезает. Он ещё стоит несколько секунд, глядя на пустой двор, на мокрые липы, на серое небо. Потом медленно отходит от окна. Подходит к роялю. Садится, кладёт руки на клавиши. Телефон вибрирует в кармане. Он достаёт, смотрит на экран: няня. Он сбрасывает звонок, пишет сообщение: «Скоро буду». Потом убирает телефон и кладёт руки на клавиши. Катя иногда спрашивает, почему тётя Алина больше не приходит. Он отвечает, что она очень занята — готовится к концертам, ездит по городам. Катя кивает, но в глазах у неё вопрос, на который у него нет ответа. Однажды она сказала: «Аля обещала научить меня играть "Собачий вальс". Она забыла?» Антон тогда долго сидел в машине, не в силах завести мотор. Начинает играть. Ту самую сюиту Рахманинова, которую они репетируют для концерта. Одну, без неё. Звуки плывут по пустому классу, вытекают в коридор, разносятся по этажу. Никто не слышит. Никому нет дела. Антон играет, закрыв глаза, и перед ним стоит её лицо. То, каким оно было, когда она сказала «до завтра». Спокойное, отстранённое, чужое. Он играет, и пальцы начинают болеть, но он не останавливается. Потому что если остановиться, придётся думать. Придётся чувствовать. А он не хочет. Не может. Лучше играть. Лучше тонуть в музыке, в этом рахманиновском безнадёжном счастье, в этих аккордах, которые говорят то, что словами не скажешь. Он доигрывает до конца. Сидит неподвижно, глядя на клавиши. На них ещё блестят капельки влаги от его пальцев. Телефон снова вибрирует. Няня: «Катя ждёт ужинать». Он смотрит на экран, потом на рояль. Выбор давно сделан. Просто он всё ещё позволяет себе мечтать. — Дурак, — говорит он вслух. — Старый дурак. Голос звучит глухо, неестественно в пустом классе. Он закрывает крышку рояля. Медленно, осторожно, будто прощается. Встаёт, берёт куртку, идёт к двери. На пороге останавливается, оглядывается. Комната, в которой они играли вместе тысячу раз. Окно, в которое она смотрела. Рояль, к которому она прикасалась. — Я буду ждать тебя всегда, — говорит он тихо. И выходит, закрывая за собой дверь. Через полчаса он будет сидеть на кухне, слушать Катины рассказы о школе, смотреть на её кривые палочки в прописях и делать вид, что сегодняшнее утро — просто одно из многих. Что ничего не случилось. Потому что так надо. Потому что есть тот, кто ждёт.

***

Алина приходит домой, в свою маленькую однушку на окраине. Снимает мокрые туфли, вешает пальто. Включает чайник, садится на кухне, смотрит в окно. Вид из её окна — серая панельная стена соседнего дома и кусок неба. Сегодня небо всё такое же серое, как было утром. Как всегда в октябре. Она сидит, пьёт чай, думает. Об Антоне. О том, что он сказал. О том, как им теперь работать вместе. Как играть, если каждое прикосновение к клавишам будет напоминать об этом разговоре. О Тэхёне. О его глазах. О том, что завтра она увидит его снова. О завтрашней вечеринке. Лена будет в своём репертуаре — громкая, весёлая, будет всех знакомить, будет требовать, чтобы Алина улыбалась и была «нормальным человеком». О платье. Что надеть? В шкафу висит черное — купила два года назад, так ни разу и не надела. Всё ждала повода. Может, завтра тот самый повод? Она допивает чай, моет чашку. Идёт в комнату, открывает шкаф, смотрит на платье. Шёлковое, с тонкими бретельками. Совсем не её стиль. Но, может, именно поэтому стоит надеть? Она закрывает шкаф, ложится на диван, закрывает глаза. Сон приходит сразу. Без перехода, без полудрёмы. Синий дом. Она стоит перед ним, и сердце колотится где-то в горле. Дом такой яркий, такой неестественно синий, что режет глаза. Небо над ним тоже синее — густое, чернильное, почти чёрное. Ни облачка. Ни звезды. В окне на втором этаже — мальчик. Он смотрит на неё. Лет одиннадцати, темные волосы, чёрные глаза. Он не кричит, не машет. Просто смотрит. И в этом взгляде столько тоски, столько отчаяния, что Алина хочет закричать. Она делает шаг к дому. Ещё шаг. Ещё. Но подойти не может. Что-то держит. Невидимая стена, прозрачная, но твёрдая. Она бьёт по ней кулаками, но стена не поддаётся. Мальчик смотрит. Молчит. И вдруг открывает рот. — Ты обещала, — говорит он. Голос тихий, но слышно каждое слово. — Не уходи, — говорит Алина. — Я здесь. — Ты обещала вернуться. — Я вернулась. — Нет. — Мальчик качает головой. — Ты не та. Ты не помнишь. — Что не помню? — Всё. — Он отворачивается от окна и исчезает. — Нет! — кричит Алина. — Постой! Вернись! Он отворачивается от окна, и Алина хочет закричать, остановить его. Но мальчик медленно поворачивается обратно. И это уже не мальчик. Тот же взгляд. Те же глаза — тёмные, миндалевидные, глубокие. Но лицо другое. Взрослое. Чужое и до боли знакомое одновременно. Человек из фойе консерватории. Тот, кто смотрел на её портрет так, будто искал кого-то двадцать лет. Он смотрит на неё долго, невыносимо долго. Потом шепчет одними губами: — Я ждал тебя. Алина просыпается. Сердце колотится, рубашка прилипла к спине. В комнате темно, только уличный фонарь светит в окно, отбрасывая на стену жёлтые пятна. — Это просто сон, — шепчет она. — Просто сон. Но в ушах всё ещё звучит голос мальчика: — Ты не та. Ты не помнишь. И голос Тэхёна: — Я ждал тебя. Алина садится на диване, обхватив колени. Руки дрожат. За окном — только дождь и редкие машины. Фонарь мигает, и на миг ей кажется, что в жёлтом свете за стеклом стоит тот мальчик. Смотрит. Ложится, натягивает одеяло до подбородка. В темноте тихо, только сердце стучит слишком громко, слишком быстро. Она знает, что уснёт. И знает, что увидит.